Текст книги "Ниндзя в тени креста"
Автор книги: Виталий Гладкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 8
Гоа
Изрядно потрепанная штормами трехмачтовая каракка[46]46
Каракка – большое парусное судно XV–XVI вв., распространенное во всей Европе. Отличалось исключительно хорошей по тем временам мореходностью. Размеры каракки были самыми разнообразными. Для трехмачтовых каракк конца XV – нач. XVI в., таких как нао Христофора Колумба «Санта-Мария» и корабли Магеллана, типичной была длина 20–30 м, а водоизмещение – 100–200 тонн.
[Закрыть] «Санта-Катарина» уверенно держала курс на Гоа. Огромные белые паруса при смене галса хлопали, словно выстрел из аркебузы над самым ухом, и Гоэмон вздрагивал, хотя и пытался заставить себя держаться невозмутимо. Море было для него непривычной стихией, и он с невольным страхом посматривал на буруны по правому борту, которые вскипали у берегов какого-то безымянного острова. Капитан португальского судна старался по возможности держать «Санта-Катарину» поближе к суше (мало ли что может случиться с кораблем, лучшие годы которого далеко позади), но изобиловавшие коварными рифами и мелкими островками воды на пути каракки часто заставляли его уходить в открытое море, где можно было ждать не только непредсказуемого появления коварных тайфунов, но и жестоких японских пиратов вако.
В один из дней Комэ ди Торрес вдруг засобирался в дальний путь. По какой-то срочной надобности ему нужно было посетить главную миссию ордена монахов-доминиканцев, к которому он принадлежал. Она располагалась в Гоа, столице Португальской Индии. Где находится этот город, Гоэмон даже не мог представить; ему казалось, что это край света, хотя иезуит и говорил ему, что до Европы плыть в три раза дольше. А еще иезуит рассказал юноше, что полстолетия назад Гоа был частью Биджапурского султаната, которым правила династия Адиль Шахов. Португальский флот под командованием генерала Афонсу д’Албукерки отбил Гоа у султана Юсуфа Адиль Шаха, и территория Гоа стала частью португальской короны.
Исторические подробности мало волновали Гоэмона. Юношу сильно смущало предложение Комэ ди Торреса сопровождать его в Гоа. Это никак не входило в планы молодого ниндзя, да и ямабуси, который присматривал за своим учеником, тоже был озабочен. Горного отшельника одолевали дурные предчувствия (в отличие от Гоэмона, которому идея познать мир, по здравому размышлению, очень понравилась), но принимать решение нужно было срочно, и он через тюнина клана Хаттори передал юному гэнину приказ следовать (и следить) за Комэ ди Торресом везде.
Старец прекрасно понимал, что шанс проникнуть в главный храм идзинов (а в Гоа кроме миссии доминиканцев теперь уже находился и архиепископ) дано не каждому лазутчику клана Хаттори, и упустить его непростительно. Гоэмон был очень наблюдательным, и ямабуси не сомневался, что информация юноши будет ценной и обязательно понадобится в будущем.
Комэ ди Торрес очень привязался к молодому человеку после поездки на озеро Икэда. Его восхитило даже не мужество Гоэмона, который ввязался в смертельную схватку с тремя (тремя!) разбойниками, а его фанатичная преданность долгу. Ведь он мог просто сбежать, предоставив Комэ ди Торресу самому решать свои проблемы. Ан, нет, юный слуга грудью встал на защиту своего хозяина. Притом сражался он, как воин, закаленный в боях. Это иезуит как бывший конкистадор знал точно.
Преподобный не стал интересоваться, откуда у Гоэмона такие познания в военном деле. Ему уже было известно, как самураи воспитывают своих детей, он знал, кто такие ронины, и предполагал, что юноша принадлежит к какому-нибудь обедневшему роду, относящемуся к воинскому сословию Чипангу. Комэ ди Торрес не стал расспрашивать Гоэмона о его прежней жизни, так как уже понял, что гордость у молодого человека стоит на первом месте и он вряд ли откроет ему свою душу. Кроме того, он оставил до поры до времени и свои попытки обратить юного язычника в истинную веру.
