Текст книги "Последнее звено"

Автор книги: Виталий Каплан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Беглый ворон

1

– Ну, еще по сбитеньку? – предложил Буня, оторвавшись от шахматной доски.

– Куда уж больше? Не влезет, – я все-таки решился двинуть ладью. Особой уверенности не было, план мой строился на довольно зыбких основаниях, но уж лучше плохой план, чем никакого, – эту мысль в меня папа вдалбливал с семи лет. Ох и орал же он, когда я шумно радовался съеденной вражеской фигуре – все равно какой, или ревел над своею съеденной пешкой. Кипятился, лез в бутылку, брызгал слюной и, подобно своему тезке Македонскому, ломал стулья – но все же чему-то меня выучил.

Здесь, однако, пришлось переучиваться. Шахматы этого мира во многом походили на наши, но правила все-таки сильно отличались. Слон ходит только на три клетки, ферзь – вообще на одну, никакой рокировки не предусмотрено, зато ладья может прыгать через вражеские фигуры, а еще можно есть свои – но не более трех раз за партию. И доска – девять на девять, потому что двое ферзей. Вдобавок название иное. Не шахматы, а шантаранга.

Буня говорил, что игра эта не то чтобы запрещена, но не одобряется учеными. Дескать, человек, привыкнув самостоятельно рассчитывать ход партии, вообразит, что с такой же легкостью может разобраться и со своей линией, а значит, никакие полисофосы ему не нужны. Прямой удар по ученому карману, усмехался он в густую, изрядно поседевшую бороду.

Вот и сейчас, увидев мой маневр, он точно так же хихикнул – и тут же надолго задумался, запустив пятерню в мощную шевелюру, более смахивающую на львиную гриву. Интересно, а у львов она седеет?

Народ уже расползся на боковую, время-то позднее. Только мы сидели за грубо сколоченным столом, стульями нам служили березовые чурбаки – уцелевшие собратья тех, что полыхали сейчас в железной печке. Дым по трубе выходил на чердак, труба там разделялась на множество тонких рукавов – использовались медные трубки. В итоге дым не столбом валил, а практически незаметно рассеивался. С улицы и не увидишь.

Дом считался нежилым. Бабка Олимпиада, скончавшаяся в прошлом году, была бездетной, прямых наследников не оказалось, зато косвенных – куча. Племянники, дети ее сестры Ариадны. Племянники судились долго и увлеченно. По здешним правилам, для судебного решения требовалась ученая экспертиза – чья линия крепче всего сцепилась с бабкиной и как эта связь может повлиять на линию всего словенского народа. О том, кто и в каких долях должен оплачивать услуги экспертизы, племянники не могли договориться до сих пор.

Вот жилище и пустовало. Но природа не терпит пустоты, и еще с лета здесь обустроились Буня и его команда. Место было удобное: дом стоял на отшибе, ближайшие соседи – метрах в двухстах. С одного края пустырь, оставшийся от какого-то давнего пожарища, с другого – глубокий овраг, поросший крапивой и ежевикой. На всякий случай из подпола прокопали в этот овраг лаз, три месяца трудились. Ну и конспирацию соблюдали – Буня вообще был перестраховщик. Входили в дом и выходили по одному, в сумерках, ставни не открывали. Волхвовского масла на свет-факелы экономный Буня не жалел. «Работа у нас, конечно, во тьме, – пальцы многозначительно почесывали бороду, – но внутри у нас должен быть свет».

Во всяком случае, особо ребята не разбойничали, резать никого не резали. Дать по тыкве строптивой жертве – это да, это могли. Но и то Буня, узнав о таком «зверолюдстве», провинившихся наказывал. Не кулаком – хотя, по словам Толяна, этот невысокий и пожилой дядька с комплекцией гнома был чудовищно силен и однажды поборол известного своей крутостью Олежку Дикого. Очевидно, какого-то местного криминального авторитета. Сам Толян, правда, этого не видел, но рассказам верил свято.

Нет, физические наказания Буня не одобрял, чем-то напоминая тут боярина Волкова. Он наказывал рублем – то бишь гривной. Доля провинившегося сурово уменьшалась, и спорить никто не решался – хотя и ворчали по углам.

