Текст книги "Ушкуйники"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 7. Ристалище

Все случилось именно так, как и предполагал Генрих фон Плоцке. Во время пира, устроенного по случаю турнира, изрядно подвыпившие рыцари продолжили выяснение отношений, и оно едва не переросло в кровавую потасовку. Правда, маршал еще загодя приказал – причем в безапелляционной форме – им всем разоружиться, но в качестве столовых приборов рыцари по обыкновению использовали большие и острые ножи, с которыми управлялись не хуже, чем с мечами.

Закоперщиком ссоры выступил, естественно, Бернхард фон Шлезинг (и здесь маршал как в воду глядел!). А вот Завиша из Гур, с виду сдержанный и рассудительный, повел себя несколько неожиданно: выяснилось, что гонор у него в некоторых ситуациях берет верх над благоразумием. До рукоприкладства и поножовщины дело, по счастью, не дошло, но Генрих фон Плоцке готов был тем не менее вырвать из своей рано начавшей лысеть головы последний клок волос. Воистину, добрыми намерениями вымощена дорога в ад!. Он-то хотел подарить рыцарям и горожанам праздник, а в итоге получил свару, могущую обернуться членовредительством среди участников похода на Литву.

Обреченно вздохнув, маршал подозвал к себе герольда и шепнул ему что-то на ухо. Тот понимающе кивнул, подошел потом к судьям турнира, перекинулся с ними несколькими словами и в итоге с торжественным видом продефилировал на средину трапезного зала.

– Слушайте все! – Натренированный голос герольда заглушил шум перебранки. – Доблестные рыцари и оруженосцы, от имени сеньоров-судей объявляю: каждый желающий принять участие в продолжении турнира должен прислать завтра на двор судей свои знамена и шлемы с гербовыми фигурами, дабы сеньоры-судьи в час пополудни могли начать составлять списки участников!

Притихшие было рыцари вновь загалдели, но теперь уже в радостно-восторженном возбуждении. Ненависть их друг к другу мгновенно улетучилась, и пирушка продолжилась почти уже в дружеской атмосфере.

А следующий день ознаменовался очередной пышной процессией, где яркость и пестрота рыцарских одежд и их знамен напоминали с высоты птичьего полета цветущий весенний луг. Графы и бароны доверили свои родовые знамена шамбелланам[81]81
  Шамбеллан – одна из важнейших должностей при дворах феодалов; главное действующее лицо в церемониях, проводимых по случаю принесения феодальной присяги.


[Закрыть], личные знамена рыцарей-тевтонцев развевались над их же головами, пенноны (скаковые знамена) вручены были первым слугам, шлемы-баннере[82]82
  Шлем-баннере (геральдический шлем) – турнирный шлем; первоначальный и наиболее распространенный геральдический знак статуса, неотъемлемая часть рыцарского родового герба. В XIII–XIV вв. рыцарские шлемы с геральдическими нашлемниками (клейнодами) имели почти равное с гербовым щитом значение и часто изображались на печатях самостоятельно, без щита. Поскольку на Руси рыцарские турниры не проводились, русские шлемы на боевые и на шлем-баннере не подразделялись.


[Закрыть] несли оруженосцы, а шлемы прочих участников предстоящего ристалища – их друзья из дворянского сословия. Котты (плащи, предохранявшие доспехи от возможного дождя и повторяющие цвета герба владельца) поражали воображение изысканной вышивкой золотыми и серебряными нитями. В накидках дестриэ, расписанных геральдическими знаками и девизами, преобладали желтый и красный оттенки.

«Зачинщиками» ристалища выступили Бернхард фон Шлезинг и рыцарь-госпитальер Адольф фон Берг, а в роли «защитников» – Завиша из Гур и (к удивлению многих) госпитальер Людвиг фон Мауберге. Видимо, у последнего были личные счеты с кем-то из тевтонцев.

Предписанное правилами турнирного кодекса представление судьям участников грядущего ристалища закончилось довольно скоро. Затем та же кавалькада в полном составе втянулась во внутренний двор замка, и вино в пиршественной зале вновь потекло рекой. Теперь все рыцари были любезны и обходительны друг с другом, оставив выяснение отношений до следующего дня. Лишь Завиша из Гур был хмур и малоразговорчив: его обуревали мучительные мысли, где найти еще двух человек для своей команды.