Комэ ди Торрес твердо решил сделать Гоэмона своим телохранителем, предложив достойное вознаграждение. Ему крайне нужен был во враждебном окружении язычников верный человек. Его миссионерская деятельность в Чипангу со временем начала наталкиваться на глухое сопротивление, притом не столько владетельных князей и народа, сколько буддийских монахов, которые вполне справедливо видели в христианских проповедниках соперников, покушающихся на основы их бытия и на доходы храмов.
Предложение иезуита несколько спутало планы ямабуси. Да и Гоэмон был не в восхищении от того, что Комэ ди Торрес знает о его способностях. Ему хотелось по-прежнему представляться недалеким малым, который служит хозяину за миску риса и одежду, не более того. Но былого не воротишь, и планы приходилось менять на ходу. Когда Комэ ди Торрес дал юноше деньги, чтобы тот купил себе хотя бы танто, ямабуси прислал Гоэмону его ниндзя-то. Кагосима не Киото, где право носить меч имели немногие, здесь нравы были попроще, да и народ, опасаясь нападения пиратов вако, вооружался чем мог и как мог, а князья Симадзу смотрели на все это сквозь пальцы…
Каракка не спеша забралась на гребень высокой волны и вдруг резко ухнула вниз, да так, что сердце замерло в груди. Гоэмон судорожно схватился за веревочную лестницу, по которой бегали, как обезьяны, португальские матросы, когда работали с парусами, и услышал смех над ухом. Он обернулся и увидел ухмыляющуюся физиономию соотечественника Андзиро, который давно принял христианство и теперь носил новое имя – Пауло де Санта Фе. В свое время он сбежал в Гоа от гнева даймё, где и был крещен.
Андзиро пользовался большим уважением Комэ ди Торреса, ведь он был одним из спутников преподобного Франсиско Ксавье, первого из монахов-доминиканцев, ступившего на землю Чипангу. Андзиро принял и последний вздох папского нунция, который умер в декабре 1552 года на острове Сянган близ Кантона. Франсиско Ксавье направлялся в Срединную империю с намерением и там основать христианскую миссию.
Новообращенный католик Пауло де Санта Фе, несмотря на свою спесь, был человеком недалеким. Но Гоэмон относился к нему настороженно и вел себя с Андзиро, как низший с высшим.
– Что, испугался? – весело спросил Андзиро.
– Да, господин… – кланяясь, вежливо ответил Гоэмон.
– Разве это шторм? Это просто легкий ветерок! Вот когда мы вместе с преподобным Франсиско Ксавье… – и Андзиро в который раз принялся рассказывать Гоэмону перипетии, связанные с появлением папского нунция в Хондо.
Юный ниндзя бесстрастно смотрел на Андзиро, но его взгляд проходил сквозь тело соотечественника, будто тот был стеклянным. Гоэмон напрочь отключил восприятие окружающей действительности и медитировал стоя. Голос Андзиро постепенно растворялся в шуме волн, да и сам шум затихал, в конечном итоге превращаясь в звенящую пустоту.
– …что с тобой?!
Андзиро уставился на Гоэмона, выпучив глаза с испугу. Юноша тряхнул головой, возвращаясь к действительности, и ответил:
– Извините, господин, мне стало дурно… Я немного полежу.
Андзиро покачал головой; странный какой-то слуга у преподобного. Слова лишнего из него не вытащишь. Все молчит и молчит. А глаза пустые и временами (как сейчас) бывают просто страшными.
Гоэмон ушел в свою каюту на корме. Собственно говоря, это была крохотная кладовка, где хранились канаты, куски парусины, толстые нитки, вымбовки и прочие предметы, необходимые на парусном судне, о назначении которых Гоэмон не имел ни малейшего понятия. Кладовкой заведовал парусный мастер, но по просьбе Комэ ди Торреса капитан «Санта-Катарины» предоставил ее в распоряжение Гоэмона.
Этим поступком преподобный высказывал благорасположение к своему слуге-телохранителю, и Гоэмон был ему благодарен. Что ни говори, а перспектива спать под открытым небом, на палубе судна, пусть и при вполне благоприятной температуре, не очень привлекала юного синоби. По ночам часто шли тропические ливни, а когда их не было, сон постоянно нарушали брызги, когда при смене галса волны с силой начинали биться о борт. И вообще, это был не ночной отдых, а сплошная маята.