А еще Буня не верил в линии.

– Напугать, значит, старичка решил? – хмыкнул он наконец, вынимая руку из бороды. Казалось, будто он лазил туда за правильным решением. И ведь нашел – его левый слон, в силу своей левизны имевший право скакать через вражеские фигуры, перекрыл ладье доступ. Дурацкие все-таки правила, никак не привыкну. Левый слон может одно, правый – другое… Зато, наверное, ближе к жизни.

– Тебя напугаешь, – нахмурился я.

– Знаешь, а ведь пугался, было дело, – ответил он и глотнул из кружки. Сбитень, должно быть, уже остыл, но, увлеченный игрой, Буня этого не замечал.

– Где, в Уголовном Приказе или в Ученом Сыске?

– В Сыске, где же еще… Приказных бояться нечего, они ребята незатейливые. Ну что они могут? Соленой рыбкой накормить и воды не дать или вот будить через каждый час. К этому притерпеться можно…

– Да ты что? – не поверил я. – И все? Неужели не бьют?

Да уж, менты, не распускающие руки, – несомненное достижение этого мира.

– Битье при дознании еще князем Владиславом отменено, – поведал мне Буня. – В одна тысяча девятьсот тридцать восьмом году. «В целях повсеместного смягчения нравов и уравнивания жизнеобразующей линии народа словенского».

– О как! И в чем же там выравнивание? Как это на линию влияет?

Буня испытующе уставился на меня.

– А подумать?

– Чего тут думать? – фыркнул я. – Сыскуны же на государственной службе, значит, если для дела надо подследственного бить, то это все во благо линии народной, значит, сцепки не случится и себе не навредят?

– Ох, Андрюха, ну ты хотя бы на два хода вперед считай, если уж не на три. Своей линии – да, не повредят. А народной? Вот те, кого допрашивают, – они кто? Они – часть народа. Линиями своими в общую вплетены. Как отдельные волоски в женскую косу… Так вот, когда бьют – тогда, знаешь ли, больно бывает. Очень больно… Жуткие страдания человек ощущает. И, по науке, линия его прогибается очень сильно. Примерно так. – Рукой, в которой зажата была моя съеденная пешка, он прочертил в воздухе крутую загогулину. – Ну, и народную за собой тянет. Если посчитать, то весомо выйдет. Пусть и немного нас, ночных людей, а влияние получится сильное.

– Два вопроса, Буня, – озирая незавидное свое положение, сказал я. – Во-первых, разве если человек оторвой стал, то он не оторвался от народной линии? А во-вторых, чем плохо, что народная линия чуток уйдет вниз? Этот спуск – он ведь обеспечит какой-то подъем?

– Тебе бы в панэписту, Андрюха, там бы прослушал систему лекций… А я на пальцах объясню, упрощенно. Начнем с первого. Ты знаешь, что значит объективно и субъективно?

– Ну… – замялся я. То есть примерно догадывался, и на культурологии что-то такое лектор втирал… Но вот рассказывать об этом – о лекциях, институте и вообще Москве – я пока не решался. Уже три недели здесь торчу, с ночными, а в преждепамятной хворобе не сознался. Как-то боязно было, а чего боялся – сам до конца не понимал. Сочтут психом? Тоже вероятно. К «преждепамятным» тут относились, как у нас к шизофреникам. Ну, может, и без страха – но с осторожной и слегка брезгливой жалостью. Зачем мне, чтобы втихаря посмеивались?

Да и все-таки не доверял я Буне на все сто. Я же не наивный Толик. Узнает про то, как глубоко я заинтересован в поисках лазняков, – может выстроить на этом какую-то комбинацию. Хитрый он, Буня. Ко мне вроде относится неплохо, принял в стаю, дал стол и кров… Две гривны, правда, в общак забрал: «А зачем они тебе сейчас?» Но три недели – все-таки маловато. Тем более и сам Буня подозрительный, никому не доверяет полностью. «Жизнь обломала», – сам же не раз говорил. Вдруг он увидит огромную выгоду в том, чтобы сдать меня лазнякам? Те ведь лишились меня, своей «доброты». И, наверное, рады заполучить обратно.

