Текст книги "Тень Торквемады"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– И тебе не хворать…

«Амитон! Отравляющее боевое вещество! Да-а… Счастлив наш с Федюней Бог, – подумал Глеб с суеверным трепетом. – Еще бы немного, замешкайся мы на секунду-две, – и кранты. Но тамплиеры хороши… Ишь, чего наизобретали».

Чтобы успокоиться, Глеб налил рюмку коньяка, выпил и ткнул пальцем в кнопку на «клаве». Еще один остров… Сколько их было? Сотни. С ума сойти!

Крохотный островок, поросший деревьями и кустарниками. Небольшая крепостца: стены, бастионы. Глеб посмотрел на название укрепления и дату изготовления карты – Нотебург, 1615 год. Картограф был весьма прилежным – он тщательно вырисовал не только каждое строение, но даже заросли орешника возле укреплений. Орешник, орех… Глеб вдруг почувствовал, как внутри словно что-то взорвалось.

Балда! Как можно не понять очевидное! Он быстро совместил контуры чертежа тамплиеров и абрис острова с построенной на нем крепостью Нотебург. Совпадение почти идеальное! Если, конечно, не обращать внимания на некоторые лишние детали – в 1615 году остров по площади был несколько большим. Похоже, уровень Балтийского моря с той поры здорово поднялся.

Конечно же Орешек! Так прежде назывался Нотебург. А нынче это Шлиссельбургская крепость. Почитаем…

Глеб переключился на Интернет:

«…Летом 1293 года на небольшом островке Линнан-Саари у впадения западного рукава реки Вуоксы в Финский залив шведами была построенная каменная крепость Выборг, затем было построено еще несколько крепостей. В течение последующих тридцати лет шли постоянные военные действия между Новгородом и шведами. Новгородцы для защиты своих земель также строили военные укрепления и крепости, среди них была и крепость Орешек, получившая свое имя благодаря названию острова у истока Невы. В 1228 году этот клочок суши впервые упомянут Новгородской летописью, когда новгородцы во время похода на финское племя емь "отступиша в островлец". На островке, площадью 300 на 200 метров (современные измерения) и отстоящем от обоих берегов Невы примерно на 400 метров, можно было удобно укрыться. Этот участок суши, вероятно, издревле использовался для стоянки торговых караванов, остановки и ночевки ратей. Следующая встреча с Ореховым островом вновь в Новгородской летописи: “В лето 6831 (1323 от Р.Х.) ходиша Новгородци с князем Юрием Даниловичем в Неву и поставиша город на усть Невы на Ореховом острову; ту же прiехавше послы великы от Свейского короля и докончаша мир вечный с княземъ и с Новым городом по старои пошлине …”. Новгородская крепость первоначально называлась, как и остров, – Орехов, Ореховец, Ореховый, пока в следующем столетии за ней не закрепилось название Орешек».

«“Орешек” вовсе не потому, что остров якобы похож на орех, как утверждают историки», – подумал Глеб. Просто весь остров в Средние века был в зарослях орешника. Подтверждением тому служит эта карта. И кстати, на чертеже тамплиеров тоже есть какие-то букашки, сотворенные с помощью золотой жилки. Теперь понятно, что это стилизованные изображения лесных орехов. Явное указание на название острова. Как можно было до этого не додуматься?! Тупица!

Обозвав себя нехорошими словами, Глеб вдруг подхватился, подбежал к музыкальному центру, включил танцевальную мелодию и начал отплясывать какой-то дикарский танец. Есть! Эврика! Нашел! Ай, молодца, Тихомиров! Э-ге-ге, хали-гали! Оба-на! Хэппи бёздэй ту ю, хэппи бёздэй ту ю!..

Немного успокоившись, Глеб с удивлением огляделся по сторонам – словно впервые увидел свой кабинет. Ему показалось, что он наполнен розовым туманом, в котором снежинками летали и роились бриллианты, рубины, изумруды и другие драгоценные камни. От этого видения кружилась голова, а в душе разливалась сладкая истома.