Поначалу Гоэмона сильно заинтересовала каракка, потому что прежде таких суден он не видел. Да и вообще ему не приходилось когда-либо встречать не то что морские, но даже большие речные суда, кроме длинных вместительных лодок, на которых купцы возили свои грузы по рекам Хондо. Каракка напоминала луковицу – ее борта были закруглены и загибались внутрь. Гоэмон быстро смекнул, что такая форма борта затрудняла абордаж; попробуй забраться на палубу по куполообразной поверхности, да еще и под огнем команды судна. Уж кому-кому, а пиратам вако вооруженная пушками каракка (их было около двадцати) точно не по зубам.
Как на взгляд Гоэмона, судно казалось просто огромным, и команда на нем была большая. Длина каракки насчитывала сотню шагов, а ширина – двадцать пять. На носу и корме судна высились внушительные надстройки с зубцами – как у крепости. Они были предназначены для стрелков – аркебузиров и арбалетчиков. Но больше всего поразила Гоэмона бочка на самой высокой мачте. Вернее, даже не бочка, а матрос, который торчал в ней в светлое время суток. Бочка называлась «вороньим гнездом, а матрос – впередсмотрящим.
Это был исключительно мужественный человек. Несколько раз «Санта-Катарину» трепали шторма, и Гоэмон с ужасом глядел на храбреца, который болтался на большой высоте в сизом мареве из соленых брызг и клочьев черных грозовых туч. Страшный грохот ревущего моря заглушал все звуки, и на месте матроса в «вороньем гнезде» Гоэмон точно кричал бы от страха, несмотря на всю свою незаурядную подготовку к разным ситуациям, а этот удалец орал какую-то веселую песню и хохотал как сумасшедший, явно наслаждаясь своим полетом над бездной.
Впрочем, Андзиро немного просветил юношу, объяснив, что им пока везет, так как еще ни разу не было настоящего шторма, когда небо и море превращаются в единое целое, корабль становится просто неуправляемой щепкой, и только молитва может спасти людей от неминуемой гибели.
Наверное, молитвы, которые Комэ ди Торрес долго читал перед отправлением «Санта-Катарины» в долгий путь, и впрямь помогли добраться до Гоа без особых приключений. Ясным ранним утром судно на тихом ходу вошло в гавань Гоа, находившуюся в устье реки, и пришвартовалось к деревянной пристани, на которой царило столпотворение. К судну сразу же кинулся всевозможный портовый сброд: грузчики, попрошайки, калеки, мелкие торговцы не пойми чем, падшие женщины, предлагавшие матросам сладострастные утехи за мизерную плату, возчики, которые доставляли товары по назначению, и просто любопытный, праздношатающийся люд, для которого прибытие в Гоа столь великолепного судна было событием ярким и незаурядным.
Все эти люди, галдящие на разные лады, были настолько пестро и разнообразно одеты, настолько отличались от сдержанных японцев, что у Гоэмона голова пошла кругом. Ему показалось, что он попал на представление уличного театра с огромной сценой, расположенной у подножья прежде грозных оборонительных стен и башен города, ныне изрядно порушенных войнами и неумолимым временем.
Суден в порту было множество, большей частью китайские джонки[47]47
Джонка – традиционное китайское и японское парусное судно для плавания по рекам и вблизи морского побережья. Отличительные черты джонки – паруса из бамбуковых рей и циновок в форме четырехугольника, а также приподнятые нос и корма. Паруса можно сворачивать наподобие жалюзи. Массивный руль заменяет киль.
[Закрыть], суденышки других типов, разных размеров сампаны – лодки-плоскодонки, и португальская военная каракка чуть поменьше, нежели «Санта-Катарина», у которой меняли сломанную мачту и порванные паруса. Видимо, это были последствия тайфуна, отголоски которого слышались до сих пор – небо на западе клубилось черными тучами, которые кромсали гигантские молнии.
