Текст книги "Под маской скомороха"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 7
БЕЛЫЙ ВОЛК

Зимнее декабрьское утро 1470 года в Москве выдалось на удивление тихим и ясным. Солнечный диск выглядел, как ярко начищенный золотой дукат, в голубом куполе небосвода, казалось, отражалось окружавшее столицу бескрайнее пространство, застеленное сверкающими под солнцем снежными покровами, мороз хоть и щипал за щеки, но не шибко, а ежели выпить кружку-другую горячего сбитня[68]68
  Сбитень – старинный восточнославянский напиток из воды, меда и пряностей, в число которых нередко входили лечебные травяные сборы (шалфей, зверобой, корни фиалки и прочее). Впервые упомянут в славянских летописях в 1128 г. Первые самовары предназначались именно для варки сбитня. Рецептов сбитня существует превеликое множество: сбитень столбушинский, московский, суздальский, владимирский, малиновый, красный, клубничный и т. д. По технологии приготовления сбитни делятся на простые и заварные с брожением сусла до двух недель.


[Закрыть] в торговых рядах, которые находились между улицами Ильинкой и Варваркой (бывшей Всехсвятской), то и вовсе жизнь казалась вполне сносной даже для какого-нибудь холопа-бедолаги, если к тому же учесть, что москвичи жили предвкушением Святок – праздника святого Рождества. Возле сбитенщиков всегда толпа, а те, знай, веселят народ – зазывают так громко, что в ушах звенит, и приговаривают складно да ладно:

– Кому сбитень, кому горячий! Сбитень горячий, пьет и подьячий! Сбитень-сбитень-сбитенек, пьет его и щеголек! Кушайте и пейте, денгу не жалейте! Сбитень простой и сбитень заварной! Пейте для сугреву и радости! Сбитень пить – здоровым быть, веселым слыть!

Белокаменный Кремль, построенный Великим князем Дмитрием Донским, не только надежно защищал Москву, но и украсил ее. Княжеский дворец венчал златоверхий набережный терем со стекольчатыми окнами и был виден издалека. Мощные стены Кремля имели девять башен, причем шесть из них были проездными. Правда, укрепления уже изрядно обветшали, а многие участки каменных стен вовсе обрушились и были заменены деревянными срубами.

Москва в конце прошлого века раскинулась настолько далеко за пределами Кремля, что возникла необходимость укрепить ее дальние подступы. Для этой цели соорудили несколько монастырей-крепостей к северу и югу от города, которые образовали как бы кольцо вспомогательных фортов. Между дорогами на Коломну и Серпухов был построен Симонов монастырь, на берегу Яузы – Андроников монастырь, а между Дмитровской и Ярославской дорогами – Петровский, Рождественский и Сретенский монастыри.

Старинные улицы Большого посада Варьская, или Варварская, и Никольская со Сретенкой начинались у стен Кремля и вели на Владимир и Переяславль. Большой посад был частично укреплен рвом, спускавшимся от Кучкова поля к Москве-реке. Его границей служили: на юге – Москва-река, а на севере – река Неглинная, а на востоке посад упирался в болотистый Васильевский луг, доходивший до устья Яузы.

Путник, приближавшийся к Москве с северо-востока по Болвановской дороге, видел издалека не только Кремль, но и множество дымов и огней кузнечных и гончарных горнов, слышал непрерывный стук молотов, раздававшийся почти из каждого московского двора. Москва строилась, расширялась, укреплялась.

Если прежде средоточием московского ремесла был Великий посад, где насчитывалось множество мастерских, – кожевенно-сапожных, кричных (добывавших из руды железо), литейно-ювелирных, гончарных и других, – то ближе к концу XV века ремесленный люд в своем большинстве стал селиться на окраинах города. Князья Патрикеевы в Заяузье построили кузнечную слободу с монастырем Святых Кузьмы и Демьяна, а затем здесь же наладили производство оружия, медной посуды и гончарных изделий. А в Занеглимье была построена Пушечная изба, где делали орудия, составлявшие основу могущества московского войска, и отливали колокола, малиновый звон которых ценился по всей Руси.