За количественный состав защитников отвечали их предводители. Причем если зачинщики вправе были выставить сколько угодно рыцарей, то защитники – непременно равное с ними число бойцов. До сих пор никто из тевтонцев не дал согласия встать под знамена Завиши и Людвига фон Мауберге, и, если защитникам придется выступать в ослабленном составе, поражение неизбежно. Будучи не в состоянии представить свою команду поверженной, самолюбивый поляк места себе сейчас не находил.

Настроение Генриха фон Плоцке было под стать настроению Завиши. Маршал пил вино кубок за кубком, почти не ощущая вкуса, ибо в голове билась, как птица в ловчих сетях, одна-единственная мысль: «Если из-за этого турнира у меня случится недобор рыцарей и я окажусь битым литовцами, мне никогда уже не стать Великим магистром ордена. Никогда!».

От тягостных терзаний его отвлек кастелян. Приблизившись к маршалу и нагнувшись прямо к уху, он виновато доложил:

– Колдун сбежал…

– Что-о?! – вскричал Генрих фон Плоцке, вскакивая с кресла. – Дьявол!

Сидевшие по соседству рыцари удивленно воззрились на него. Опомнившись и мысленно обругав себя за упоминание нечистого в священных стенах и в присутствии достойного общества, маршал торопливо перекрестился и быстрым шагом последовал за кастеляном, который бежал впереди едва не вприпрыжку, трепеща в ожидании наказания.

В темнице возле лежавшей на полу двери удрученно топтались стражник-кнехт и начальник тюремной стражи. Подобно кастеляну, оба с ужасом думали о своей участи и мысленно умоляли всех святых усмирить гнев господина фон Плоцке.

– Как это могло случиться?! – рявкнул на них маршал, приблизившись.

– Н-не знаю… – промямлил насмерть перепуганный начальник тюремной стражи.

– Колдун каким-то образом сорвал дверь с петель, а потом голыми руками задушил стражника, – пришел ему на помощь кастелян. – Но как ему это удалось, мы так и не поняли. Это просто невероятно…

– А куда смотрел ты?! – жестом остановив оратора, прошипел по-змеиному Генрих фон Плоцке, уставясь круглыми от бешенства глазами на начальника тюремной стражи.

От страха тот промычал в ответ что-то невразумительное, что еще более разозлило маршала: горячая тугая волна ударила по вискам, глаза заволокло красной пеленой. Не отдавая уже отчета своим действиям, он выхватил из ножен стоявшего неподалеку кнехта меч и одним ударом снес начальнику тюремной стражи голову. Та подкатилась по склизкому полу подземелья к ногам кастеляна, и он, едва не потеряв от испуга сознание, отпрыгнул в сторону. Голова же продолжала смотреть на него, будто живая; даже веки несколько раз мигнули.

– Уберите эту мерзость! – прорычал маршал, указывая на тело несчастного. – И закопайте как можно дальше от кладбища, ибо он, поддавшись чарам колдуна, изменил вере!

Кастелян воспринял слова маршала как своего рода вердикт: теперь грех начальника тюремной стражи будет трактоваться в бумагах именно таким образом. Маршал же, бросив меч оцепеневшему от ужаса кнехту, быстро пошел к выходу, благо после бегства колдуна подземные коридоры были щедро оснащены горящими факелами.

Пир в замке тем временем продолжался. Столы ломились от еды. Хлеб подавали белый (из трижды просеянной муки) и ржаной. Черный хлеб использовался в качестве тренчеров – «тарелок»: ковригу резали на ломти, посредине делали небольшое углубление и клали туда мясо или рыбу. Лежали на столе и украшенные листьями самшита сладкие имбирные коврижки из смешанных с медом хлебных крошек, сдобренных специями.

Особенно много было домашней птицы, хотя она и считалась привилегией исключительно столов королей и знати. Присутствовало даже традиционно рождественское блюдо – студень из кабаньей головы. Куски поджаренной оленины соседствовали с мясными пирогами, красиво украшенными тушками павлинов с хвостами веером, запеченными на вертеле молодыми цаплями, перепелами в тесте и мясом дрофы под соусом. Для подобных пиров дроф специально откармливали до двадцати пяти фунтов.