Нет, ну правда, если «а подумать» – получается, что раз лазняки меня сюда из Москвы утащили, значит, зачем-то я им сильно нужен. И если бы приказной спецназ не накрыл тогда их склад – как знать, что сейчас было бы со мной… Ведь, наверное, я дорогой товар… гораздо дороже, чем получалось по расценкам холопьих рядов. Вот меня Дзыга за две гривны взял… а Корсава китайский ножик за полгривны. Что же, я – всего в четыре раза ценнее ножа? Нет, ясное дело, тут какая-то тайна… а где тайна, там и самые неожиданные интересы. Тем более все-таки добрый дедушка Буня – не святой старец в белой хламиде, читающий на ночь псалмы лягушкам в болоте… Все-таки он разбойничий атаман… И они же не просто одиноких прохожих грабят… Буня разрабатывает более интеллектуальные схемы. То есть шантажирует проворовавшихся приказчиков, купцов, утаивающих от княжеской казны объем выручки…

– Чего ж это они себе линию портят? – напрямую спросил я, услышав о таком разгуле экономической преступности.

– А подумать? – был ответ. – По Учению, нет хороших и плохих поступков. Ну, понимаешь, хороших для всех и плохих для всех. Есть удача и неудача. Есть радость, и есть горе. Так вот, если от купеческого мухляжа никому явного, заметного горя не случится – значит, ничья линия ни вниз, ни вверх не прогнется. Вот если попадешься – тогда да, тогда ты нарушитель и обычного закона, и аринакского. Но они же верят, что не попадутся… Если из реки зачерпнуть кружкой… Никто же не заметит, если по-умному.

А вот Буня оказался еще умнее – и выслеживал этих типусов. Собирал компромат – и выдвигал твердые, но не слишком обременительные условия.

Среди его клиентов был и тот самый Гришка-трактирщик, пузатый Карабас. Недоплачивал Гришка налоги, крепко недоплачивал… На что ему было аккуратно намекнуто, и, поразмыслив ночку, Карабас-Барабас понял: надо делиться. А заодно и доход с этого поиметь. Он давал наводку на денежных постояльцев – и в случае успешной выемки денег получал свою долю. Он-то Буниных людей на меня и навел. Обиделся дяденька, что почти даровых лошадей лишился из-за некстати подвернувшегося деревенского лоха с тугим кошельком.

Выследили меня, дождались, когда забреду в подходящий переулочек, – ну и сработали интеллигентно.

Нет, Буне я не доверял настолько, чтобы рассказывать о себе все. О земном происхождении умолчал, а вот все остальное… остальное пришлось выложить. Да мне и не сочинить легенды, которая убедила бы старика. Тот сам был мастак сочинять всяческие мифы и легенды. Поэтому я рассказал и про опального боярина Волкова, и про князя-маньяка Лыбина. Продемонстрировал и рабский браслет свой, и Алешкин ножик.

– Ну-ка, проверим, – тут же оживился Буня. – Толик, детка, принеси нам сюда несколько ножей. А ты, Андрюша, видишь вон ту стенку? До нее сажени четыре… маловато будет, но для грубой проверки сойдет.

Корсава, наверное, остался бы мною недоволен. Не все ножи воткнулись в нарисованную углем рожицу, какие-то просто ушли в «молоко» – но Буню я в своей натренированности убедил. На саблю меня проверять не стали, сабель у ночных людей не было. Зато, как потом рассказал мне Толян, Буня отрядил Валуя в разведку. Покрутиться возле усадьбы князя-боярина, выведать, что да как…

Розовощекий – хоть сейчас на рекламу мыла – Валуй принес интересные новости. Управляющий Дзыга полностью оправдал мои лесные фантазии – скрылся в неизвестном направлении. Отчаявшись его дождаться, холопы лишь на следующий день прибежали в Тверь, доложили властям о ЧП. Власти в лице урядника и дюжины воинов из Уголовного Приказа покрутились в усадьбе, порасспросили народ, проехались вдоль лесной опушки – и вернулись восвояси. Особенного служебного рвения замечено не было. Вот тебе и сенсация, вот тебе и первый случай за двести лет. Книга Гиннесса накрылась медным тазом.