Основные улицы Занеглимья вели на Тверь (Тверская), Дмитров (Юрьевская, за пределами города – Малая Дмитровка), в Волок Ламский и Новгород (Волоцкая). Начало заселяться Заречье. Отсюда шли дороги: на юг – Ордынская (Большая Ордынка), Серпухов (Большая Полянка), Коломну и Калугу (Большая Якиманка). Здесь же находились татарские слободы (между Большой Ордынкой и Большой Якиманкой), где жили переводчики-толмачи. Далее тянулись городские поля и луга, служившие местом выгона скота.

Почти все большие московские улицы была замощены стесанными сверху плахами, которые лежали поперек движения на продольных лагах. Мостовая клалась с таким расчетом, чтобы с нее стекала вода – несколько выше окружающей земли. В некоторых местах были устроены по бокам канавы и деревянные трубы, отводившие воду в близлежащие овраги, ручьи и речки, которыми изобиловал город. По бокам мостовых шли сплошные частоколы заборов, прерывавшиеся кое-где глухими стенами хозяйственных построек да воротами, через которые можно было въехать на усадьбу горожанина.

Жилые дома обычно строили в глубине двора. Усадьбы непременно включали сад и огород. Их размеры были далеко не одинаковы; двор богатого и знатного человека во много раз превосходил размерами двор бедного. Это мог быть целый городок в городе – с барским домом, «людскими» избами, где ютились слуги, погребами и ледниками, хлевами и конюшнями, даже с собственной церковью.

Правда, в последнее время дома стали перемещать поближе к улице. Прежде всего, так обустраивали свои усадьбы ремесленники, чтобы облегчить себе общение с заказчиками. Украшались главным образом те части дома, которые были видны с улицы – ворота и вереи[69]69
  Вереи – столбы, на которые навешиваются полотнища ворот.


[Закрыть]. Украшением была и сама кровля – высокая, с фигурным коньком. Отдельные кровельки были у крыльца и ворот. Когда дом стал выходить на улицу, начали делать резными причелины[70]70
  Причелины – в архитектуре Руси висячие доски с резным орнаментом, покрывающие торцы бревен сруба и края крыши.


[Закрыть], «полотенца»[71]71
  Полотенца, малые подкрылки, сережки – фриз, главное украшение избы; богато украшенный карниз, отделяющий сруб от чердака.


[Закрыть], наличники окон, ставни.

В общем, в Москве было чему восхититься и порадоваться, на что поглазеть и чем полюбоваться. И не только своему люду, но и приезжим гостям. Обычно к декабрю в городе собиралось множество купцов, – из Германии, Литвы, Польши, Венгрии, Греции – которые привозили шерстяные ткани, щелка, парчу, бумагу, краски, специи, пряности и прочие заморские товары, а покупали в основном меха – соболей, лисиц, горностаев, белок, рысей, так как осенний и зимний мех самый стойкий, пушистый и красивый. Кроме того, многие купцы желали отметить в Москве православное Рождество, потому что нигде не было таких красочных и веселых гульбищ в этот святой праздник как на Руси.

Город готовился к празднику. Москва-река, протекающая через город, покрылась прочным льдом только в конце октября, поэтому на ней в данный момент не только торговали, но и продолжали строить временные лавки и палатки, хотя их и так было не счесть. Зимой на городском Торге почти ничего не продавали, только на льду реки, где происходили все базары. Так делалось потому, что место это считалось менее холодным, чем всякое другое; оно было окружено городом со стороны обоих берегов и защищено от ветра. Ежедневно на Москве-реке продавали большое количество зерна, говядины, свинины, дров, сена и прочих товаров. Все это добро не иссякало в течение всей зимы.

К концу ноября владельцы разной домашней живности из окрестных деревень начали забивать ее и везти на продажу в Москву. Быков, коров, свиней и овец со снятыми шкурами ставили на льду реки на ноги, и издали стройные ряды замерзшей до каменной твердости скотины можно было принять за войско, приготовившееся к атаке. Количество туш, выстроенных рядами, поражало воображение. Кроме того, на базаре продавалось огромное количество разной рыбы, которой изобиловали реки и озера, кур, зайцев и другой дичи; правда, ее было немного.