Изобиловала на столах и рыба: жареная, соленая, маринованная (в основном сельдь), а также считавшиеся большой роскошью лосось, карпы, крабы и лобстеры. К блюдам из рыбы подавались всевозможные соусы. Так, замковый повар-француз персонально для Генриха фон Плоцке готовил его любимый соус на основе поджаренной петрушки. На столах стояли даже плошки с очень дорогим бальзамическим уксусом[83]83
  Бальзамический уксус – приправа, получаемая из белых сортов винограда с повышенным содержанием сахара, которые произрастали в окрестностях итальянского г. Модена. После ферментации и выпаривания бальзамический уксус не менее 12 лет «дозревал» в деревянных бочках, испаряясь примерно на 10 % в год (в итоге со 100-литровой бочки выходило не более 15 л уксуса). О ценности бальзамического уксуса слагались легенды. Его даже было принято дарить, словно драгоценности, самым знатным особам.


[Закрыть], что лишний раз подчеркивало высокий статус, щедрость и богатство устроителя турнира.

Монастырская кухня не должна была грешить разнообразием и изысканностью блюд, но тевтонцы, как известно, церковные каноны соблюдали не особо строго. Напротив, командный состав ордена держал при замке опытных кухмистеров, создававших для них истинные шедевры кулинарного искусства. Не каждый король мог позволить себе то разнообразие блюд, которым отличались пиршественные столы тевтонцев. Эту скверную привычку – чрезмерное потакание прихотям своих утроб – рыцари Тевтонского ордена переняли у тамплиеров[84]84
  Тамплиеры (Рыцари Христа и Храма Соломона, храмовники) – военно-монашеский орден, основанный в 1119 г. (после Первого крестового похода) в Святой земле небольшой группой рыцарей во главе с Гуго де Пейном. В XII–XIII вв. орден был очень богат: ему принадлежали обширные земельные владения в созданных крестоносцами государствах как на территории Палестины и Сирии, так и в Европе. В 1307–1314 гг. члены ордена подверглись арестам и жестоким преследованиям со стороны Римско-католической церкви, крупных феодалов и королей, в результате чего их орден был в конце концов упразднен и распущен папой Климентом V.


[Закрыть], в итоге наказанных Богом за то, что превратились постепенно в торговцев и ростовщиков, забыв свои клятвы.

Если дорогими одеждами тевтонцы могли покрасоваться только на турнирах, то во время братских застолий они не отказывали себе ни в чем. Наверное, возмещали таким образом лишения Крестовых походов, когда приходилось довольствоваться подчас лишь черствой лепешкой да кружкой затхлой стоялой воды, ценившимися в пустыне на вес золота.

У входа в зал вернувшемуся на пир Генриху фон Плоцке попался под ноги пес, и он злобно пнул его. Пес сначала оскалился и зарычал, но, чутко «унюхав» состояние главного господина, поджал хвост и предпочел убраться от греха подальше. Забыв обиду, он присоединился к своим сородичам, привычно промышлявшим сбрасываемыми им прямо на пол костями и прочими вкусными огрызками.

То были рослые, устрашающего вида доги, боевые псы рыцарей-тевтонцев. Перед боем на них надевали специальные доспехи, которые состояли из металлического панциря, закрывавшего спину и бока, и кольчуги для живота и наиболее подвижных частей тела. Перед битвой с вражеской конницей на головы догам водружали еще и металлические шлемы с шипами. Но главным оружием боевого пса был ошейник, усаженный длинными лезвиями. Ошейник закрепляли таким образом, чтобы верхнее лезвие, предназначенное для вспарывания животов лошадям, не переворачивалось ни вниз, ни в сторону и не могло поранить саму собаку. На пиры же боевых псов «приглашали» специально: чтобы лучше признали своих хозяев и впредь нападали только на врагов.

Вернувшись в кресло во главе стола, маршал попытался натянуть на узкое, как лезвие топора, лицо приветливое выражение, приличествующее гостеприимному хозяину. Но поскольку скулы все еще были сведены от ярости, вместо улыбки получилась кривая гримаса. Собственно, Генрих фон Плоцке возвратился сюда лишь ради последнего объявления герольда. Поэтому тот, едва завидев маршала, поспешил занять место на высоком помосте, предназначенном для менестрелей. Сегодня, правда, музыкантов не было: их приглашали лишь во время визитов в Кёнигсберг коронованных особ с дамами, обожавшими танцы.

– Слушайте все! – начал герольд с традиционного вступления. – Доблестные рыцари, объявляю от имени сеньоров-судей! Да явятся обе ваши партии завтра в полдень на ристалище в строю и латах, готовые к турниру! Ибо в должный час судьи разрубят канаты, разъединяющие зачинщиков и защитников, и начнется ристалище, за победу в котором определены богатые дары! Уведомляю также, что никто из вас не вправе приводить с собою конных слуг свыше положенного числа, а именно: четверо слуг – для графа, трое – для барона, двое – для рыцаря и один – для оруженосца! Пеших же слуг можно приводить сколь угодно, ибо таково есть повеление судей!