Комэ ди Торрес практически не имел багажа, за исключением молитвенника и небольшого количества личных вещей, поэтому ему не понадобилась повозка, и он, миновав таможенный пост, где его приветствовали с большим почтением, направился вместе с Андзиро и Гоэмоном к монастырю Святого Франциска Ассизского, где располагалась миссия монахов-доминиканцев. Определив своих помощников на постой, он немедля отправился на аудиенцию к архиепископу.
Андзиро тоже ушел из миссии (он сказал, что ему нужно помолиться в одном из храмов), а Гоэмон, бесцельно потыкавшись из угла в угол в отведенной ему крохотной келье, вышел на свежий воздух. В помещении было душно, и привыкший к свободе и свежему воздуху юноша чувствовал себя как зверь, посаженный в клетку. От нечего делать он решил познакомиться с городом, благо никаких иных указаний от хозяина ему не поступало.
Рядом с монастырем высился новый собор, к которому примыкал двухэтажный дворец архиепископа, где в данный момент находился Комэ ди Торрес. Дом бога, которому поклонялся иезуит, впечатлял размерами, но камни, которые пошли на его строительство, явно были взяты из разрушенных зданий. Одно из них – индуистский храм – находилось неподалеку. Судя по всему, это было большое величественное строение с обширным садом, но теперь от него остались лишь часть фундамента, мелкие обломки и чахлые фруктовые деревья в окружении кустарников и чертополоха.
Недлинная улица привела юношу на площадь перед великолепным дворцом, входом в который служили огромные ворота, представлявшие собой два мощных столба из черного камня, к которым были прикреплены резные створки, окованные медью. Сверху столбы связывались деревянной перекладиной, на которой искусный мастер изобразил какое-то чудище. Дворец был старинный, очень красивый, и в нем, похоже, находился главный начальник Гоа, потому что его охраняли португальцы-аркебузиры в латах. Неподалеку стояли и другие официальные здания, но с дворцом они не шли ни в какое сравнение.
Немного побродив по узким кривым улочкам Гоа, Гоэмон добрался до местного рынка… и едва не задохнулся от разнообразных запахов, которые обрушились на него горной лавиной. Чего только ни было на лотках торговцев! Ваниль, карри, мускатный орех, имбирь, перец, гвоздика, кардамон и другие пряности высились горками в больших керамических мисках, и тонкая ароматная пыль забивалась в ноздри, вызывая непреодолимое желание хорошо прочихаться. Рядом со специями лежали кучи кокосовых орехов, ананасы, папайя, орехи кешью и много других плодов, названия которых Гоэмон не знал.
На рынке он не стал задерживаться, проскочил это место как можно быстрее, потому что его изощренное обоняние сильно страдало, хотя и дальше было на что посмотреть. За лотками с фруктами, орехами и пряностями шли лавки с различными товарами, нередко заморскими. Особое внимание юного ниндзя привлек оружейный ряд, в частности, странного вида кинжалы, клинки которых были похожи на языки пламени. Но Гоэмон поторопился уйти подальше от этого вместилища незнакомых, раздражающих запахов и звуков. Он забрался на крепостную стену и полной грудью вдохнул свежий воздух. Море блистало перед ним, как драгоценная бирюза, ласковые волны тихо накатывались на золотой песок побережья, и их тихий шепот успокаивал не хуже, чем длительная медитация…
Следующий день принес Гоэмону зрелище, которое потрясло его до глубины души. Комэ ди Торрес опять занялся своими богоугодными делами, и юноша был предоставлен самому себе. Но скучать ему не пришлось, не дал Андзиро. Он заскочил в келью Гоэмона и потащил его за собой.
– Куда? – удивленно спросил Гоэмон, поражаясь энергии этого уже немолодого человека.
– На площадь! Ты увидишь там такое…
Андзиро был сама таинственность. Он не удосужился объяснить, что значит «такое», но юный синоби не стал сопротивляться, пошел вслед за Андзиро, поддавшись влиянию коварного демона любопытства.