Кроме того, на крепко стоящем льду устраивались конские бега и другие увеселения. В такие дни все заснеженное пространство Москвы-реки неподалеку от Кремля становилось похожим на цветущую лесную поляну. На белом фоне разноцветное платье горожан и знати выделялось особенно ярко. Какой только одежды там нельзя было узреть, особенно в праздничные дни! Разноцветные охабни[72]72
  Охабень – широкий кафтан с большим откидным воротником и прорезями для рук в длинных рукавах. Спереди охабень застегивался встык на петлицы. Руки продевали в разрезы, а рукава завязывали на спине. Воротник четырехугольный отложной мог достигать середины спины.


[Закрыть], пошитые из объяри (шелка, вышитого золотом и серебром), атласа, бархата или парчи с красивой вышивкой на груди. Ферязи[73]73
  Ферязь – старинная русская одежда (мужская и женская) с длинными рукавами и без воротника. Применялась как парадная верхняя одежда боярами и дворянами. Надевалась ферязь поверх кафтана и была широкой в подоле (до 3 м), с длинными, свисающими до земли рукавами. На грудь пришивались нашивки (по числу пуговиц) с завязками и кистями. По краю ферязи пришивалась «круживо» – кайма с украшениями. Ферязь шили на подкладке (холодные) и на меху, из дорогих тканей.


[Закрыть] золотые, бархатные и объяринные, которые могли носить только бояре, окольничьи, думные и ближние люди Великого князя, стольники, стряпчие, дворяне московские и дьяки.

Ферязи были разделены на три разряда: в золотых полагалось выходить на празднования Нового лета (1 сентября), Рождества Христова, на Богоявление, Благовещение, Светлое Христово Воскресение, Вознесение и Троицу; в бархатных выходили на празднование Рождества Пресвятой Богородицы, в день Воздвижения Честного креста, в день Пресвятой Богородицы Казанской, на Сретенье Господне и на некоторые другие торжества; в объяринных ферязях отмечали праздники Сергия Чудотворца, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Трех Святителей и прочая.

А какое разнообразие шуб! Большей частью турские и русские, на меху заячьем, песцовом, лисьем, куньем, собольем, бобровом и горностаевом, крытые разноцветными сукнами, камкой, атласом, бархатом и парчой. Русские шубы походили на охабень, только были они с отложным меховым воротником, застегивались пуговицами или завязывались длинными витыми шнурами с кистями. Турские (турецкие) шубы кроем напоминали русские, но рукава у них были широкими и доходили до середины длани; иногда были и двойные рукава: одни собственно для рук, оканчивающиеся выше локтя, а другие очень длинные, висевшие сзади и служившие только для украшения.

У простого народа и шубы были победнее – овчинные и нагольные (тулупы), которые в ненастную погоду надевались шерстью наружу. А еще в толпе мелькали расшитые серебряной и золотой нитями зипуны, выглядывающие из-под распахнутых турских кафтанов (для форсу), опашни, кожухи, бугаи, портища, тентени, чюги армячные…

Зипуны праздничные могли позволить себе только родовитые дворяне. Их подбивали мехом, они шились со стоячим ожерельем[74]74
  Ожерелье – в старинных русских мужских и женских одеждах XV–XVII вв. ожерельем называлась обшивка по вороту и сам ворот, украшенный жемчугом, золотом, драгоценными камнями. Пристегивающееся к одежде ожерелье называлось пристяжным; по виду воротника оно могло быть отложным и стоячим. Высокое стоячее ожерелье, закрывавшее весь затылок, называлось козырем.


[Закрыть] (козырем), обхватывающим всю шею и украшенным жемчугом и драгоценными камнями.

Особенно красивы были женские зимние опашни, подбитые легким мехом, – с частыми пуговицами, украшенные по краям шелковым или золотым шитьем. Пуговицы ставились золотые или серебряные и могли быть величиной с грецкий орех. Сзади находился меховой капюшон, висевший до середины спины, а еще женщины, одетые в опашень, носили круглое накладное ожерелье из соболиных или бобровых меховых спинок.