Данное объявление герольда означало окончание пира. Рыцари вмиг словно бы протрезвели: лица их приняли серьезное и озабоченное выражение. Каждый понимал, что пора уходить на отдых, ведь завтра потребуется много сил и энергии.

…Над проблемой поиска недостающих бойцов Завиша из Гур продолжил ломать голову с самого утра. К сожалению, все те, на кого он рассчитывал – поляки Винцент из Гранова и Ян из Щекоцина, а также француз Жоффруа де Брасье из Лотарингии, – в первый же день турнира травмировались и теперь ничем не могли помочь защитникам.

Как и все приглашенные рыцари, поляк прибыл в Кёнигсберг за четыре дня до начала турнира. Въезд в город запомнился особо: истосковавшиеся по красочным зрелищам местные жители встречали гостей как героев, только что вернувшихся с войны с победой.

При въезде всегда соблюдался общепринятый порядок: во главе кортежа неспешно вышагивал боевой конь с плюмажем на голове, бубенцами на шее и в прикрывавшей круп яркой попоне, по обеим сторонам которой красовался вышитый герб рыцаря. Дестриэ управлял малолетний паж в легком седле, а за ним ехал – на курсере[85]85
  Курсер – второй тип (наряду с дестриэ) боевых рыцарских коней (coursers – «бегуны»). Дорогих дестриэ использовали в основном для турниров, ибо они отличались мощными легкими, крепкой шеей и достаточными выносливостью, быстротой и маневренностью. В бою же рыцари чаще пользовались курсеры, которые стоили дешевле, но по качествам уступали дестриэ лишь малую толику. Рыцарь мог иметь несколько верховых и боевых коней. Оруженосцам полагались более дешевые кони – ронсоны.


[Закрыть] – и сам рыцарь. Далее шествовали оруженосцы и слуги, конные и пешие. Замыкали же шествие два трубача, трубившие столь звонко и громко, что, казалось, в состоянии были разбудить даже мертвецов в могилах, а не то что легких на подъем горожан.

Проследовав в город, каждый рыцарь занимал отведенные ему апартаменты (обычно на втором или третьем этаже гостиного здания), где первым делом выставлял на улицу свои знамя и пеннон, а под окном вывешивал специальное полотнище с нашитыми на него изображениями герба и турнирного шлема. Сей ритуал назывался «дать свой герб в окне».

Как и большинство приглашенных на турнир рыцарей, поляк обосновался в Альтштадте, в одном из лучших постоялых дворов, носившем название «Святая пятница». Сейчас гостиный двор буквально кишел оруженосцами и слугами: ради похвалы господина они готовы были из шкуры лезть, изображая повышенное служебное рвение. Одни лишь конюхи с утра до вечера занимались важным и серьезным делом: ухаживали за боевыми конями, коих холили и лелеяли с тщательностью порою большей, нежели некоторые зажиточные горожане проявляют к своим детям.

Чтобы несколько развеять черные мысли, Завиша накинул на плечи кафтан и спустился во двор к коновязи, где конюх Мацей обихаживал его любимого гнедого по имени Ястреб.

– И что, Мацей, как мой Ястреб?

– Рвется в бой, ваша милость, – довольно сообщил Мацей. – Едва коновязь не снес. Чисто зверь!

Завиша подошел к жеребцу и нежно обнял его за шею. Ястреб негромко заржал и благодарно покосился на хозяина фиолетовым глазом.

– Скоро, скоро уже выйдем на бой, – пообещал Завиша, любовно поглаживая лоснящуюся шерсть коня. – Не подведи, дружище… – Достав из поясной сумки несколько кусочков ржаного хлеба, подслащенного медом, он протянул их жеребцу, и тот, аккуратно подцепив лакомство бархатными губами, с видимым удовольствием принялся его жевать. – Напоишь Ястреба перед самым выездом на ристалище, – наказал рыцарь стоявшему рядом конюху.

Мацей владел редкой и сложной профессией ясельничего – растил и воспитывал боевых жеребцов. Сия многотрудная задача была по плечу далеко не каждому, поэтому такие люди, как Мацей, ценились очень высоко. Некоторые ясельничие получали даже за свои заслуги дворянские титулы, но Мацей был вольным человеком. Он работал на Завишу уже более десяти лет.