Главная площадь города у крепостных стен полнилась народом. Казалось, на зрелище сбежались все жители Гоа и матросы судов, которые находились в порту. Площадь примыкала к верхнему уровню оборонительных стен, поэтому и гавань, и суда смотрелись как на ладони. День выдался ясный, но солнце, как показалось Гоэмону, излучало не золотой, а какой-то тревожный красноватый свет. Может, тому причиной была легкая дымка, парившая над морем, а возможно, надвигался очередной тайфун. Юноша уже подметил, что в такие моменты предметы начинали терять привычные очертания, воздух уплотнялся, становился гуще, и солнце прикрывалось полупрозрачной накидкой, цвет которой менялся от красноватого до фиолетового.
Эти изменения замечали только самые опытные моряки, к которым принадлежал и капитан «Санта-Катарины», который тут же начинал гонять матросов, чтобы они хорошенько закрепили все снасти и были готовы в любой момент спустить паруса, потому как свирепый шторм мог налететь внезапно, в любой момент.
Толпа живо обсуждала событие, которое происходило у нее на глазах. Посреди площади высились четыре помоста, и в каждый из них был воткнут столб. Приглядевшись, Гоэмон понял, что помосты – это дрова, и что их должны скоро зажечь, потому что возле каждой кучи суетились монахи, обкладывая ее низ сухим хворостом и связками соломы. Юноша не успел спросить Андзиро, что это значит, как вдруг раздались крики, большей частью радостные, словно в праздничный день, но некоторые возгласы были испуганными, и на площадь вступила странная процессия.
Впереди шли монахи-доминиканцы, которые несли какой-то флаг. Среди них Гоэмон заметил и преподобного Комэ ди Торреса. Дальше два священника тащили большой деревянный крест. Святые отцы были тщедушными, и казалось, что они не смогут удержать свою тяжелую ношу, она упадет, и размозжит голову кому-нибудь из тех, кто выступал в процессии. Следом за священниками понуро плелись четыре странные фигуры, одетые, на взгляд юноши, совершенно нелепо. Они были босыми, их платье состояло из черных и белых полос, плечи прикрывали желтые накидки с изображением красных крестов, на головах торчали высокие бумажные колпаки с нарисованными на них демонами и языками пламени, а в руках все четверо держали большие восковые свечи. За ними несли несколько черных гробов, которые подсказали Гоэмону, что предстоящее зрелище не будет иметь с праздником ничего общего.
Замыкали процессию священники и монахи. По сторонам колонны грузно топали португальские солдаты в полном панцирном облачении. Их грозный вид заставил толпу затихнуть, но ненадолго. Едва четверых странно одетых людей подняли на помосты и привязали к столбам, как снова раздались крики, но трудно было понять, чего было в них больше – жалости, осуждения или удовлетворения от предстоящего сожжения. А что четверых несчастных будут сжигать, Гоэмон уже сообразил. Вот только он никак не мог понять, за что их присудили к такой страшной казни.
Словно подслушав его мысли, Андзиро забормотал над ухом:
– Это еретики, отступники от веры. Вон те – индусы, а другие двое – марраны[48]48
Марраны – термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков. Марраны, тайно продолжавшие исповедовать иудаизм, являлись главным объектом преследований испанской инквизиции.
[Закрыть].
– Кто такие марраны? – спросил Гоэмон.
– Это иудеи, принявшие христианскую веру.
– И чем они провинились?
– Сменили белье в субботу.
Гоэмон тупо уставился на Андзиро. Он никак не мог уловить смысл сказанного. И потом, что это за вера, если, сменив белье, можно попасть на костер?! Наконец он не выдержал напора мыслей и громко сказал:
– Но это же глупость! Как можно судить человека за поступок, который ни в коей мере не затрагивает веру?!
– Тише! – зашипел Андзиро, испуганно оглядываясь по сторонам. – Помолчи, если не хочешь попасть в руки святой инквизиции! Еще как затрагивает. Если марран поменял белье в субботу, значит, он только делает вид, что истинный христианин, а на самом деле исповедует веру отцов.
Молодой ниндзя не стал углубляться в дебри верования марранов. Не знал он и что такое инквизиция, но дальше расспрашивать Андзиро не стал. Это его не касалось. Однако из разговора со своим соотечественником он вынес твердое убеждение: с идзинами нужно ухо держать востро. Это значило, что теперь он будет осторожней вдвойне. Если за грязное исподнее монахи потащили людей на костер, то что сделают с ним, вдруг Комэ ди Торрес узнает, кем на самом деле является его верный слуга?