Степенные, пожилые горожане обычно одевались в теплое платье, которое не только согревало, но и служило отличительным признаком их общественного положения. А молодежь, у которой кровь была горячей, носила более легкую одежду, несмотря на морозец. Особенно те удальцы, которые затевали кулачные бои. Это была знатная потеха!

Кулачные бои обычно проводились по праздникам, с Рождества до Троицы, а местами и до Петрова дня, но самый разгул боев начинался на Масленицу. Дрались улица на улицу, деревня на деревню, слобода на слободу. Летом кулачный бой обычно проходил на площадях, зимой – на замерзших реках и озерах. В боях участвовал и простой народ, и торговый люд.

Бои считались пережитком прошлого, так как в старину они были ратным состязаниям в честь Перуна, поэтому считались богомерзким языческим обрядом. В 1274 году митрополит Кирилл, собрав во Владимире собор, среди других правил постановил отлучать от церкви участвующих в кулачных боях, а убитых не отпевать. Но князь, хоть и не поощрял эту потеху, но и не запрещал. И кулачные бои продолжались, в особенности зимой, на льду Москвы-реки, где можно было размахнуться во всю ширь удалой русской души…

Солнце все еще висело низко над горизонтом, когда в Кремле ударил колокол, затем отворились Тимофеевские ворота, из которых в свое время выезжал Дмитрий Донской на Куликовскую битву, и появилось удивительное, пестрое шествие. Впрочем, удивительным оно могло быть разве что для иноземных гостей. Москвичи давно привыкли к таким пышным выездам. Это великий князь Московский и Владимирский Иван Васильевич отправлялся на очередную охоту, к чему имел большое пристрастие.

Церемониал выезда на княжескую охоту всегда отличался особой торжественностью. И в этот день Великий князь не изменил давно заведенному ритуалу. Впереди всей процессии шли музыканты, которые играли на различных рожках и били в тулумбасы – маленькие литавры. Вслед им двигался «постельный возок» в сопровождении постельничего и сотни «младших» дворян. Они ехали по трое в ряд на жеребцах во всякой ратной сбруе. За ними следовала сотня конных воинов, телохранителей князя Ивана, по пять человек в ряд в парадном одеянии. Далее служители Конюшего пути[75]75
  Пути – великокняжеские дворцовые ведомства по управлению хозяйством: Конюший (ведал табунами, стадами, лугами), Ловчий (охота на зверя) и Стольничий (рыбная ловля, сады, огороды). Путям иногда отдавались в подчинение отдельные станы и волости, в которых имелись наилучшие условия для соответствующих видов хозяйственной деятельности.


[Закрыть] вели двадцать заводных лошадей в богатой сбруе с позолоченными и серебряными цепями и седлами, покрытыми золочеными покровцами и ковриками. И, наконец, на превосходном персидском аргамаке ехал сам Великий князь в сопровождении бояр, стольников[76]76
  Стольники – несколько сотен дворян, первоначально обслуживавших царские пиры и приемы, разнося яства и напитки. Юноши знатнейших родов начинали службу в стольниках, дожидаясь пожалования в Думу. Достигшие чина стольника представители незнатных московских фамилий служили приказными судьями, полковниками и ротмистрами, городовыми воеводами и послами в местах, слишком незначительных для думных людей, или их товарищами (помощниками).


[Закрыть], стряпчих[77]77
  Стряпчие – около тысячи дворян, первоначально предназначавшихся для сопровождения царя и мелких посылок. К концу XVII в. занимали ответственные должности, кроме воеводских и посольских, получая чин в силу родовой традиции или в награду за заслуги.


[Закрыть] и именитых дворян[78]78
  Дворяне московские – отборное дворянство, удостоенное занесения в Боярский список. Его представители составляли Московский полк тяжелой кавалерии, назначались на различные командные должности, составляли свиту послов и полководцев, могли продвигаться по лестнице придворных чинов.