– Само собой, – со знанием дела кивнул в ответ Мацей.

Перед турниром он всегда давал Ястребу специальный травяной настой, рецепт которого подсказал хозяину знакомый знахарь. Приняв нужную порцию напитка, гнедой приобретал еще большую резвость, а в сражениях становился воистину страшен: ни один конь не мог устоять перед его напором при столкновениях рыцарей-всадников лоб в лоб.

– А это чьи жеребцы, Мацей? – спросил Завиша, указав на двух стоявших поодаль буланых жеребцов, с завидным аппетитом поглощавших сейчас сено.

Слуг рядом с ними не наблюдалось, хотя оба выглядели ухоженными. За исключением, пожалуй, буйной черной гривы да длинного хвоста, явно не знавших ножниц. Несмотря на лоснящуюся шерсть, поведением своим жеребцы напоминали сущих дикарей. Они злобно посматривали на других дестриэ, а если те отваживались посягнуть на их порцию овса, злобно скалились и по-волчьи клацали зубами. Оба были чуть ниже боевых рыцарских коней, но гораздо шире в груди, а уж непомерно огромные копыта и вовсе навевали не очень приятные ассоциации: удар такого копыта способен проломить любую кирасу. По виду буланые жеребцы весьма напоминали диких лошадей-тарпанов: вдоль спины тоже шла темная полоса, а волнистая шерсть была не в пример гуще, чем у дестриэ. Скорее всего, в их жилах и впрямь текла кровь диких пород лошадей.

– Чего не знаю, того не знаю, – беззаботно ответил коневод и продолжил обихаживать ненаглядного Ястреба.

Несколько удивленный «ничейными» булаными жеребцами неизвестной ему породы, Завиша вернулся в свою комнату. Поджидавший его паж тотчас доложил:

– К вашей милости пришли. Просят принять по неотложному делу.

– Кто?

– Пан назвался оруженосцем.

– Герб своего господина показал?

– Нет. Но сказал, что его господин – из русов.

– Ого! – не удержался от восклицания Завиша. – Вот это новость. Зови немедля!

Воины Киевской Руси давно снискали славу сильных и выносливых бойцов. И хотя рыцарские ордена на Руси отчего-то не прижились, тамошние витязи были не менее родовиты, нежели европейские дворяне. В душе Завиши затеплилась надежда заполучить в отряд защитников русского рыцаря. В том случае конечно же если у того есть герб и девиз, иначе судьи и близко не подпустят к ристалищу.

Явившийся на зов оруженосец был одет неброско, но и не бедно: в добротную дорожную одежду. Завиша сразу понял, что перед ним – воин, ибо от мощной фигуры веяло силой и вольным ветром диких степей, а лицо было загорелым до черноты. Гость с достоинством поклонился Завише и сказал по-польски:

– Приветствую тебя, о, рыцарь! Мой господин Горислав просит оказать ему честь – принять для важного разговора.

Завиша не удивился, что оруженосец знает польский язык. Несмотря на то что Киевская Русь и Польша не раз встречались на поле брани, они имели также тесные торговые связи. К тому же в настоящее время между двумя государствами царили мир и добрососедские отношения. Ибо полякам было сейчас не до русичей: с Бранденбургской маркой разобраться бы.

– Передай своему господину, что я готов его выслушать, – не без внутреннего волнения ответил Завиша. – Причем безотлагательно. Поскольку вскоре мне предстоит выйти на ристалище, а прежде нужно еще успеть облачиться в надлежащие доспехи.

– От имени своего господина благодарю, о, рыцарь, что не отказал в его просьбе. Мы живем на этом же постоялом дворе, так что долго ждать тебе не придется. – Склонив голову с изяществом хищника, оруженосец по-кошачьи мягко покинул комнату.

Утолив жажду настоем мяты, Завиша затем быстро переоделся с помощью пажа в дорогой наряд, приличествующий высокому рыцарскому званию, и расположился в кресле, напустив на лицо нарочитой важности: в конце концов не каждому выпадает честь выступать предводителем защитников на ристалище.