Три дня спустя в Угорье приехала из Твери законная хозяйка, вдова и наследница. Та самая доченька тверского градоначальника, сбежавшая к папе после месяца мужниных ласк. Ефросинья Константиновна особой горечи от утраты не выказала, папа ей подкинул какого-то своего кадра – временно управлять усадьбой, а в перспективе она собирается ее продать. Видеть не может этих ужасных мест.

Я ее всецело понимал.

Удивляло другое – слюнтяйство местной власти. Носом не рыли. Содержателям постоялых дворов примет моих не описали, награды за мою голову не назначили. Может, конечно, ребята работают столь тонко и виртуозно, что ни Валуй, ни другие Бунины люди не заметили их активности – но тогда где же результаты виртуозной слежки? Я тут, в тепле, покое и безопасности, никто меня не хватает за шкирдон и не тащит в допросную.

– Ну так вот, насчет объективного и субъективного, – Буня помахал пленной пешкой. – Слова римские, эллины их переняли и в философский оборот ввели. Объективно – это как оно на самом деле, независимо от твоих мнений и желаний. Субъективно – это как оно тебе видится. Это понятно?

– Само собой… Я вообще мальчик понятливый…

– Угу… – кивнул Буня. – Даже странно, как такой понятливый мальчик настолько плохо помнит все, что было с ним до Кучеполя. Да, я не забыл, тебе какие-то нехорошие люди врезали дубиной по башке и в себя ты пришел только на помосте холопьего ряда, где твой благодетель Волков раскошелился на две гривны. После чего ты и забыл прежнюю свою историю… Такое бывает. Дубина – серьезная вещь. Меня смущает только то, что после дубины обычно становятся куда менее понятливыми, чем до. Но ладно, каких только чудес не случается… Поехали дальше.

Легенду о потере памяти мне все-таки пришлось соорудить – иначе бы никак не выкрутился. Начни я сочинять что-то о своем здешнем детстве и юности – дотошный старик стал бы вытягивать подробности. Тут бы я и засыпался. Так что – неопределенные, тусклые воспоминания о какой-то деревне, о серой и скучной службе какому-то хозяину, который не разбери что – ни рыба ни мясо. Потом какая-то поездка, ночь, дикая боль в затылке… а потом уж я живописал кучепольскую жизнь. Пускай. Главное, чтобы не догадался, откуда я.

Он для лучшего развития мысли встал и взад-вперед начал бродить по горнице. Ему бы сейчас в зубы трубку, неожиданно подумал я. С трубкой Буня смотрелся бы совсем уж колоритно. Но вот беда – Америки не открыли, табака не привезли… Я слышал, здешние волхвы в своей практике используют что-то типа самопального курева, но так то ж волхвы. Их уважают, но сторонятся.

– Так вот, мы говорили о нас, любимых. Об оторвах. Оторвой называют человека, плюнувшего на свою линию. Человека, который живет так, как будто бы никакой линии и нет. То есть ее нет субъективно. Это ему так кажется, что нет. А объективно, по всесильному Учению аринакскому, линия у него есть и сцеплена с народной. И влияет на нее. Что бы оторва по сему поводу ни возражал. Вот так по науке. Теперь второй твой вопрос. Про спуск и подъем. Спуск и подъем, конечно, друг друга уравновешивают. Но, понимаешь, подъем будет, может, очень не скоро. Может, через тысячу лет. А согласись, людям все-таки важнее, что происходит с ними здесь и сейчас. По науке, через тысячу лет все мы уже пару десятков шаров сменим, и что будет тут, нам – тем далеким нам – будет совсем уж до факела. Да мы ведь и не вспомним даже. То есть получается, что спуск линии народной – это куда хуже, чем личной. За нынешней личной бедой придет личная радость… А за народной бедой придет радость уже совсем другого народа, других людей. На нас не отразится. Мы ведь когда из шара уходим, то от здешней народной линии отрываемся навеки. Объективно. Усвоил?

А самое смешное – Буня, столь тонко разбирающийся в аринакской линейной алгебре и равновесной геометрии, сам во все эти штуки не верил.