Глава 6. Славный город Амстердам, 1564 год

Фернан Пинто и Антонио де Фариа как зачарованные смотрели на приближающийся Амстердам. Красные черепичные крыши города были видны издалека, а крылья многочисленных ветряных мельниц, казалось, разгоняли низкие облака, поэтому ничто не мешало рассмотреть Амстердам во всех подробностях.

Путешественники уже не чаяли добраться до этого славного города (у берегов Фландрии «Ла Маделена» с трудом ушла от двух быстроходных военных кораблей; это точно были не гёзы, но их намерения не сулили испанцам добра) и теперь наслаждались потрясающим зрелищем. Весь залив Зюдерзее полнился судами самых разных размеров и видов – от больших неповоротливых нефов до юрких рыбацких суденышек. Казалось, мореплаватели всего цивилизованного мира столпились у причалов, а многочисленные пестрые флаги на мачтах кораблей навевали мысль, что в Амстердаме начался карнавал.

Амстердам построили в том месте, где река Амстел встречается с рекой Эй. Амстел появилась довольно поздно – в одиннадцатом веке, когда крестьяне, жившие вокруг Утрехта, начали строить дамбы и осушать здесь земли; до этого реку почти нельзя было отличить от окружающих ее болот. В 1270 году местные рыбаки соорудили плотину и шлюз на Амстеле. Залив Зюдерзее был судоходным, и положение маленького поселения, которое прозвали Амстелледаме, оказалось стратегически очень удобным – в тихую, но глубокую бухту могли легко заходить большие рыбачьи лодки и торговые корабли.

В 1317 году произошло присоединение Амстердама к графству Голландия, которое произвел Вильгельм III. Роль этого графства в землях Нидерландов была довольно весомой уже в то время, что подтверждается удачным замужеством дочерей Вильгельма III. Одна стала королевой Англии, другая супругой императора Священной Римской империи.

С этого момента началось бурное развитие Амстердама. К востоку от площади Дам, которая была центром города, построили две гавани: одну – в заливе реки Эй, другую – на реке Амстел. Рост города шел одновременно со строительством прилегающих к гаваням улиц Дамрак и Рокин. В 1306 году был сооружена первая церковь Амстердама – Аудекерк; ее посвятили покровителю города и моряков святому Николаю.

К середине XIV века город с обеих сторон был ограничен укрепленными каналами, которые стали первым кольцом в системе водных путей сообщения. Второе кольцо каналов сложилось к началу XV века, оградив территорию, образовавшуюся за первыми городскими стенами и значительно увеличив площадь города. Новые каналы дали городу дополнительную защиту от внешних врагов. Значение Амстердама как порта сильно возросло к концу XV века, когда Ганзейский союз дал городу право свободной торговли на Балтийском море. Большинство грузовых перевозок по Балтике осуществлялись через Амстердам.

– Издали – премиленький городишко, – сказал Альфонсо Диас. – Не так ли, сеньоры?

Он подошел неслышно, как большой кот, заставив Пинто и де Фариа невольно вздрогнуть.

– Но если познакомиться с ним поближе, то вы заметите, что он весь провонял селедкой, наживой и мошенничеством, – продолжал капитан, словно и не заметив, что рассердил идальго. – В Амстердаме есть лишь одно местечко, которое мне по душе.

– И что оно собой представляет? – поинтересовался Фернан Пинто.

– Это район Де Валлен. Там вас угостят приличной выпивкой, а жрицы любви заставят забыть о тяготах морского путешествия.

– Район портовых шлюх… – с отвращением сказал порядочный семьянин Фернан Пинто.

– Район портовых шлюх? – живо поинтересовался Антонио де Фариа, большой любитель амурных приключений; при этом его глаза загорелись зелеными огоньками, как у мартовского кота.

– Именно так, сеньор, – подтвердил Альфонсо Диас. – Винные погребки там работают круглосуточно, а сеньориты – без выходных.

