Текст книги "Кровавый узел"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

4. КАПИТАН ТЕСЛЕНКО

Он долго вчитывался в скупые строчки оперативной сводки Всесоюзного розыска: «Из мест заключения бежал особо опасный преступник, вор-рецидивист Велик Федор Христофорович, 1920 года рождения, кличка „Крапленый“, уроженец Смоленской области. Судимости… Приметы: рост – средний, коренастый, лицо круглое, волосы густые, прямые, темно-русые, цвет кожи… брови… глаза… нос… походка… речь… манера поведения… Особые приметы…»

Впрочем, читал Тесленко оперативную сводку больше по устоявшейся привычке, нежели по необходимости, – Крапленого он знал достаточно хорошо. И довольно пухлую папку из архива управления, в которой были подшиты многочисленные документы, рассказывающие о похождениях матерого волчары Крапленого, он мог даже не открывать – большинство из них было написано рукой молодого опера Тесленко.

Эта папка попала на стол капитана не случайно. И вовсе не случайно он затребовал данные Всесоюзного розыска, к которым оперативники относились обычно весьма прохладно – не было печали, своих забот достаточно, пусть беглецов ловят те, кто их упустил. А поводом к этому послужило заключение экспертов по последней, "мокрой", краже в промтоварном магазине.

Еще при первом осмотре места происшествия Тесленко обратил внимание на некоторые особенности "воровского почерка": преступники работали в перчатках, а чтобы не оставить следов, они натянули на ноги специальные чулки, пропитанные настоем махорки и еще какой-то мерзости, от которой служебно-розыскной пес Буран чихал до слез. И самое главное – умело отключенная сигнализация-ревун и несколько необычный способ вскрывания сейфа с деньгами и драгоценностями: не "фомкой", старинным и неизменным инструментом "медвежатников", а при помощи автогена. Сейф был взрезан аккуратно и со знанием дела.

"Почерк" знакомый, но откуда? Мучительные размышления не пропали втуне – Тесленко вспомнил. Это было "дохлое" дело многолетней давности, в котором очень многое совпадало с нынешним. Когда папку с данными по этому делу извлекли из архива, то оказалось, что одним из подозреваемых был Крапленый. К сожалению, доказать его причастность к той краже не удалось. Уже тогда он отличался завидной изворотливостью и хладнокровием, в чем приходилось не раз убеждаться молодому розыскнику Тесленко…

Майор Храмов, которого подчиненные за глаза прозывали Бубырем, был на удивление спокоен и рассудителен.

– …Крапленый, говоришь? – Храмов неторопливо просматривал план розыскных мероприятий. – С какой стати он "мокрушником" стал?

– Это версия. За неимением лучшей… – сознался Тесленко, пряча глаза. – При побеге он начудил, терять ему теперь нечего.

– Не густо. И бездоказательно. Так, мудрствование.

– Я уверен, товарищ майор, это его "почерк"!

– Не горячись, Виктор Михайлович. В нашем деле уверенность появляется только после приговора суда. Да и то не всегда, и тебе это известно…

Тесленко ругнулся про себя: "Чертов Бубырь! Кишкомот… Его хлебом не корми, дай поизмываться над нашим братом. Нет других версий, нет!"

– Кстати, Виктор Михайлович, ты обратил внимание на вот этот пунктик в заключении экспертов? – Храмов ткнул толстым коротким пальцем в один из листков дела.

– Конечно… – Тесленко привстал, чтобы рассмотреть, куда показывает Храмов. – Несколько ниток дорогой импортной ткани, которые невесть как оказались на шляпке гвоздя, торчавшего из скамейки в сторожке…

– Наводит на размышления фактик, а?

– Наводит… – буркнул Тесленко, не вдаваясь в пространные объяснения, которых ждал майор.

– Ну и?.. – требовательно поднажал Храмов.

– Возможно, знакомая… – сдался Тесленко. – Мало ли…

– К старику – и такая расфуфыренная краля? Не клеится, Виктор Михайлович.

"Сам знаю… – Тесленко упрямо поджал губы. – Похоже, кто-то звонить приходил. Телефон-автомат раскурочили как раз накануне грабежа. Где только искать эту лярву, если и впрямь она была "подсадной"?"

– А не замешан ли здесь Профессор? – продолжал тем временем майор. – Старый кадр. Что-то в последнее время он стал вести себя больно тихо. Завязал?

– Он только в могиле завяжет, – нахмурился Тесленко, вспомнив, сколько неприятностей доставил ему скользкий, как угорь, старый прохиндей.

– То-то… Может, прокачаешь его как следует? Авось, расколется.