2

Днем в Буниной хазе было скучновато. Парни расходились на промысел – крутиться в разных интересных местах, болтать с кем надо, вынюхивать и поглядывать. «У нас как в войске, – усмехался Буня. – Все начинается с разведки».

Ну, первые два дня я отсыпался, организм требовал свое. Потом общался с Буней – тот большей частью сидел дома, отсюда планируя операции. Такой вот бородатый старичок-паучок, далеко раскинувший свои сети. Иногда, впрочем, и он уходил по разным таинственным делам, оставляя меня на хозяйство. Доверял. Впрочем, и ежику понятно – куда я денусь с подводной лодки?

Один только раз он как бы между делом намекнул, что общак хранится совсем в другом месте. Я поначалу обиделся, потом вспомнил про «а подумать?». Сам я доверяю старику на все сто? Нет, где-то на восемьдесят-девяносто. Ну, и он, значит, в своем праве.

Я, конечно, не вел себя как обитатель президентского люкса в пятизвездочном отеле. Подметал полы, колол дрова, топил железное чудо техники – печурка хоть размерами и не вышла, а тепла давала вдоволь. Только все это занимало в день от силы пару часов. А потом? В потолок плевать?

Я все ждал, что Буня захочет приспособить меня к своим бандитским делам, – но тот вел себя, точно я гость. Это радовало, но и тревожило… Рано или поздно постояльцу придется расплачиваться. Не считать же платой изъятые гривны…

– Не стоит тебе пока в город соваться, – говорил Буня, заваривая сбитень. Это ответственное дело он не доверял никому.

– Думаешь, все еще ловят?

– Предполагаю, – кивнул он. – Я старый, битый и стреляный ворон. И меня смущает, что сыскуны уж совсем не чешутся. Здесь хоть и не столица, а приказные свою службу несут исправно. Такое происшествие, такую особу зарезали – и молчок. Странно, да? Ну, положим, градоначальник здешний зятя своего Лыбина тихо ненавидел и сейчас, наверное, тихо радуется. Но не может же он все на тормозах спустить. Ему же и в Кучеполь доложить пришлось. Думаю, и сам верховный князь в курсе. И где, спрашивается, награда за голову? Как-то мне все это не нравится. Объяснений не вижу. Нет логики. А я не люблю, когда ее нет.

Ну, про логику я уже и сам заметил. Логику Буня любил. Из него бы классный препод вышел. Правда, не уверен, что сдать такому удалось бы с первого раза.

А профессия у него была простая. Двадцать три года он прослужил писцом в Ученом Сыске. Начинал с того, что сидел на допросах и писал протоколы, а кончил тамошнюю карьеру смотрителем архива. Ну, и насмотрелся.

– Ты знаешь, – басистый Бунин голос звучал слегка удивленно, – все случилось как-то вдруг, в один день. Едва ли не в час. Вечером дело было. Вышел я из архива, запер дверь, сдал ключ стражнику у входа. Улица, весна, солнце заходит, в палисадах у кого-то уже сирень распускается… И вдруг меня как поленом по башке. Понимаю с удивительной ясностью: нет никакого Равновесия, все наши линии – это игра воображения, а великий Аринака, Носач этот – великий лжец.

– Почему Носач? – удивился я.

– Прозвище у него такое было, – отмахнулся Буня. – Сохранились о том легенды, есть записи в архивах. Только непонятно, с чего так обозвали. Носом он как раз не выделялся, самый обычный нос. Да главное-то не в форме носа…

– А в чем же?

– В том, что обманул он нас. Вот смотри – есть жизнь, с болью, с радостью, с бедами и с удачами… И это все рассчитать нельзя. И во всех шарах так. Где бы мы ни возродились – не тащим мы за собой груз прежней судьбы. И что с нами будет – слепая случайность. Кое-что, может, и зависит от нас, а сколько – мы ж не знаем. Вдруг больше, чем мы думаем? И потому – плюнуть на Равновесие да растереть. Можешь взять радость – бери ее, не бойся расплаты. Если и случится потом беда – она не из-за этой радости случится, а просто так… А мы, дураки, всего шарахаемся, линии себе ровные выстраиваем. Оттого и жизни у нас у всех – как мясо без соли. Боимся бед… А чего бояться, если все равно отвратить нельзя. Вот это я как-то сразу, мгновенно понял.