– Сеньор капитан, надеюсь, вы составите мне компанию, – с надеждой молвил Антонио де Фариа. – Очень хочу сходить на экскурсию в этот замечательный район. Ваша любезность будет щедро оплачена.

– К вашим услугам, сеньор… – Альфонсо Диас поклонился и вернулся к своим обязанностям.

Каравелла «Ла Маделена» причалила. К судну сразу же кинулась толпа, в которой легко было угадать кряжистых портовых грузчиков, намеревавшихся немедленно приступить к своим обязанностям, извозчиков, подряжавшихся за умеренную плату доставить груз по назначению, перекупщиков-евреев, готовых весьма убедительно растолковать купцу, что товары, которые он привез, дрянные и никто их у него не купит, потому как в Амстердаме такого добра полно, но они готовы в убыток себе явить бедолаге милость и приобрести все оптом, естественно, за полцены. А еще там были сводники, зазывавшие матросов в район красных фонарей Де Валлен, мелкие воришки, мошенники, калеки-попрошайки, побывавшие в застенках инквизиции, отставные солдаты и бывалые морские волки без монеты в кармане, которые надеялись на дармовое угощение – давно не видевшие берега матросы были щедры… Пристани Амстердама были котлом, в котором варились все человеческие страсти и пороки, густо замешанные на наживе и приправленные кровью.

Альфонсо Диас в один момент разрушил надежды встречавших «Ла Маделену» амстердамцев. Он приказал вывесить на корме белый вымпел. Людям сведущим этот клочок материи подсказывал, что товара для продажи на судне нет и что каравелла зашла в порт для того, чтобы пополнить припасы. Толпа значительно поредела; остались лишь те, кто надеялся на кружку пива от щедрот команды «Ла Маделены», и упрямые евреи перекупщики. Они подметили, что судно загружено под завязку, и им очень хотелось побеседовать с владельцем груза.

Но тут раздались воинские команды, и на причале появился небольшой отряд испанцев, сопровождавший плешивого монаха-доминиканца. Подхватив полы своих длинных одежд, – чтобы не мешали бежать – евреи бросились врассыпную. За ними последовали и калеки, в памяти которых еще были свежи воспоминания о застенках инквизиции. Лишь солдаты-ветераны и матросы, большей частью бывшие пираты, не торопились очистить причал. Они глухо роптали, а во взглядах, обращенных на испанцев, плескалась ненависть.

Монах поднялся на палубу каравеллы и, смиренно опустив голову, сказал, обращаясь к Альфонсо Диасу, в котором сразу угадал капитана:

– Я рад, что вы благополучно добрались до Амстердама. Господь милостив… Меня зовут отец Игнасио. Если у вас появятся какие-то пожелания или возникнут трудности, обращайтесь ко мне. Мне предписано помогать вам во всех вопросах, которые могут возникнуть в связи с вашей миссией.

Фернан Пинто, стоявший немного поодаль, невольно поразился: каким образом святая инквизиция сумела опередить каравеллу и подготовиться к прибытию «Ла Маделены» в Амстердам?! Он переглянулся с Антонио де Фариа; бывший пират в недоумении поднял брови. Ему тоже показалось невероятной такая прыть отцов-инквизиторов. Мало кто в мире знал, что святая инквизиция (как и Общество) нередко прибегает к голубиной почте. Для этого в монастырях были построены большие голубятни, и крылатые гонцы доставляли донесения тайных агентов, а также разносили приказы Великого инквизитора и генерала Общества Иисуса по всей Европе.

Пожелание пока было лишь одно: встретиться с человеком, который может составить миссии протекцию в Московии. Фернан Пинто уже знал, что иноземцам торговать с Москвой не так-то просто. Увы, Филипп II совершил большую ошибку, когда состоял в браке с английской королевой Марией Тюдор. Своим королевским указом они освятили в 1555 году существование Московской торговой компании, которая захватила почти всю торговлю с Московией.