Тем временем каждому осужденному забили в рот деревянный кляп, чтобы их крики не смущали людей, собравшихся поглазеть на удивительное действо (это была первая казнь еретиков в Гоа), и костры подожгли. Гоэмон не стал дожидаться, пока отвратительный запах горелой живой плоти отравит ему легкие, и незаметно покинул галдящую площадь. Он вышел за пределы крепостных стен, удалился подальше от Гоа, и бросился в море как был – в одежде. Ему казалось, что он пропитался запахами возбужденной толпы, от которой несло мертвечиной, и ему хотелось от него отмыться.
Гоэмон долго плавал, а затем еще дольше просто лежал на воде, бездумно глядя в небо. Оно не несло угрозы, и было почти таким же, как над Хондо, но все равно чужим. Там, в вышине, правили другие боги, они наблюдали за ним с полным безразличием, и юноша ощущал себя одиноким, покинутым и несчастным.
Глава 9
Пираты Вако
Китайская трехмачтовая джонка, капитан которой подрядился доставить Комэ ди Торреса, Гоэмона, Андзиро и еще десяток монахов в Хондо, по сравнению с караккой казалась большим корытом, разделенным водонепроницаемыми перегородками на трюмы для грузов и пассажирские каюты. На четырехугольном носу у нее были нарисованы черной краской огромные глазищи, а на широкой приподнятой корме извивался красный дракон. Художник попытался изобразить его агрессивным и злобным, но у него получилась крупная добродушная ящерица, с ужасом взирающая на морскую пучину, которая во время шторма стремилась подобраться к ее хвосту.
Джонка так и называлась – «Красный дракон», о чем сообщал огромный иероглиф на одном из парусов. Они были прямоугольными и представляли собой замызганные циновки, для большей прочности прошитые бамбуковыми рейками. Несмотря на свой вполне мирный и безобидный вид, на носу джонки торчали обитые металлом шипы, поэтому судну, протараненному «Красным драконом», завидовать не приходилось. Кроме этой защиты, джонка имела еще и две небольшие пушки – в последние годы уж больно расшалились японские пираты вако.
Несмотря на свой непрезентабельный вид, джонка была вполне надежным и крепким судном, хотя и могло показаться, что ее слепили на скорую руку. Она оказалась легкой и быстрой в ходу, а в трюмах было сухо, не как у каракки, хотя насос для откачки воды на борту имелся – на всякий случай. Весь фокус такой надежной водонепроницаемости заключался в темно-коричневом смоляном варе, которым покрыли подводную часть джонки.
Матросы гордились своим быстроходным судном и почему-то именовали его «хунг-ту». Несколько позже Гоэмон узнал, что так называются джонки северных провинций Чжунго. Южные джонки – из Кантона – были меньших размеров, имели округлый корпус и скверную мореходность. Но главным внешним отличием «хунг-ту» от джонок южных провинций Срединной империи было наличие на корме балкончика.
Путешествие не заладилось с самого начала. Вместо того чтобы плыть, пользуясь отличной погодой, китайцы вдруг причалили к одному из множества островков, попадавшихся на пути. Там они сначала принесли жертву какому-то своему божеству, а затем долго бросали жребий, спрашивая его, можно ли плыть дальше и долго ли будет дуть попутный ветер. Первая остановка прошла вполне благополучно, и джонка не задержалась на островке надолго, но когда спустя двое суток китайцы высадились на очередной остров, чтобы снова принести жертву и устроить гадание, Комэ ди Торрес устроил скандал. Он заплатил за дорогу немалые деньги и потребовал от капитана продолжить плавание, так как благоприятный для поездок в Хондо сезон заканчивался.
Однако китаец был упрям, как бык. «Простите, господин, но у нас такой обычай», – сказал он твердо, при этом подобострастно улыбаясь и кланяясь. Пришлось преподобному помолиться своему Богу, чтобы тот вразумил язычников и чтобы их гадание было положительным. На удивление Гоэмона, молитва подействовала, и джонка, пользуясь сильным попутным ветром, полетела над волнами, и впрямь как тот дракон, который нарисован был у нее на корме.