…Для сегодняшнего поединка турнирное поле значительно удлинили и расширили. Теперь шатры рыцарей стояли не в одном месте, как в первый день турнира, а по разным (коротким) сторонам поля: зачинщики на западе, защитники – на востоке. Плотники трудились день и ночь, дабы соорудить дополнительные трибуны для прибывшей накануне очередной партии знатных господ, в том числе именитых ганзейских купцов. Не будучи приглашены на турнир в качестве почетных зрителей, последние явились к Генриху фон Плоцке с просьбой предоставить им возможность насладиться зрелищем с высоких трибун, пообещав взамен крупные денежные призы для победителей. Маршал милостиво согласился с их предложением, а в душе возрадовался: значит, казна ордена понесет минимальные убытки.

Жигонт, в свою очередь, воспользовался любезностью купца, приветившего людей Гедимина, и с его помощью тоже выкупил себе местечко на трибуне. Жажда зрелища обошлась ему недешево, но он утешал себя мыслью, что прибыль от продажи товаров покроет эти его непредвиденные расходы. Благо торговля литовскими товарами шла на удивление бойко: Юндзил оказался веьма оборотистым и предприимчивым купцом.

Едва Жигонт устроился на трибуне, как герольд и персеванты громко провозгласили: «К почестям, сеньоры рыцари и оруженосцы! К почестям!». Первыми на поле выехали на конях зачинщики, за ними – защитники. Каждого участника сопровождал личный знаменосец со скатанным знаменем, сами участники сжимали в руках жезлы. Пенноны были развернуты только у предводителей команд Завиши и Бернхарда. Рыцари гордо прогарцевали перед публикой, вызвав у той дружные охи и ахи восхищения, после чего герольд торжественно объявил с центральной трибуны:

– Высокие и могущественные сеньоры, графы, бароны, рыцари и оруженосцы! Да будет вам благоугодно, чтобы все вы и каждый вознес десницу ко всем святым, и пообещайте, что никто из вас на турнире не станет умышленно колоть, а равно бить ниже пояса, так же как толкать и тянуть никого не будет, кроме того, как рекомендовано! Помимо сего, ежели у кого ненароком падет шлем с главы, да не коснется его никто, пока он шлем сызнова не наденет и не завяжет! Но ежели кто по умыслу сотворит иное, да покорится он и лишится доспехов и коня, и объявят его изгнанным с турнира, а в другой раз на турнир не допустят! Касается сие всех и каждого, и тот, кого сеньоры мои судьи нарушителем огласят, да не прекословит им; и в том клянетесь вы и даете присягу телом вашим и честью вашей!

– О-эй! – дружным хором ответили рыцари. – О-эй!

Церемония принесения зачинщиками и защитниками присяги длилась недолго. Вскоре уже участники ристалища вооружились и, сплотившись вокруг своих вождей, выстроились близ ристалища в заранее оговоренном порядке. Затем герольд приказал открыть барьер, и рыцари проследовали на поле. Теперь соперников разделяли лишь два каната, натянутые поперек поля на определенном расстоянии друг от друга.

Завиша из Гур волновался: как-то поведут себя новобранцы? Русы – на его счастье, их оказалось двое, Горислав и Венцеслав, – с виду были сильными воинами. А поскольку оба служили у киевского князя воеводами, возражений по поводу их участия в ристалище у судей не возникло. Правда, устроитель турнира Генрих фон Плоцке, не очень дружелюбно относившийся к русам, о том еще не знал, но на сей счет Завиша был спокоен: непосредственно на турнире первое слово оставалось за судьями. Главное, чтобы киевские воеводы не подвели в бою. Поляк слегка опасался, что русы могут повести себя не по-рыцарски, и тогда ему придется краснеть перед судьями и маршалом.

– Приготовьтесь рубить канаты! – прокричал герольд.

Четыре человека, сидевшие верхом на перекладинах барьера, подняли вверх топоры.

– Уведомляю всех: когда сыграют трубы отбой и барьеры отворятся, не оставаться долее на ристалище и не брать никого в плен! – продолжал герольд.

В этот момент взревели трубы, и судьи скомандовали шеренгам обеих партий осадить назад. А затем герольд трижды выкликнул:

– Рубите канаты! Да свершится бой! Рубите канаты!..

И сражение началось! Лязг доспехов, треск ломающихся копий, дикое ржание коней, вопли оруженосцев и знаменосцев, выкрикивающих боевые кличи своих господ, стоны поверженных рыцарей, рев и свист взбудораженных поединком зрителей, лай собак, тоже не преминувших явиться на зрелище вслед за хозяевами, благо те, притащившись к турнирному полю с утра пораньше, дабы занять лучшие места, вдоволь запаслись продуктами и объедков хватало… Вся эта какофония обрушилась на Жигонта, как большая морская волна, и он от неожиданности начал нервно зевать, словно рыбина, выброшенная на берег. Даже в битвах не слышал он такого шума. Над полем столбом поднялась пыль, за которой отдельные моменты сражения укрывались как за полупрозрачной ширмой.