Великий князь московитов дон Хуан даровал английским купцам право свободного въезда, передвижения и беспошлинной торговли в русских землях, а также подарил им дом в Москве, где они организовали Гостиный двор. Англичане всеми силами препятствовали появлению в Москве купцов из других стран, не гнушаясь подкупом великокняжеских дьяков и подьячих, возводивших на конкурентов-иноземцев напраслину.

Среди купечества бытовала поговорка: «Поехал в Московию по шерсть, а вернулся стриженным». Оболганных купцов нередко обвиняли как иноземных шпионов и, отобрав товары, выгоняли из Московии взашей. Хорошо хоть головы не рубили – дон Хуан понимал важность торговли с другими странами. Поэтому торговать в Москве решались немногие смельчаки. Зато прибыль у них была весьма существенной – не в пример тем, кто боялся иметь дела с Московией и за бесценок отдавал свои товары англичанам…

Фернан Пинто ушел вместе с отцом Игнасио, а де Фариа стал терпеливо дожидаться, пока Альфонсо Диас исполнит все то, что предписано морскими законами капитану судна по прибытии в порт. Он непременно хотел посетить район Де Валлен, чтобы выпить там кружку-другую дженевера[45]45
  Дженевер – можжевеловый напиток, прообраз джина (от франц. geniеvre – можжевельник); появился в Голландии в начале XVI века.


[Закрыть], о котором был немало наслышан, и пообщаться с местными красотками.

Тем временем Фернан Пинто вышагивал в сопровождении испанских солдат по улицам Амстердама. Видимо, его приняли за очередную жертву инквизиции, потому что со всех сторон он ощущал на себе сочувственные взгляды. А в одной улочке на солдат обрушился град камней, но догнать инсургентов и наказать их испанцы даже не пытались – это были подростки, которые мигом, как горох, рассыпались среди домов, проскальзывая в немыслимо узкие щели, через которые только коты могли пролезть.

Наконец небольшая кавалькада остановилась возле трехэтажного дома с двором, окруженным высоким забором. Судя по внушительному фасаду с фигурами наяд и лепнине, здесь жил богатый негоциант. Их встретил привратник – вооруженный до зубов детина, и отца Игнасио вместе с Фернаном Пинто пропустили во двор; солдаты остались за воротами.

– Отец Игнасио! Какая честь! – воскликнул дородный купчина; в его грубом голосе слышалась явная фальшь, смешанная с душевным трепетом. – Я рад приветствовать вас в моем скромном жилище!

Купец встретил инквизитора и фидалго на пороге, что указывало на великое почтение к гостям.

– Мир дому сему, – вежливо ответствовал монах. – Герр Ламберт! Я привел к вам друга, которому нужно оказать посильную помощь. Церковь будет вам очень признательна, мин герр.

– Всенепременно, святой отец! – с воодушевлением воскликнул голландец; похоже, он мысленно прочитал благодарственную молитву святому покровителю своей семьи – визит инквизитора обычно не сулил богатому негоцианту ничего хорошего. – Сделаю все, что в моих силах! Прошу вас в дом, у меня как раз накрыт стол, отобедаем.

– Премного благодарны, – постным голосом ответил доминиканец. – Однако прошу извинить меня, мин герр, – дела. Мне пора к мессе. Я оставляю вам этого достойного господина. Надеюсь, вы найдете общий язык.

С этими словами монах поклонился и выплыл за ворота. Герр Ламберт облегченно вздохнул и украдкой смахнул пот со лба; слуга широко распахнул дверь, и Фернан Пинто оказался в просторной зале с большим изразцовым камином, стены которой были сплошь увешаны картинами и златоткаными гобеленами.

Сквозь высокие узкие окна с перегородками, делящими окно на квадратики, виднелась зелень сада. Дверцы посудных шкафов напоминали окна на фасаде дома, а по бокам их украшали резные колонны и башенки. Каминная полка была уставлена расписными декоративными тарелками и небольшими скульптурами из белого фаянса. Рядом с картинами висели охотничьи трофеи – головы диких кабанов и оленей, старинные географические карты, оправленные в черные деревянные рамы, – бережное отношение к картам было в генах у потомков отважных мореплавателей.