– Вот именно – авось. Близок локоть…

– Присмотрись к нему, Виктор Михайлович, присмотрись. А заодно и к его братцу, Михею. Весьма возможно, что краденое барахлишко не миновало лап этого прощелыги. Деньжата у него водятся, и немалые.

– Сделаем, – согласился Тесленко, напряженно размышляя о своем.

– Как твой практикант Снегирев? Обнадеживает?

– Пашет, – не стал вдаваться в подробности капитан.

– Результаты есть?

– Есть, – коротко ответил Тесленко, с тоской посмотрев на часы: времени в обрез, пора приниматься за работу, но от Бубыря так просто не отделаешься.

– И какие, если не секрет? – упрямо гнул свое Храмов.

– Под ногами не путается, – не выдержав, в сердцах ответил капитан.

– Ну-ну… – с интересом посмотрел майор на раскрасневшегося от злости подчиненного. – Не смею больше задерживать…

Закрывшись в своем кабинете, Тесленко облегченно вздохнул: слава Богу, отстрелялся. До следующей оперативки. И то ладно… К счастью, он тогда не знал, что еще одной встречи со своим начальником ему сегодня не миновать…

Милицейский "газик", взвизгнув тормозами, остановился у подъезда трехэтажного дома старинной постройки с внушительного вида дубовой дверью и лепными фитюльками по всему фасаду.

– Пошевеливайтесь! – скомандовал немолодой старшина своим напарникам, на ходу расстегивая кобуру.

Два милиционера, громыхая пудовыми сапожищами, последовали за ним в приоткрытое парадное.

– Сержант, к "черному" ходу! – уже громким шепотом продолжал командовать старшина. – Тише, ты, остолоп! – прикрикнул он на второго, который едва не загремел вниз по широким мраморным ступеням лестницы, споткнувшись непонятно обо что.

На втором этаже, у двери квартиры, обитой черным дерматином, на котором эффектно сверкала начищенной бронзой массивная табличка с гравированной надписью "Профессор Арбенин Н. В.", старшина в нерешительности остановился. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель виднелась в полутьме солидная вешалка красного дерева. Помедлив некоторое время, старшина решительно толкнул дверь и зашел в прихожую.

В квартире царила тишина. Держа пистолет наизготовку, милиционер нашарил выключатель. Матовая колба плафона залила мягким серебристым светом оклеенные обоями стены и паркетный пол, на котором лежал пушистый коврик.

Неожиданно где-то в глубине квартиры раздался стон, затем поспышались шаркающие шаги, скрип отворяющейся двери, и навстречу милиционерам шагнул невзрачный на вид субъект. Вернее, попытался шагнуть – на пороге ноги его подогнупись, и он рухнуп на паркет. Искаженное от боли лицо упавшего кривил нервный тик, он пытался что-то сказать, но из горла вырвался только протяжный хрип.

Оставив его на попечение неуклюжего напарника, старшина прошен в гостиную. Там, у старинного резного серванта, украшенного медными бляшками, лежал, раскинув руки, лысый мужчина лет пятидесяти со шрамом на щеке. Казалось, что он спал. И только неестественно подвернутая нога да струйка уже потемневшей крови в уголке перекривленного рта указывали на то, что этот человек больше никогда не проснется…

– Итак, еще один покойничек… – Храмов попытался достать из портсигара папиросу, но она сломалась. – А, черт! – в раздражении швырнул ее в урну. – Узнал, кто это?

– Да. Гришкин Петр, по кличке "Щука". – Тесленко уныло рассматривал давно не крашенный пол в кабинете майора. – Между прочим, старый подельник Валета…

– Что ты мямлишь! – взорвался Храмов. – Толком расскажи, что и как.

– Дежурному управления позвонил незнакомый мужчина, который не счел нужным представиться, и сказал, что в квартире профессора Арбенина воры. Когда патруль прибыл на место происшествия, то оказалось, что дверь квартиры была не заперта, а внутри находились двое – Щука и небезызвестный вор-домушник Балабин, кличка Гога. Щука был уже мертв, а Гога сильно избит. Сейчас он лежит в реанимации.

– Та-ак… Ну и дела… Вы допросили Гогу?

– Попытались. Насколько это было возможно…

– А Щука?

– Сейчас им занимаются судмедэксперты. Но, по предварительным данным, убит таким же образом, как и Валет. Удары страшные по силе и нанесены в самые уязвимые точки тела. И ни одного лишнего, все в самый аккурат.

– Итак, убийство Валета не случайность…

– Да уж… – нехотя согласился Тесленко.