[Закрыть] московских. Они следовали по три человека в ряд на особых лошадях, специально обученных для охотничьей забавы.

Парадное конское убранство для княжеской охоты изготавливали мастера Конюшего пути. В его создании участвовали выдающиеся мастера: седельники, шорники, кузнецы, которые ковали подковы и стремена, и умельцы серебряных дел, изготавливающие серебряные украшения.

Седла-арчаки на конях охотников с невысокими луками и пристегнутыми к остову подушками, наполненными лебяжьим пухом, были удобны, легки и как нельзя лучше подходили для охоты. Они не прилегали полностью к крупу коня, а опирались на него лишь «известями» – выступающими досками, оклеенными снизу тисненой берестой. Арчаки были обтянуты бархатом вишневого цвета, крыльца и тебеньки расшиты серебряным шнуром, а луки седла оклеили «ящером» – кожей осетровых рыб или морского ската.

Езда по глубокому снегу занятие тяжелое, поэтому лошадей снарядили облеченной уздой: оголовью с железными удилами и поводьями, паперстью (нагрудными ремнями сбруи), которая пристегивалась спереди к седлу, и решмой на лбу, представлявшей собой изогнутую золоченую пластину с цепочками, декорированную чеканным растительным узором, в центре которой находился княжеский герб – серебряный всадник в плаще на серебряном коне, поражающий серебряным копьем черного, опрокинутого навзничь и попранного конем змея.

А уж какие были попоны на лошадях охотничьей процессии – загляденье! Одна из них закрывала грудь и круп, другая была подложена под седло, а еще имелась и третья, большая, которой укрывали коня сверху. Бархатные, парчовые или атласные попоны были украшены шитьем, драгоценными каменьями и жемчугом. Убор «выводного» коня и вовсе был потрясающе красивым. На шее жеребца-красавца висел науз – массивная кисть, сплетенная из серебряных или золотых нитей, с жемчужной сеткой наверху, его ноги украшали серебряные браслеты, а узда была с чеканными золочеными наколенниками и серебряными «гремячими» цепями, которые при малейшем движении издавали мелодичный серебряный звон. Временами казалось, что он доносится с небес, что это божественная музыка.

Вслед за мелкопоместными дворянами шли служители Ловчего пути. Они вели устрашающе огромных меделянов в широких кожаных ошейниках с железными шипами – чтобы волк не мог добраться до горла. Впрочем, никакой волчище, даже самый матерый, не был способен устоять перед мощью грозных псов. Ошейник больше предназначался для охоты на медведя и для медвежьей потехи – травли зверя собаками.

За меделянами ловчие вели борзых псов, а замыкали шествие гончие. Ловчие-борзятники были в тулупах из белой козлиной шерсти, которые помогали им оставаться незамеченными для зверя, – чтобы подпустить его на нужное расстояние, необходимое для успешной травли. А ловчие-выжлятники с гончими псами щеголяли пестрыми нарядами. Их яркое платье вспугивало притаившуюся дичь. Но на охоте порядок менялся – вперед выпускали борзятников. За ними наступал черед гончих, а меделянов спускали только на серьезного зверя.

Псовые охоты на Руси появились недавно, в начале XV века. Собак, пригодных к такой охоте, было мало, поэтому Иван Васильевич ввел в обиход должность княжеского псаря и в сельце Луцинском наказал построить псарню. И спустя недолгое время охотничьи собаки стали гордостью Государя всея Руси (так с некоторых пор стали величать Великого князя).

Но к Ловчему пути были приписаны и другие служивые, не только ловчие и псари. Их насчитывалось великое множество: сокольники, бобровники, тетеревятники, ловцы заячьи, гоголиные, лебединые и прочая. Княжеские охотники имели право питаться в деревнях сами и кормить за счет крестьян своих лошадей, собак и соколов. На крестьян была возложена и повинность лично принимать участие в княжеских охотах…

Для охоты ловчие подобрали великолепное место: достаточно свободное от леса пространство с кустарниками, неглубокими оврагами и небольшими рощицами, в которых мог таиться и крупный зверь. Стаи гончих должны были выгонять на чистое пространство зайцев, лис и самую ценную добычу – волка. На лазах (там, где может пролезть зверь) на специально обученных конях стояли охотники с борзыми. Они ждали, когда выйдет зверь. Его надо было грамотно принять – вовремя напустить собак, чтобы они не упустили добычу.