– Озарение, да? – Я откусил от кренделька, запил сбитнем, дававшим сто очков вперед любому чаю. На угощении Буня тоже не особо экономил. Маленькие стариковские слабости.

– Ну, можно и так сказать. Не слишком я люблю это слово, очень уж оно пышное. Но пускай. Пускай озарение. И думаешь, это меня первого так осенило? Архивы Ученого Сыска полны таких случаев. Есть даже специальное название: линейная слепота. Вроде как видел-видел человек линию умственными очами – и бац, ослеп.

– И что с такими делают?

Вопрос был отчасти риторическим. Я сам понимал, что ничего хорошего линейным слепцам ждать не приходится. Если Ученый Сыск – это какое-то здешнее подобие инквизиции, то еретикам уготован костер. Ну, может, учитывая мягкость нравов, пожизненное заключение. В компании с крысками.

– Ничего хорошего, – подтвердил Буня. – Их выдворяют из стран Круга. На выбор – восточные степи или южные пустыни. Судьба изгнанника, сам понимаешь, не слишком приятна. Где нет людей – там долго не протянешь. А где есть люди – там, скорее всего, тебя сделают рабом. Тем более что варвары не пылают к нам особой нежностью. Учение Аринаки полагают дичайшим вздором, оскорбляющим богов. А со странами Круга считаются только из-за силы оружия.

Тут я что-то недопонял. У аринакцев что, атомная бомба в кармане? Что может сделать средневековая армия, где высшее достижение – арбалет, против многотысячных войск? Чингисхан, как мне помнится, сто тысяч монголов собрал, разделил на десятитысячные тумены. И прошелся по Азии и Европе, как бульдозер по дачным домикам. Чем хуже здешние Чингис и прочие ханы? В Круг Учения, как я понимал, входит Элладская Держава, от которой давно уже откололись и славяне, и римляне, и готы… которые, впрочем, аринакство восприняли и в Круг входят. То есть – считаем, вся Европа. Малонаселенная, полудикарская Европа. Целых пятьдесят два города, как рассказывал еще боярин Волков. Учитывая, что средний здешний город наверняка по населению, как у нас какой-нибудь рабочий поселок… Мощная сила.

Ну да, еще Ближний Восток. Сирия, Ливия, Египет, Палестина, до сих пор блокированная войсками Круга. Большое еврейское гетто… оттягивает на себя немалую часть объединенных сил. Вот и получается – несопоставимо. С юга – ладно, что могут сделать дикие негры? А вот Восток… Восток – это же дело не только тонкое, но иногда и очень толстое. Ислама тут, конечно, не возникло, но монголы ведь доказали, что и без общей религии можно захватить полмира…

– Так вот, – продолжал Буня. – Особого выбора у меня не было. Или я живу как раньше, служу в Сыске, притворяюсь, прячу свои мысли – или гордо говорю, что думаю. Я выбрал третий путь. Просто ушел в бега. Думал, если надолго нигде не задерживаться, то и прожить удастся, и без вранья обойдусь. Не вышло. Долго рассказывать, но вот так мои странствия сложились, что стал «ночным». Думаешь, мне самому все это шибко нравится? Все эти грабежи, вымогательства? Я бы вместо этого стихи писал. Ты знаешь, Андрюшка, что такое стихи?

– Да так… – неопределенно пожал я плечами. Парню с моей биографией, наверное, со стихами соприкасаться не пришлось.

– Это такой способ складывать слова, чтобы отзывалась душа и чтобы внутри скрывались дополнительные смыслы, – пояснил Буня. – В Элладе было повсеместно до аринакского Учения. Да и в Риме отчасти. Потом, конечно, заглохло это дело, только в старых рукописях остались строки древних поэтов. Аринака объявил сие занятие неполезным для соблюдения линии. «Ибо стихосложение, – Буня назидательно поднял палец, – внушает человеку эфемерную радость, которая, по закону Равновесия, погружает затем его в истинную беду». Кстати, не только поэтов коснулось. Были в Элладе и художники, и скульпторы. Творили красоту, по сути, из ничего.