– Но кто и зачем?

– Не могу даже представить, – честно сознался капитан. – Такое в моей практике впервые.

– Что говорит Гога?

– Путается. Зашли в квартиру, решили "почистить". Профессор с семьей в доме отдыха…

– Кто навел?

– Молчит. Что работали по наводке, сомнений нет.

– Ладно, что дальше?

– Щука остался в гостиной – выгребал столовое серебро из серванта. Гога прошел в следующую комнату. Услышал какой-то шум, звуки ударов, крик Щуки. Выскочил. А дальше ничего не помнит. Что-то мелькнуло перед глазами – и все… Очнулся только к приходу патруля.

– За собой дверь они закрыли?

– Да. На защелку.

– Значит, кто-то знает толк в замках.

– Именно. Замок в квартире профессора очень сложный, заграничный. Гога утверждает, что возился с ним долго.

– Это очень интересно. Гога – "домушник" высокой квалификации. Кстати, с чего это Щуку угораздило "масть" сменить? Ведь он, насколько мне помнится, не занимался квартирными кражами.

– В последнее время Щука фарцевал. По мелочам. Видно, доход перестал устраивать.

– Убедительно… – Храмов испытующе посмотрел на капитана. – Что делать будем, Виктор Михайлович? Хотел бы все-таки выслушать твои соображения на сей счет.

– Товарищ майор! – Тесленко разозлился не на шутку. – Я так соображаю, что с меня вполне достаточно и тех краж, которые у меня в производстве. Моя голова не безразмерная. В отделе есть и другие сотрудники.

– Не горячись. – Голос майора посуровел. – Судя по всему, блатные сводят свои счеты. Наше предположение, что убийство Валета – случайность, неверно. Помешать мы им не в состоянии, да и, откровенно говоря, нет особого желания. Но отреагировать должны. Поэтому предлагаю дела об убийствах Валета и Щуки объединить. И пусть этим занимается Снегирев. Под твоим контролем.

– Дался вам этот пацан! В няньках я ходить не желаю!

– Будешь, Виктор Михайлович, будешь. Это приказ. Ты ведь наставник. Вот и… действуй. Все, баста! Разговор закончен. До свидания…

"Ну и влип ты, дружище… – с тоской думал Тесленко, бесцельно перекладывая бумаги на своем письменном столе. – Отпуск накрылся – факт. Антонина сделает из меня фарш. Два года к старикам не могу вырваться. И еще этот Снегирев… Эх…"

Отступление 4. Кауров

Больничная койка мягко скрипнула, когда Костя попытался повернуться на бок. Боль жгучей волной прокатилась по телу, он застонал и открыл глаза. Неяркий свет струился сквозь окно, задернутое белоснежными накрахмаленными занавесками, и казалось, что по светло-салатным стенам палаты катятся бесконечным потоком упругие взвихренные волны.

Костя медленно повернул голову и встретил озабоченный и немного тревожный взгляд девушки-медсестры, которая сидела у небольшого столика возле стены.

– Где… где я? – с трудом ворочая сухим, шершавым языком, спросил Костя.

– Лежи, лежи… – поспешно подхватилась медсестра и поправила простыню. – В больнице. Все хорошо…

– Пить…

– Сейчас. Вот давай-ка я помогу…

Костя жадно глотал теплый ароматный чай, и с каждым глотком кровь струилась в жилах все быстрее и быстрее.

– Ну, а теперь нужно поесть. Проголодался, небось?

– Очень…

– Это хорошо. Обожди немного, сейчас принесу… После еды Костю разморило, и он забылся крепким целительным сном.

Утром следующего дня, после завтрака и докторского обхода, в палату вместе с медсестрой вошел высокий жилистый мужчина лет сорока с густой шапкой седеющих кудрявых волос.

– Здравствуй, воин, – приветливая улыбка осветила его смуглое скуластое лицо.

– Здравствуйте. Кто вы?

– Моя фамилия Кауров. Александр Петрович. Вот принес тебе кое-что. Яблоки, виноград…

– Спасибо. Но я вас не знаю…

– Костя, Александр Петрович спас тебя, – вмешалась медсестра. – Там, на кладбище.

– Вы… меня?

– В общем, почти что так, – снова улыбнулся Кауров, присаживаясь на табурет у постели. – Пришлось немного тряхнуть стариной… Но ты молодец, еще какой молодец. Я видел, как ты их… Чуточку опоздал, уж извини, далеко был. Ну, ничего, главное, ты жив. Врачи говорят, что ничего серьезного, скоро встанешь на ноги. Родители уже приходили?