Посреди залы и впрямь был накрыт стол, который ломился от еды. Видимо, у Маринуса Ламберта (так звали негоцианта) намечался не просто обед, а празднование какого-то события. Пинто почувствовал себя неловко, особенно когда из глубины дома послышался звонкий смех и в залу впорхнули две прелестные девицы, юноша, очень похожий на Ламберта, – видимо, его сын, а за ними вошла чопорная матрона и несколько мужчин, скорее всего, представители купеческого сословия.

– Я представлю вас как испанского купца, с которым веду дела, – шепнул ему на ухо герр Ламберт. – О ваших проблемах поговорим позже.

Фернану Пинто ничего другого не осталось, как согласно кивнуть…

Быстро выяснилось, что герр Ламберт праздновал день совершеннолетия старшей дочери. Она была помолвлена с представителем знатной купеческой фамилии, и Маринус Ламберт с огромным нетерпением дожидался этого дня, потому что замужество дочери сулило объединение с домом зятя, а значит, расширение дела и увеличение доходов семьи.

Против каждого места для гостя лежали столовые приборы – ложка, двузубая вилка, нож, а также стоял серебряный кубок. Еду подавали на широких металлических блюдах. Когда гости сели за стол, слуги внесли кувшины с водой и полотенца, чтобы они могли помыть руки. После этого все приступили к еде. Подносили блюда к столу и прислуживали гостям слуги.

Первым блюдом был жареный олень с острым соусом. Кроме оленя на столе были колбасы из мяса каплуна, жареные бараньи ножки с шафраном, мясо кабана со сливами и изюмом, жареная зайчатина с ароматными травами, домашняя птица, зажаренная на вертеле. И естественно, сельдь во всех видах – соленая, копченая, жареная и под соусом. Спустя какое-то время подали пироги и десерт – финики, яблоки и пирожные. После десерта сильно оживившиеся гости вновь принялись за мясные блюда, приправленные большим количеством пряностей – перцем, толченым мускатным орехом, имбирем и гвоздикой. Все это острое изобилие вызывало большую жажду, и вина текли рекой.

Фернан Пинто больше налегал на еду; он опасался, что выпив лишку, может потерять контроль за своим языком. Все яства были очень вкусными, и вскоре плоский живот фидалго сильно округлился. Почувствовав, что еда уже не лезет в горло, он украдкой мигнул Маринусу Ламберту; негоциант понял этот тайный знак, и они уединились в его кабинете.

Он был обставлен довольно скромно, в строгом голландском стиле: несколько шкафов с книгами, большой стол, пять кресел, обитых кожей, шторы в мелкую клетку, ажурная бронзовая люстра и обитый фигурными железными пластинами массивный шкаф в углу, предназначенный для хранения ценных бумаг и денег. Несколько мрачноватый интерьер кабинета украшало большое зеркало в резной деревянной раме и полки, уставленные статуэтками, декоративными блюдами, дорогими чеканными кубками и застеленные белыми кружевными салфетками.

Фидалго рассказал голландцу, что желает наладить торговые отношения с Москвой и просит у опытного, всеми уважаемого негоцианта, который давно торгует с русскими, содействия в этом деле. Уговаривать Маринуса Ламберта не пришлось. Еще бы: когда просит святая инквизиция, отказ для него мог значить лишь одно – костер и конфискацию имущества…

– Герр Пинто, – сказал Ламберт, – у меня есть человек, который будет служить вам проводником в купеческом мире Московии. Он знает языки, сведущ в торговом деле и имеет связи среди бояр и дьяков великого князя Московского. Только вам придется взять его на содержание и выплатить заранее оговоренные комиссионные.

– Это само собой понятно, – легко согласился Фернан Пинто; все равно деньги он будет платить не свои. – Когда я могу встретиться с ним, чтобы заключить договор и наметить день отплытия из Амстердама?