Трубачи, герольд и персеванты спрятались за барьерами, а знаменосцы предводителей расположились возле входов. Конные слуги, вооруженные обломками копий, в бригантинах и саладах, металлических перчатках и поножах, были готовы в любой момент вытащить своих хозяев из драки, если те попросят. Пешие слуги в коротких куртках и саладах воинственно размахивали толстыми увесистыми палками. Их задачей было подсадить упавшего рыцаря на лошадь или, в случае необходимости, унести с поля, обороняя дубинками.

Жигонт смотрел на бой во все глаза. Столь потрясающего зрелища видеть ему еще не доводилось. Он даже заскулил потихоньку, как собачонка: вот до чего захотелось тоже облачиться в воинский наряд, сесть на коня и оказаться в самой гуще месива из конских крупов и человеческих тел.

Все бойцы с обеих сторон были как на подбор. Впрочем, слабым и трусливым места на ристалище никогда и не было. Сия рыцарская забава приравнивалась к настоящему боевому сражению. Сломав копья, рыцари брались за булавы из прочного дерева и мечи. И хотя турнирный меч затуплен, не имеет ни острия, ни лезвия и представляет собой просто плоский железный брус длиной с вытянутую руку, шириной в четыре пальца и толщиной в палец (чтобы клинок не мог пройти в отверстие забрала), да еще с гардой и долом для облегчения, все равно его удары весьма чувствительны. Порой такими мечами пробивали даже щиты и крушили доспехи.

Сначала казалось, что одолевают зачинщики. Неистовый Бернхард фон Шлезинг, отбросив сломанное копье, коим поверг наземь одного из приглашенных рыцарей, бил теперь, как молотом, тяжелой дубиной. Под его ударами согнулись и выпали из седел даже такие сильные и признанные рыцари, как Енджей из Брохоциц и бургундец Пьер да ла-Рош. Поляка утащили с поля без памяти, а гордый бургундец доковылял до спасительного барьера самостоятельно, но тут же упал на руки слуг.

Не уступал Шлезингу и второй зачинщик, Адольф фон Берг, расправившийся поочередно с венгерским рыцарем и лотарингским графом Гюи де Машинкуром. На огромном черном жеребце, в черной кирасе, он носился по турнирному полю как мусульманский ангел смерти Азраил. Многие сарацины желали Адольфу фон Бергу гибели, ибо был он неимоверно жесток: от его руки полегли лучшие сирийские рыцари, а самого даже не ранили, хотя в те времена он был совсем молодым. После взятия в 1291 году Аккры султаном Маликом-аль-Ашрафом Адольф фон Берг еще несколько лет сражался против сарацин и покинул Сирию одним из последних. Ныне этому гиганту исполнилось уже сорок пять лет, но казалось, годы не властны над ним.

А вскоре в битве наступил перелом. Причем благодаря даже не Завише из Гур и не богатырского телосложения госпитальеру Людвигу фон Мауберге, как можно было бы ожидать, а практически никому не известным русам Венцеславу и Гориславу. Сначала первый необычайно легко расправился с двумя тевтонскими рыцарями: одного ловко выбил из седла копьем, а второго смахнул с коня, как надоедливую муху, палицей. Самому, правда, тоже пришлось изрядно покрутиться, но жеребец под ним оказался на диво проворным, и тевтонцы не смогли уследить за его маневрами.

Затем пришел черед Горислава. Он был постарше, с волосами, уже тронутыми сединой, но на широченной груди его вполне могла разместиться пантера. От первого удара копьем сей муж даже не шелохнулся, а вот противник, наоборот, выпорхнул из седла, как неоперившийся птенец, и пропахал носом песок турнирного поля почти до ограждений, потеряв при этом даже шлем. Пока с поверженным возились его слуги, Горислав походя расправился палицей еще с одним тевтонцем, с Иоанном фон Эндорфом, а затем столкнулся с самим… Адольфом фон Бергом!