Затем последовал еще один остров, где капитан принес в жертву своему идолу не только рис, фрукты и рисовое вино, но и петуха. (Гоэмон думал, что куры в клетках представляли собой запас продуктов, а они оказалось жертвенными птицами.) Здесь уже китайцы оторвались по полной. Они долго читали молитвы, зажигали благовонные свечи, затем еще дольше обсуждали, что подсказывает им жребий, и только к ночи, когда ветер стал совсем свежим и грозил перерасти в шторм, они все же покинули остров, так как опасались, что волны выбросят джонку на берег или разобьют ее о рифы.
Но и на этом страдания преподобного не закончились. Очередная остановка принесла ему сногсшибательный сюрприз – китайцы решили перезимовать в Чжунго. Комэ ди Торрес готов был вырвать остатки своих редеющих волос. Но капитан был глух к его увещеваниям. Он лишь сказал, что окончательное решение примет в Гуанчжоу. Ветер по-прежнему был попутный, и «Красный дракон» прибыл в порт как раз накануне дня памяти святой Марии Магдалины[49]49
День памяти святой Марии Магдалины – 22 июля (5 августа).
[Закрыть]. Иезуит устроил пышный молебен, а затем, оставив мягкость и обходительность (видимо, вспомнил свои молодые годы, когда был конкистадором), стал в резком тоне угрожать капитану, что пожалуется на его самоуправство вице-королю Португальской Индии графу Редонду, и если джонка не выйдет немедленно в море, его и команду «Красного дракона» ждут большие беды.
Наверное, капитан был наслышан о деяниях «белых варваров» под командованием генерала Афонсу д’Албукерки, которые при осаде Гоа вырезали всех мужчина, защищавших крепость, а их женщин взяли себе в жены. А поскольку «Красный дракон» в основном базировался в Малакке, где как раз и находился граф Редонду, то капитан решил не искушать судьбу. Запасшись водой и продуктами, а также деревом для починки джонки, печальный капитан взял курс на Циндао. Он будто предчувствовал опасность, которая подстерегала судно и команду впереди…
Гоэмон покинул свою каюту с утра пораньше. Неизвестно, каких пассажиров возил капитан «Красного дракона», но в каюте стоял запах хлева, и бедный юноша, привыкший к чистоплотности, только силой воли заставлял себя уснуть. Первое время он даже ночевал на палубе, но когда среди ночи на джонку неожиданно обрушился тайфун и высокая волна едва не смыла юного ниндзя за борт, Гоэмон решил понапрасну не рисковать и опять вернулся на свою циновку рядом с Андзиро, который храпел во сне так, будто его душили демоны.
Вчера солнце садилось за чистый горизонт, а это значило, что день обещался быть тихим и солнечным. Впрочем, тишина-то как раз для джонки и не была нужна. Ей требовался свежий ветер с кормы или хотя бы с левого борта, чтобы можно было идти галсами. А сейчас он еле шевелил длинный вымпел на мачте. «Наверное, китайцы опять начнут “высвистывать” ветреную погоду», – решил Гоэмон. Кормчему «Красного дракона» принадлежала редкая белая раковина, которую все матросы считали священной и с помощью которой он вызывал попутный ветер. Раковина-свисток называлась «юсуань». Матросы считали, что в ней обитают духи, повелевающие морскими стихиями. Гоэмон знал, что такие раковины ценятся как драгоценные камни и обычно хранятся в монастырях. В связи с этим кормчего можно было считать очень богатым человеком.
А чтобы уберечься в шторм, китайцы пускали на воду сделанные из бумаги маленькие кораблики. Матросы верили, что они смогут отвлечь на себя злых духов моря, в то время как у джонки появится шанс уйти от опасности. На «Красном драконе» даже был мастер по этой части; он делал кораблики про запас, потому что во время шторма было не до этого.
Гоэмон лишь посмеивался, глядя на эти детские штучки. В Хондо существовало иное поверье на этот счет. И оно, по мнению юноши, было куда надежней корабликов. Во время сильного шторма морякам могла помочь только рыжая кошка, принесенная в жертву морским богам. Но где найдешь такую кошку на джонке? Вместо рыжей кошки на «Красном драконе» хозяйничал огромный серый котище с полосатым хвостом. Как подметил Гоэмон, кот был на вторых ролях после капитана. Все относились к нему с большим уважением и почитанием, потому что он предсказывал погоду.