– У меня… нет родителей…

– Нет? – посерьезнел Кауров. – Вон оно что… Та-ак… Ну, ладно, пойду я. А то проник сюда, как разведчик, тайком. И то благодаря этой милой девушке, – кивком показал в сторону засмущавшейся медсестры. – Выздоравливай побыстрее. Я еще зайду. Слушай, ты читать любишь? Я принесу тебе книги. Отлично, договорились…

Через три недели Костю выписали – молодой и крепкий организм лучше всяких лекарств помог ему выздороветь. Правда, еще побаливали два сломанных ребра и ушибленная кастетом голова, но это уже были мелочи, на которые не стоило обращать особого внимания.

У больничной ограды Костю встретил своей неизменной улыбкой Кауров.

– Как новая копейка! – подмигнул Косте, крепко пожимая руку. – Но худой. Ничего, были бы кости целы, а мясо нарастет. Ты сейчас куда? Я тут с машиной, довезу.

– На вокзал… – смущенно ответил Костя, стараясь не встречаться взглядом с Кауровым.

– Как – на вокзал? Собрался куда-то ехать?

– Да нет, живу я там…

– Ладно, тогда поехали.

– Спасибо. Я… потом на вокзал. Надо зайти… кое-куда…

– Э-э, братец, нет, давай начистоту. Куда ты хочешь зайти? – пытливо всматриваясь в Костю, серьезно спросил Кауров. – И где ты все-таки живешь? Или это секрет?

– В старом пакгаузе, – неожиданно решившись, ответил Костя.

– В старом… пакгаузе? – переспросил удивленный Кауров – и вдруг все понял.

Острая жалость тугим комом подступила к горлу Каурова, и, отвернувшись в сторону, чтобы Костя не заметил его подозрительно заблестевших глаз, он глухо проговорил:

– Ты вот что, Костя… Ну, в общем, поедем сейчас ко мне. Живу один… детдомовский я. Жена… умерла, два года назад. Детей нет, квартира у меня просторная, места хватит… Поехали, а?

И Костя, неожиданно для себя, кивнул в знак согласия…

Просторная однокомнатная квартира Каурова напоминала спортзал: шведская стенка у двери, гантели, гири разного веса, эспандер, в углу кожаный боксерский мешок и "груша". Вдоль одной из стен был прикреплен массивный деревянный брус, отполированный до блеска. Там же стояли какие-то палки, а на стене, рядом с картиной, на которой была нарисована неяркими красками скала и причудливой формы дерево, висел на гвозде настоящий меч в ножнах.

Заметив недоумевающий взгляд Кости, Кауров засмеялся:

– Удивлен? Каждый сходит с ума по-своему, так, насколько мне помнится, однажды сказал какой-то философ. Я, как видишь, не исключение. Привык. А привычка – вторая натура. Короче – располагайся. А я сейчас кое-что сварганю по-быстрому, перекусим… – и Кауров заторопился на кухню.

Вечер наступил незаметно. Костя и Кауров с увлечением ковырялись внутри радиоприемника внушительных размеров. Хозяин квартиры был радиоинженером и в совершенстве разбирался в хитросплетении различных проводков, контактов, нагромождении электронных ламп, конденсаторов, сопротивлений. К тому же он оказался превосходным рассказчиком.

Костя с удовольствием вслушивался в неторопливый басок Каурова, лудил концы проводов, что-то подпаивал, крутил отверткой винты и шурупы, разыскивал в фанерном чемоданчике необходимые детали… – в общем, трудился в поте лица. И неожиданно поймал себя на мысли, что ему не хочется уходить отсюда, из этого маленького, уютного мирка, заполненного до отказа такими интересными, до сих пор не виданными вещами. Впервые со дня смерти родителей внутреннее напряжение, которое гнездилось в нем, сковывая мысль и поступки, накладывая неизгладимый отпечаток на характер, как-то стаяло, ушло, растворилось в удивительно теплой и доброжелательной атмосфере общения с Кауровым.

Когда часы пробили десять раз, Костя робко сказал:

– Ну… так я пошел…

– К…как? – поперхнулся от неожиданности Кауров. – Погодь, мы ведь с тобой как договаривались? Ты остаешься у меня… и все такое прочее. Или я что-то не понял?

– Извините, но я не хочу вас стеснять, – внутренне подтянувшись, твердо ответил Костя. – Спасибо вам за все.

– Вот тебе номер… – огорчился Кауров. – Конечно, ты волен решать сам, что делать и куда держать свой путь. Но, будь добр, сделай мне одолжение – переночуй сегодня здесь.