– Думаю, вам придется подождать дня три-четыре. Он сейчас в поездке, но уже возвращается. Когда этот человек будет в Амстердаме, я пришлю его на ваше судно. Так что пока можете спокойно отдыхать.

– Благодарю вас, герр Ламберт. В том числе и за обед. Все было удивительно вкусно. А теперь позвольте откланяться. Извините – мне пора.

– Ну, если так… – Негоциант развел руками. – Понимаю, понимаю – дело превыше всего…

На том они и расстались. Проводив гостя, Маринус Ламберт некоторое время в задумчивости созерцал пару голубков, воркующих под крышей, а затем решительно направился в свой кабинет. Там он написал несколько слов на клочке бумаги, упрятал его в небольшой футлярчик и приказал слуге позвать посыльного. Вскоре юркий паренек в дорожном плаще, под которым был спрятан целый оружейный арсенал, весело насвистывая, выехал на пегом коньке из ворот купеческого дома и направился в сторону городских ворот.

А что же Антонио де Фариа? Он дождался своего часа. Отдав последние указания, Альфонсо Диас быстро переоделся и предстал перед бывшим пиратом в одежде голландского дворянина: доверху застегнутый приталенный кафтан темно-синего цвета и фреза – плоский неширокий крахмальный воротник. В Нидерландах придерживались преимущественно французской моды, в которой ощущалось влияние бургундского двора. Испанская мода приживалась с большим трудом даже среди высшего сословия, не говоря уже о простом народе.

– Вам, сеньор, тоже не мешало бы переодеться. И лучше будет, если нас примут за венецианцев. Понимаете ли, здесь испанцев… мягко говоря, несколько недолюбливают. Особенно в том районе, который вы желаете посетить.

– Еще чего! – воскликнул де Фариа. – Никто не может указывать мне, что нужно носить, а что нет! Тем более, какие-то нидерландцы. В Китае меня даже придворные грозного мандарина не заставили надеть церемониальный халат. Испания – владычица морей! И этим все сказано.

– Что ж, воля ваша… – Диас пожал плечами. – В Нидерландах многие одеты по испанской моде, так что, думаю, вы не будете на их фоне сильно выделяться. Но, по крайней мере, держите язык за зубами. А шпагу поближе к руке.

– Ну, это и так понятно. Все притоны мира на одно лицо. Зазевался – и ты уже на небесах…

До XV века власти Амстердама пытались оградить добропорядочных горожан от проституток и не позволяли им входить в стены города. Однако спустя какое-то время для жриц любви все же был выделен свой район – Де Валлен, где с XIV века заправляли моряки. Поскольку в поисках продажной любви моряки нередко пугали на улицах добропорядочных горожанок, проститутки решили выделить себя из общей массы женщин красными фонарями, которыми они освещали свой путь. Красные фонари были столь удобны в качестве своеобразного указателя и в качестве маскировки внешних недостатков проституток, что их начали использовать повсеместно, а Де Валлен получил название района Красных Фонарей.

Со временем женщины легкого поведения начали плавно перемещаться с улиц Амстердама в стены домов, где выставляли себя на продажу прямо из окон. Это было заметно проще и удобнее – не нужно скитаться и мерзнуть на улицах, а потом еще и искать укромное местечко.

Несмотря на то что нормы морали стали заметно строже относительно прошлых веков, торговля телом все равно не становилась менее бойкой. Испанцы, пришедшие к власти в Нидерландах, объявили совместно с протестантской церковью проституцию страшным грехом перед небом и преступлением перед людьми… и начали сами выступать сутенерами. По закону притоны могла содержать и контролировать только городская стража, поэтому официальные заведения подобного типа функционировали лишь в нескольких местах – на улицах Пейп и Халстиг. Остальные публичные дома были взяты под арест, а проститутки штрафовались.