Госпитальер с яростью обрушил палицу на щит руса, но тут же получил ответный удар такой силы, что прогнулся его собственный щит. Жеребец фон Берга попытался поразить копытами буланого коня противника, однако тот, дико заржав, взвился на дыбы, и его огромные копыта едва не коснулись форбуга[86]86
  Форбуг – конский нагрудник; прикрывал живот всадника, служил точкой опоры для левой руки, защищал бедра и колени, а также грудь лошади. Состоял из двух сшитых между собой полотнищ, набитых длинными стеблями соломы. Форбуг усиливали прочными ивовыми прутьями, что придавало ему форму и препятствовало его деформации.


[Закрыть] госпитальера. Дестриэ фон Берга не пострадал, но от столь дерзкого выпада буквально взбесился и решил повторить свой маневр. Однако буланый, совершив молниеносный разворот корпуса, оказался уже по другую сторону от него и его хозяина.

Теперь Адольфу фон Бергу пришлось уже не нападать, а защищаться, причем в крайне неудобной позиции: поскольку Горислав резко переместился влево, дотянуться до него палицей не было более никакой возможности. Вскоре от мощнейших по силе ударов русского витязя палица рыцаря расщепилась, и он, отбросив ее в сторону, взялся за меч. Но легче ему от смены оружия не стало, ибо противник сделал то же самое. Более того, принялся столь сильно и часто бить мечом по его щиту, что и щит совсем скоро пришел в полную негодность, и от него тоже пришлось избавиться. Горислав же, заметив, что Адольф фон Берг выбросил щит, тоже перекинул свой на спину и стал сражаться, как и противник, без защиты. Этот благородный жест был тотчас оценен сидевшими на трибунах рыцарями-ветеранами: они одобрительно загудели. Судьи тоже взяли Горислава на заметку: подобные поступки в турнирных схватках всегда поощрялись.

А вот самому Адольфу фон Бергу благородный жест руса-витязя не помог: тот по-прежнему выглядел взгромоздившейся на коня незыблемой скалой. Своими мощными ударами он вскоре искромсал и погнул кирасу рыцаря. Даже толстый брасьер[87]87
  Брасьер – вид фуфайки с рукавами, набитыми слоем ваты толщиной в четыре пальца.


[Закрыть] не мог смягчить силы ударов, и теперь боль от них отдавалась не только в руках, но и во всем теле.

Адольф фон Берг ничего не мог понять. Доселе он считался одним из лучших мастеров меча среди рыцарей ордена, однако сейчас его удары если и достигали панциря противника, то даже самому ему казались слабыми, лишенными былой силы. Лица руса госпитальер не видел – оно было спрятано под маской-личиной, изображавшей какое-то славянское божество, – но в какой-то момент ему почудилось, что тот над ним насмехается.

Потеряв от бешенства голову, Адольф фон Берг заставил своего жеребца подняться на дыбы и обрушился вместе с ним на Горислава. Зрителям показалось, что сейчас дестриэ Адольфа фон Берга просто-напросто раздавит и руса, и его коня, поскольку выбраться живым из-под этой закованной в броню глыбы – жеребца и буквально слившегося с ним рыцаря – было невозможно. Однако, к всеобщему изумлению, случилось чудо: буланый конек Горислава сделал фантастический прыжок и вынес хозяина из-под копыт дестриэ рыцаря. Затем совершил крутой разворот на задних копытах буквально на одном месте, и уже в следующее мгновение меч руса обрушился на шею рыцаря, который не успел защититься, поскольку пытался совладать в тот момент со своим тяжеловесным жеребцом, неспособным на быстрый маневр.

Адольф фон Берг громко вскрикнул от боли, уронил меч и потерял сознание. Воворемя подоспевшие слуги сняли его с коня, не позволив получить травму еще и от падения.

Тем временем ристалище продолжалось, хотя выход из строя Адольфа фон Берга не остался незамеченным. Более того, стал большим ударом для зачинщиков, ибо воодушевленные защитники тотчас начали постепенно, но неуклонно их теснить. Судьи тревожно взглянули на Генриха фон Плоцке – не прекратить ли поединок? – но тот был в этот момент далек мыслями и от турнирного поля, и от событий, на нем разворачивавшихся. Он думал о сбежавшем колдуне.

«Надо было сразу убить этого прохвоста! – ярился маршал мысленно. – Перерезать горло, сжечь на костре! А теперь из-за него погиб кнехт-ветеран, начальник тюремной стражи. Невиновный, по сути, человек. Это мой грех… Мой! Господи, прости меня! И покарай нечестивого прусса!..»