Один из матросов, который с грехом пополам знал японский язык, уже просветил его на этот счет. Оказывается, если серый разбойник по выходу из порта начнет мяукать, то путешествие будет трудным. Когда он устраивал игрища на палубе, значит, нужно ждать ветер в корму и дождь в лицо. Если кот садился спиной к огню, жди шторма, а ежели он моет свою черную мордочку над ушами, то начнутся обильные дожди. Ну и ко всему прочему серый котище был непревзойденным крысоловом – уж чего-чего, а крыс на джонке хватало.
Они проникали на судно в порту при погрузке товаров, и кот каждое утро выкладывал на палубу для всеобщего обозрения с десяток грызунов, которых повар джонки ненавидел всей душой, так как они портили продукты в кладовой. Таким образом, котище подтверждал свою незаменимость и полезность перед своим главным хозяином – капитаном судна, за что ему всегда перепадали на камбузе самые вкусные куски… все тех же крыс, только хорошо поджаренных. Не пропадать же добру, тем более что мясо на судне было явлением редким. А еще повар делал поджарку из толстых гусениц, которые подавались с рисом; у неприхотливых китайцев они считались деликатесом.
Конечно, для Комэ ди Торреса и монахов повар готовил отдельно, большей частью рис и рыбу. Несмотря на желание как можно ближе познакомиться с образом жизни язычников, их еда для христиан была чересчур экзотической и не лезла в рот.
Камбуз находился на носу джонки под навесом и был самым грязным и зловонным местом на судне. Собственно, как и сам повар (которого португальцы называли кок), который всегда ходил замызганным. Что, впрочем, было понятно: попробуй приготовить обед для нескольких десятков человек при бортовой качке и отсыревших дровах и остаться чистым. Посреди камбуза находился большой котел, вмурованный в печь, сложенную из дикого камня, рядом с печью стояли бочки для воды, колода для рубки дров и разделки мяса, полки с горшками, котелками и мисками, валялись чем-то набитые мешки, и высилась поленница дров. Пол в камбузе был посыпан песком, который меняли на свежий очень редко (если вообще когда-нибудь меняли), поэтому и вид он имел соответствующий.
Оказалось, что не только Гоэмон был ранней птичкой – посреди джонки, под мачтой, собрались в кружок монахи, и преподобный Комэ ди Торрес вел с ними беседу. Он наставлял их, как нужно себя вести в Хондо, и рассказывал, как живут японцы. Это было интересно, и Гоэмон насторожил уши. Разговор шел на португальском, а поскольку его никто из матросов не знал, то он был вполне откровенен. Гоэмона преподобный не опасался; он по-прежнему был уверен, что тот не способен к обучению языкам и знает лишь несколько португальских слов.
– …Люди в Чипангу благородны, учтивы и чрезвычайно воспитаны, и в этом они намного превосходят все другие известные нам народы. – Комэ ди Торрес умел говорить гораздо интересней, нежели Жуан да Силва, и Гоэмон, внимательно прислушиваясь к его речам, постепенно совершенствовал свое знание португальского языка. – Они умны от природы, хотя науки в Чипангу развиты довольно слабо, поскольку жители этой страны – самая воинственная и драчливая нация на свете. Начиная с пятнадцатилетнего возраста все мужчины, и богатые, и бедные, независимо от общественного положения и рода занятий, вооружены мечом или кинжалом. Более того, каждый мужчина, благородного происхождения или низкого, имеет такую неограниченную власть над своими сыновьями, слугами и другими домочадцами, что может, если того пожелает, убить любого из них без малейшего повода и завладеть его землей и добром. Они являются полновластными хозяевами своей земли, хотя часто сильнейшие объединяются, чтобы противостоять своим сюзеренам, которые в результате не всегда вольны поступать, как того хотят. Чипангу поделена между многочисленными правителями, поэтому страну разрывают бесконечные междоусобные войны, процветает измена, и никто не чувствует себя в безопасности даже в своем собственном поместье.