Городские власти Амстердама ничего не имели против подобного ведения дел. Они считали, что это достаточно выгодно для города и для контроля порядка в нем. Кроме того, добропорядочным горожанкам уже не стоило бояться дурного влияния на своих дочерей и насилия к ним со стороны заезжих моряков. Однако городская и религиозная власть Амстердама поставили ряд условий в отношении проституток и их клиентов: проститутки не имели права на замужество, а женатым мужчинам запрещалось посещать публичные дома. И конечно же все эти правила были скорее исключением из общей нормы; по крайней мере в отношении мужчин. Жизнь, как обычно, внесла коррективы в благие намерения власть имущих.

Антонио де Фариа шел по улицам Амстердама и дивился архитектуре строений. Альфонсо Диас, который не раз бывал в этом городе, объяснил ему, что при строительстве домов на каналах должны были соблюдаться жесткие ограничения, несмотря на несметные богатства владельцев. Дома лепились друг к другу, как ласточкины гнезда, а их фасады смотрелись неправдоподобно узкими. Зато в глубину все строения были сильно вытянуты и напоминали портовые склады в Севилье. Городской магистрат ограничил и расцветку домов. Они были темно-красными, черными и серыми, а двери – только темно-зелеными.

Два нижних этажа строений имели огромные окна, а верхние этажи – маленькие. Это было связано с тем, что на нижних этажах жили, а на верхних хранили товары. Кроме того, дома, как правило, были наклонены в сторону канала, и вовсе не оттого, что их клонило от старости. Просто товары на верхние – складские – этажи втягивали через окна на веревках, и чтобы не портить во время таких работ красоту фасада, дома строили с наклоном на внешнюю сторону.

– Чудны дела твои, Господи, – сказал Антонио де Фариа, проходя мимо одного из таких домов. – Того и гляди рухнет.

– Все когда-нибудь рухнет, – буркнул Альфонсо Диас.

Он шел и нервно оглядывался. В прошлый приезд капитану «Ла Маделены» пришлось поупражняться в фехтовании с портовым сбродом, и теперь он с трепетом ожидал, что может встретить кого-нибудь из тех, кому он испортил шкуру. Ему вовсе не хотелось закончить жизнь на амстердамской брусчатке, тем более, что впереди его ждала хорошая прибыль и новые торговые горизонты. Проходя мимо Аудекерк, он истово перекрестился и мысленно попросил святого Николаса посодействовать в дальнейшем плавании.

За многовековую историю существования Амстердама у города сменилось много святых покровителей, но главным всегда оставался Синтерклаас – святой Николас. Этот святой прославился в IV веке. Как рассказывала легенда, он спас от страшной участи трех мальчиков, которых злой трактирщик хотел замариновать и посадил для этого в бочку с рассолом. С тех пор за святым Николаем и закрепилась репутация великого защитника маленьких детей. Кроме того, амстердамцы были привязаны к своему святому еще и за то, что он усмиряет бури, покровительствует рыбакам и торговле.

Первым делом решили посетить винный погребок. Пока два жуира добирались до района Ла Валлен, их начала мучить жажда и примитивная мужская зависть: встречные морячки, покидавшие юдоль пьянства и разврата, выписывали по брусчатке такие кренделя, что приходилось прижиматься к стенам домов, дабы случайно не оказаться на пути какой-нибудь развеселой компании. Ни Диасу, ни де Фариа не хотелось ввязываться в драку по столь ничтожному поводу.

Винный погребок оказался просторным и относительно чистым, хотя его вид снаружи совсем не предполагал присутствие гигиены даже в ничтожных количествах: обшарпанные стены, подслеповатые, давно не мытые оконца, хлипкая дверь, державшаяся на честном слове, грязные ступени, ведущие вниз (питейное заведение располагалось в полуподвале) и ржавая вывеска над входом. Она была изготовлена из металла и изображала кота, который держал в зубах толстую рыбину, весьма отдаленно похожую на сельдь. Погребок так и назывался – «Кот и селедка».