Глаза Великого князя горели предвосхищением любимой забавы. В свои тридцать с небольшим лет он выглядел совсем молодо. Иоанн – или Иван – был высок, худощав и красив какой-то хищной красотой. Из-за своего роста он немного горбился, поэтому со стороны напоминал ястреба.

Иван III Васильевич был человеком крутого нрава, холодный, рассудительный, властолюбивый, неуклонный в преследовании избранной цели и скрытный. Его отличала чрезвычайная осторожность во всех действиях, постепенность и даже некоторая медлительность. Он не отличался ни особой отвагой, ни чрезмерной храбростью, зато умел превосходно пользоваться обстоятельствами. Князь никогда не увлекался, казалось бы, близко достижимой целью, зато поступал решительно, когда видел, что успех несомненен. Крутой по характеру, он не был тираном.

Иван был вторым сыном великого князя Московского Василия II Васильевича Темного и приходился правнуком Дмитрию Донскому, победителю в Куликовской битве. А его матерью была Мария Ярославна, дочь князя Ярослава Владимировича Боровского. Родился он в бурное время войн, междоусобной брани и смут. Неспокойно было на южных и восточных границах Руси; многочисленные ханы распавшейся к тому времени Золотой Орды частенько совершали опустошительные набеги на русские земли. Особенно опасен был Улу-Мухаммед, управляющий Большой Ордой. 7 июля 1445 года в сражении под Суздалем в плен к татарам попал сам Великий князь Василий Васильевич. В довершение всех бед 14 июля дотла выгорела Москва. От огня обрушились каменные храмы и часть крепостных стен.

Вскоре Улу-Мухаммед, назначив огромный выкуп, отпустил Василия Васильевича домой. Великого князя сопровождало большое татарское посольство, которое должно было проследить за сбором выкупа в разных русских городах. Татары получили право управлять ими до тех пор, пока не соберут нужную сумму. Это нанесло страшный удар по престижу Великого князя, чем не преминул воспользоваться Дмитрий Шемяка. В феврале 1446 года Василий Васильевич, взяв с собой сыновей Ивана и Юрия Меньшего, отправился на богомолье в Троицкий монастырь.

В его отсутствие князь Дмитрий, вступив в Москву с войском, арестовал мать и жену Василия Васильевича, а также многих бояр, державших сторону Великого князя. Его же самого вскоре взяли под стражу. О сыновьях заговорщики впопыхах забыли, и князь Иван Ряполовский сумел спрятать княжичей Ивана и Юрия в монастырских покоях, после чего вывез их в Муром.

В ночь с 17 на 18 февраля их отца по приказу Дмитрия Шемяки ослепили, после чего выслали в Углич. Столь жестокая кара явилась местью нового Великого князя: в 1436 году Василий Васильевич именно так расправился с попавшим к нему в плен Василием Косым, родным братом Дмитрия Шемяки. Вскоре Иван и Юрий последовали за отцом в заточение в тот же Углич.

Удержать власть оказалось труднее, чем завоевывать, и спустя немного времени Дмитрию Шемяке пришлось отпустить своего слепого соперника на свободу и дать ему вотчину в Вологде. Это стало началом конца Шемяки – в город вскоре потянулись все противники узурпатора. Игумен Кирилло-Белозерского монастыря Трифон освободил Василия Васильевича от крестоцелования Шемяке, и ровно через год после ослепления отец Ивана торжественно вернулся в Москву. А бежавший в свою вотчину Дмитрий Шемяка еще несколько лет продолжал борьбу с Василием Темным, пока в июле 1453 года не был отравлен мышьяком.