– Их что, всех повыгоняли к варварам? – удивился я. – Или, пока еще нравы не смягчились, головы поотрубали?

– Сами вывелись, – с грустью объяснил Буня. – Никто ничего никому не запрещал. Только что делать поэту, у которого нет слушателей, что делать художнику, если никто не закажет ему никакой росписи? Зачем изощряться архитектору, если от здания требуется только удобство? Творить для себя? Но после того как ты уйдешь в иной шар, ничего не останется. Пергамент с чудесными строчками затрут и поверх станут записывать рассуждения ученых о соблюдении линий… или просто купеческие расходы с доходами. Статуи от времени разрушатся, роспись на стенах замажут. Творцы умирают – а новых рождается все меньше. Кому охота в глазах людей выглядеть глупцом, неудачником? Знать, что огонь сердца твоего никому не нужен – ни сейчас, ни в грядущих веках?

Он заметно разволновался, голос зазвенел, глаза блестели. Но уже пару секунд спустя Буня снова сделался прежним – спокойным и ироничным.

– Кое-что, конечно, сохранилось, – признал он. – В Ученом Сыске превосходная библиотека. Есть даже оригиналы древних рукописей, с доаринакских времен. Я много читал. Я даже сам слагал стихи на словенской речи. Может быть, в этом я первый. Только вот записывать на всякий случай не стал. Если бы нашли… согласись, очень странное занятие для работника Ученого Сыска…

– А музыка? – удивился я. – Есть же музыканты, я сам слышал, на базаре. Чуть было барабан не купил.

Про барабан, наверное, не стоило. Вот пойдет сейчас Буня допытываться, зачем мне понадобился барабан, где и когда я выучился играть, попросит простучать какую-нибудь композицию… и что, ему тоже скормить репертуар «Бивней мамонта»?

– А, – махнул он рукой. – На народные игрища смотрят сквозь пальцы. Веками смерды играли на дудках и гуслях, пели свадебные и похоронные песенки – ну и пускай. К этому же никто не относится серьезно, а значит, линии и не вредит. Это не то искусство, которое захватывает душу…

– А почитай на память свои стихи, – вежливо предложил я. Знаю, пишущим людям такое приятно. Ритка вот всех уже достала исполнением своих шедевров – при каждом удобном, а главное, неудобном случае.

– Не стоит, – отрезал Буня. – Я покончил с этим занятием. Нельзя одновременно и разбоем заниматься, и нанизывать смыслы на строчки.

Мне смутно помнилось, что в нашем мире такое было. Француз этот, Вийон… да, Франсуа Вийон. Кажется, его даже повесили за грабеж. И еще кто-то, из английских… Но делиться своими возражениями я, конечно, не стал.

– Вот и приходится, – подытожил Буня, – ночным промыслом заниматься. Надо же на что-то жить… Да и этих, – плавно повел он рукой, подразумевая отсутствующих членов шайки, – кормить. Раз уж прибились ко мне, значит, отвечаю за них. Без меня ведь вмиг засыплются. Дело молодое, сила есть, ум – лишний.

Да уж, тут он был полностью прав. Взять того же Толяна с лицом Коляна. Когда я отпустил его, парень искал прибежища среди рязанских «ночных», но никто его не принял. Ну и бродяжил, промышлял кражами на базаре. Так добрался до Твери и здесь уже попался. По иронии судьбы – как раз в заведении Гришки-Карабаса. Буня совершенно случайно увидел эту сцену, ну и пожалел глупого пацана, которому Гришкины половые уже намеревались переломать кости. Вору – можно, линию тем не попортишь. Буня выкупил бедолагу, взял к себе в команду и долго прочищал мозги. С относительным, правда, успехом.