Обстановка погребка поражала пуританской скромностью – длинные дубовые столы, лавки, на стенах – кованые подсвечники и стойка, составленная из больших винных бочек. Потолок поддерживали массивные балки, почерневшие от времени, а пол был посыпан опилками, благо такого добра хватало – пилы на амстердамских верфях работали с раннего утра и до позднего вечера.

Климат в Нидерландах был мягким, а в Амстердаме – тем более. Зимы почти не было, и хозяин погребка решил не тратиться на такую роскошь, как отопление, то есть на сооружение камина. Ведь дрова, а тем более, древесный уголь, стоили немалых денег. Если на дворе становилось совсем уж холодно, то в стенных нишах устанавливались жаровни с тлеющими угольями.

Испанцы заказали себе дженевер, о котором Антонио де Фариа поведали пираты, промышлявшие в Северном море, и которых судьба неизвестно каким образом занесла на Гоа. Обильная закуска в погребке, как в тавернах и харчевнях, не полагалась – только сельдь в разных видах. Альфонсо Диас оказался прав – весь город был пропитан селедочным духом.

Погребок полнился моряками. Кого здесь только не было! Морские волки разных народов и национальностей, которые в это смутное время нередко сражались друг с другом, адепты разных религий и верований, разговаривающие на многих языках, тем не менее проявляли удивительную солидарность, когда дело касалось выпивки. В винном погребке царил дух морского братства и единения, невозможный при иных обстоятельствах.

Конечно, мир и благодать в погребке в любое время могла нарушить пьяная ссора, и тогда в ход шли не только кулаки, но и холодное оружие, однако это были всего лишь неприятные эпизоды, которые тушились всем сообществом, не давая пролиться большой крови.

– А что, вполне приличный напиток, – громко сказал Антонио де Фариа по-испански, когда ему принесли третью кружку дженевера.

До этого гуляки с «Ла Маделены» вели себя тихо и разговаривали вполголоса, притом на скверном немецком, который был в ходу среди нидерландцев. На этом настоял Альфонсо Диас.

– Тише! – зашипел на него капитан «Ла Маделены». – Говорите по-немецки!

– Послушайте, сеньор капитан, я уже язык сломал на этом собачьем лае. Мы кого-то боимся? Или мы находимся не в провинции Испании? Какого дьявола я должен склоняться перед этими пожирателями сельди?!

Антонио де Фариа явно нарывался на неприятности. Дженевер, несмотря на то, что не был сильно крепким, ударил ему в голову, и в идальго проснулся дух пирата и дебошира. Но ему не хотелось ссориться с Диасом, и он все же последовал его совету.

Тем не менее их диалог был услышан. Сидевшая за соседним столом компания притихла и обратила свои суровые взоры на испанцев. Но свою беду, Альфонсо Диас и Антонио де Фариа расположились рядом с инсургентами. Это были горожане, которые намеревались примкнуть к так называемым диким, или лесным гёзам. Голландцы были прирожденными моряками, но кораблей на всех не хватало, и многие стали уходить леса, спасаясь от преследований испанской стражи и инквизиции.

В компании находился и проповедник – костистый мужчина преклонных лет с лицом аскета и фанатичным огнем в глубокопосаженных глазах. По Нидерландам много ходило таких проповедников-краснобаев. В своих пламенных речах они бичевали распущенность и невежество католического духовенства, призывали реформировать церковь, обуздать испанскую тиранию и уничтожить ненавистную инквизицию. А заодно исполняли роль вербовщиков, подсказывая людям, куда нужно идти, чтобы примкнуть к отряду лесных гёзов.

– Испанцы, – коротко констатировал проповедник.

– Похоже, шпионы инквизиции, – добавил один из инсургентов.

– Собаки! – сказал еще кто-то.

Будущие гёзы переглянулись и поняли друг друга без слов…

Антонио де Фариа покидал винный погребок в прекрасном расположении духа. В конце концов он смирился с тем, что ему пришлось разговаривать на чужом языке. И даже начал напевать какую-то скабрезную песенку по-немецки; похоже, из репертуара морских разбойников.