Жизнь заставила рано повзрослеть князя Ивана Васильевича. С юных лет он оказался в гуще политической борьбы, став помощником своего незрячего отца. Иван неотступно находился рядом с ним, участвовал во всех его походах, а уже в шестилетнем возрасте был обручен с дочерью тверского князя, что означало союз двух извечных соперников – Москвы и Твери. Уже с 1448 года Иван Васильевич считался Великим князем, как и его отец. Задолго до вступления на престол в руках Ивана Васильевича оказываются многие рычаги власти; он выполняет важные военные и политические поручения.

Покойный отец передал юному князю хрупкий мир с соседями. Неспокойно было в Новгороде и Пскове. В Большой Орде к власти пришел честолюбивый Ахмат, мечтавший возродить державу Чингизидов. Политические страсти обуревали и саму Москву. Но Иван III был готов к решительным действиям. В свои двадцать два года он уже обладал твердым характером, государственным умом, дипломатической мудростью. Поначалу главной своей задачей он посчитал обеспечение безопасности восточных рубежей. Для этого надо было установить контроль над Казанским ханством. Война с Казанью закончилась убедительной победой русских в 1469 году. К этому времени Иван овдовел – в 1467 году внезапно умерла его любимая жена, Великая княгиня Мария.

Победа над Казанским ханством была первым крупным успехом Великого князя; она порадовала русских людей, сняв с них оковы уныния и страха. На какое-то время восточная граница Русской земли стала относительно безопасной, однако Иван III понимал, что решающая победа над наследниками Золотой Орды может быть достигнута лишь после объединения всех русских земель. И он обратил свои взоры к Новгороду…

Охотничья забава шла своим чередом. Охотники не пользовались огнестрельным оружием, которое начинало входить в моду, – только луки, арбалеты, ножи и совни. Уже убили много зайцев, лис, несколько оленей и даже одного лося, когда среди загонщиков раздался предупреждающий крик, и недалеко от князя из подлеска выскочил огромный волчище. Шерсть зверя была не серая, а седая, почти белая. Это был северный волк, древний реликт. В старые времена такие звери в небольшом количестве водились и в подмосковных лесах, но затем с появлением человека ушли на север, в более холодные края, растворились в снежном безмолвии, и добыть шкуру чрезвычайно редкого белого волка считалось большой удачей и честью для любого охотника.

– Не стрелять! Он мой! – в азарте вскричал Великий князь.

Заложив пальцы в рот, Иван Васильевич пронзительно засвистел, и ловчие спустили с поводков нескольких борзых. Они должны были «растянуть» зверя, чтобы можно было удобней подобраться к нему для нанесения разящего удара. Но ловчие, несмотря на весь свой немалый опыт, просчиталась. Белый волк был гораздо мощнее своего серого собрата. Он расправился с борзыми в считанные мгновения. Но удивительным было не это – волк совершенно не испугался. По крайней мере так казалось.

Свирепо зарычав, он опрокинул в сугроб ближайшего боярина вместе с конем, и тут же разорвал бедному животному горло. А затем волчище ринулся на другого охотника, который в испуге начал разворачивать своего коня, да так неудачно, что свалился с него и истошно завопил. Не обращая на упавшего боярина ни малейшего внимания, волк расправился и с другим конем. Наверное, он посчитал, что животное более достойный противник, нежели человек, от которого шел дурной запах.

Тогда ловчие хотели напустить на волка меделянов.

– Нет! – снова вскричал князь. – Дайте новых борзых!

На этот раз псов было больше. Часть из них была разорвана огромным волчьими клыками, но две борзые, самые мощные и сильные, все-таки взяли волка на растяжку. Великий князь подлетел к кровавому побоищу на своем аргамаке, пал, словно сокол, на волка, и точно рассчитанным ударом кинжала в пах поразил зверя. Но белый волк никак не хотел расставаться с жизнью. Теперь он, наконец, понял, кто его настоящий враг. Со свирепым рыком, от которого шарахнулись кони и заскулили испуганные псы, он набросился на князя, но Иван Васильевич извернулся, и следующий удар кинжалом достал до сердца зверя.