3

Когда по моему внутреннему календарю натикал уже Новый год, я понял: что-то надо менять. Дальше так жить нельзя – и не потому, что тут плохо. Наоборот, санаторий, не хуже, чем у Волкова. Но безделье выматывало душу. Мозги закисали без пищи. Ну, в шахматы с Буней. Так ведь это он фанат, а я просто за компанию. К тому же, подозреваю, ему не слишком интересно было громить мою кошачью оборону и отражать щенячьи атаки. Великому комбинатору требовался равный партнер.

Ну, разговоры. Да, интересно, конечно, Буня излагает. Не выходя из дома, я о здешней жизни узнал больше, чем за все прошлое время. Только вот зачем мне эти знания? Топить печку и варить гречку? Для этого вообще мозгов не требуется.

От нечего делать я начал было вновь тренироваться в метании ножей. Но противоположная стенка – слишком близкая дистанция. А выходить на улицу Буня категорически запретил.

Уже на вторую неделю здешнего пребывания я сделал старику интересное предложение: пускай научит здешней грамоте. Как знать, может, потом и пригодится.

Буня отнесся к идее с энтузиазмом, и начались уроки. А спустя две недели закончились. Теперь я мог прочесть любой словенский текст – только вот читать было нечего. Книг на хазе не оказалось. Да и то – объяснил Буня – книги тут редки и дороги. Книгопечатание изобрели всего полтораста лет назад, типографий на все княжество словенское – четыре штуки, и работают они в основном на нужды науки. Университеты здешние обслуживают, панэписты.

Есть, конечно, и рукописные книги – иные из них написаны еще при эллинской оккупации. По-гречески. Есть и еретические писания, только попробуй их найди.

– Что же у вас за еретики такие? – Впервые услышав это слово, я тут же подумал о всяких Коперниках и Галилеях. Спасибо все тому же школьному учебнику.

– О, их когда-то довольно много было, – усмехнулся Буня. – Из-за них ведь и Ученый Сыск завели. Видишь ли, встречаются иногда умные люди, чей ум идет вкось с Учением. Вот и возникают разные трактовки… появляются идейные вожди, к ним прилепляются сторонники. Иногда они расходились с наукой только в какой-то одной мелочи. Ну, к примеру, как вычислять скорость прогиба линии. А иногда посягали на основы. Вот были такие одношарцы. Считали, что нет никакого бесчисленного множества шаров, наш – единственный. И когда умирает человек, душа его воплощается в новорожденного младенца. Так что, по их учению, Равновесие надо считать только по одному шару. Единственному. Глупость, конечно, – что есть другие шары, научно доказано. Да вот взять тех же лазняков. Ходят же туда и обратно…

– Давай возьмем! – обрадовался я. – Расскажи про лазняков.

– А от одношарцев потом отделились одножизцы, – не заметив моего вопроса, продолжал Буня. – Эти мало того что верили в один шар, они еще полагали, что Равновесие действует в пределах одной жизни. То есть еще при жизни все скачки и падения твоей линии взаимно уравниваются. Ты не платишь по прежним счетам, а в новом рождении все начинается как бы с чистого листа. Были… Да многие были, про всех рассказать, ночи не хватит. Но были – и сплыли. Сейчас мало кто остался. Самогрызы – но они безвредные, их не трогают. Последники – да, за этими серьезно охотятся, у них совершенно безумные идеи. Еще богомолы есть, думают, что Равновесий два – одно для людей, а другое для богов. И если какого-нибудь бога очень к себе расположить, он тебя от платы людскому Равновесию избавит. Но видишь, это все. Лужицы вместо моря. А море высохло…

– Всех пересажали? – понимающе спросил я.

– Андрюшка, Ученый Сыск никого не наказывает, – улыбнулся Буня. – Он переубеждает. Долго, старательно, подбирая к каждому ключик… Убедили – выпустили, и живет себе человек дальше. Не убедили – тоже выпустили, и тоже живет… только вот никого уже обратить в свое учение не может. Просто тихий и безвредный обыватель…

– Языки режут?

– Я смотрю, Андрюшка, у тебя внутри многовато зверолюдства, – заметил Буня. – Всегда тебе всякие ужасы представляются. Но знаешь, ты почти прав. В старину действительно резали. И в Элладе, и даже у нас, при князе Путяте. Но вот уже четыреста пятьдесят лет как Ученый Сыск действует иначе.