Волк обмяк, но не упал, а медленно, словно нехотя, лег возле ног князя. Осмелевшие псы было набросились на волка, чтобы отомстить за тех борзых, которых он загрыз, разорвав его в клочья, но князь грозно прикрикнул на них:

– Фу! Фу! – И приказал ловчим: – Уберите собак!

Упирающихся борзых оттащили в сторону, а съехавшиеся на шум схватки дворяне разразились восхищенными криками, поздравляя Великого князя с большой удачей. А Иван Васильевич все никак не мог отвести взгляд от глаз волка, которые смотрели на него с каким-то странным, почти человеческим, выражением…

Несмотря на достаточно раннее время, охоту прекратили. Все хотели немедленно отпраздновать столь выдающееся событие. Никто из приближенных Ивана Васильевича, даже убеленных сединами, не помнил, чтобы какой-либо великий Московский князь (да и вообще кто-либо) так славно отличился на охоте.

Пока разбивали шатры для пира и снимали шкуру с волка, всем боярам и дворянам поднесли по чарке вина, а служивых Ловчего поля и загонщиков угостили доброй медовухой. Разожгли костры, и дым понес над лесами аппетитные запахи жареной дичины. Вскоре охотники пировали и славили государя. Великий князь веселился вместе со всеми, но время от времени его высокое чело омрачала какая-то дума. Как и все люди того времени он был суеверен, и ему казалось, что встреча с редким белым волком – это неспроста, это какой-то знак свыше. Но как его истолковать, князь не знал.

Неожиданно в шатер забежал один из ближних дворян, окольничий[79]79
  Окольничий – придворный чин и должность в Русском государстве в XIII–XVIII вв. Со средины XVI в. – второй (после боярина) думный чин Боярской думы. Окольничии возглавляли приказы, полки, назначались в дипломатические миссии.


[Закрыть] Еропкин, оставленный в Москве на хозяйстве. Не обращая внимания на пирующих, – некоторые думные бояре высказали недовольство его бесцеремонностью – он едва не рысцой подскочил к Великому князю, склонил одно колено и сказал:

– Прости, государь, важное дело! Требует твоего присутствия.

– Что стряслось, Афанасий Иванович? – встревожился Иван Васильевич. – Уж не Москва ли снова горит?

Пожары московские были истинным наказанием господним. Они случались так часто, что Великий князь уже решил отстроить Кремль чисто каменным, и намеревался издать указ, чтобы дворяне и купцы сооружали свои дома из кирпича.

14 июля 1445 года, ночью, в Кремле сделался такой сильный пожар, что ни одного деревянного здания там не осталось, даже каменные стены и церкви начали распадаться. Людей тогда погорело до трех тысяч, сгорела и княжеская казна, что и вовсе было печально. В 1451 году Азов-Шах, или Мазовша, как прозвали его русские, царевич ордынский, правнук хана Тохтамыша, сжег посады и целым остался только Кремль. В 1453 году снова горела Москва, и выгорел весь Кремль, а в 1457 году огнем была уничтожена треть столицы.

– Спаси Бог! – Еропкин испуганно перекрестился; а затем уже тише: – Прибыл гонец из Нова-города. Важные вести привез от верного человека, государь. Думаю, что медлить нельзя.

– Ежели так, то кончаем пир! – Великий князь поднялся.

За ним начали вставать и остальные – не без сожаления. На столе еще хватало и жареной дичины, и вина, и других наедков. Чтобы не пропадать добру, которое все равно съедят загонщики, кое-кто прихватывал самые аппетитные куски с собой. Как и фляги с вином.

Иван Васильевич лихо, совсем по-юношески, вскочил на своего аргамака, и процессия двинулась в обратном направлении. Только не было в ней уже той торжественности и неспешности, как утром. Великий князь Московский почему-то сильно встревожился, поэтому торопился. Он давно ждал из Новгорода лихих новостей, был уверен, что они придут со дня на день, а Еропкин своим нежданным появлением на охотничьем пиру разбудил в нем мрачные мысли, преследовавшие его в последнее время. Видимо, на князя так сильно подействовала его охотничья удача. Иван Васильевич все никак не мог решить, к добру она или к худу.