– Ладно… – опуская глаза, тихо ответил Костя; он не хотел, чтобы Кауров понял, каким облегчением и радостью наполнилось в этот момент его сердце.

– Чудесно! Стоп, вот голова садовая! – стукнул себя ладонью по лбу Кауров, глядя на старинные часы в массивном деревянном футляре, которые висели над диваном. – Время-то вон какое, а я тебя баснями кормлю. Пошли на кухню, поможешь мне картошку почистить. Сегодня у нас будет королевский ужин, это я тебе обещаю…

Так уж получилось, что Костя не ушел от Каурова и на второй, и на третий день… А когда в конце недели он было засобирался, Кауров пригласил его в выходной съездить на рыбалку. И Костя согласился.

Клев был неважный. Раздосадованные невезением, Костя и Кауров молча сидели на берегу неширокой, но глубокой речушки, внимательно наблюдая за поплавками, которые застыли, будто приклеенные намертво к голубовато-зеленой водной глади. Наконец Кауров не выдержал, сплюнул с досады и поднялся на ноги.

– Что такое не везет и как с ним бороться… Сколько тут у нас? – Он начал считать окуньков: – Один, два, три, четыре… Все. Баста. На уху хватит. Пошли рыбу чистить.

Костя тоже повздыхал от огорчения и вдруг начал раздеваться.

– Ты что, искупаться решил? – полюбопытствовал Кауров.

– Ага, – весело ответил ему Костя и окунулся в медленные прибрежные воды.

Он пошел вдоль берега, старательно обшаривая глубокие норы под водой. И наконец нашел то, что искал, – здоровенный рак, щелкая клешнями, шлепнулся к ногам Каурова.

– Раки! – в радостном изумлении закричал тот и, не мешкая, разделся и бултыхнулся в реку.

Примерно через час старое жестяное ведро было заполнено раками доверху. Усталые, но довольные добытчики решили прекратить свою охоту – землю укутали сумерки…

Когда была съедена уха и ярко-красный панцирь последнего вареного рака исчез среди мерцающих угольков догорающего костра, Костя и Кауров блаженно растянулись на охапках душистого сена, притащенного со скошенной луговины.

– Хорошо-о… – протянул Кауров, мечтательно глядя в ночное небо. – Звезд столько… Красивые…

– Красивые… – словно эхо, откликнулся Костя, всем телом ощущая сонную истому летней ночи.

Помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Наконец Кауров заворочался и как-то несмело сказал:

– Слушай, Костя… оставайся у меня… навсегда. Скучно жить одному, понимаешь? Я ведь как перст. Никого… Будешь мне за брата. А?

Горячая волна пробежала по телу Кости: Кауров высказал самое сокровенное – то, о чем последнее время он думал непрестанно. Думал, мечтал – и почему-то боялся.

Не в силах вымолвить ни единого слова, Костя лишь кивнул и, ощутив в руке железную ладонь Каурова, крепко сжал ее.

5. "МАЛИНА"

Крапленый явно был не в себе.

– Кто?! Какая сука след нюхает?! – мутными от ярости глазами он по-волчьи пристально всматривался в лица своих подельников.

Зуб, избегая взгляда Крапленого, молча курил. Старый вор по кличке "Кривой", плешивый, сморщенный, как груша-сушка, кривился от гневных слов Крапленого, словно жевал лимонную дольку.

А ведь все поначалу складывалось как никогда удачно. И людишки для "дела" нашлись подходящие, правда, не без подсказки старого дружка, Профессора, и "навар" был приличный. Конечно, можно было, по здравому размышлению, и перебраться куда-нибудь в другое место, да уж больно не хотелось уходить с этой "малины", надежной и еще не известной уголовке.

Дня два назад он решил: "Еще одно дело – и баста. Только стоящее, хватит по мелочам размениваться…" Он понимал, что для этого нужна длительная подготовка, чтобы комар носа не подточил. Вот тогда и можно будет сорваться с этих мест куда подальше: "ксиву" он приобрел себе надежную, даже подельники о ней не знали, "крыша" тоже на примете имелась – жить да поживать можно не один годок безбедно. О дружках и Софе он не думал – плевать, у них своя башка на плечах, после него хоть потоп. Рванет втихаря с общаком [15]  [15] Общак (жарг.) – воровская касса.


[Закрыть], ляжет на дно – ищи ветра в поле. Им что, «вышка» за плечами не маячит. Он – другое дело. Поймают – шлепнут, как последнего фраера. А Зуб и Кривой побесятся, когда он слиняет, да на том и сядут – у обоих рыло в пуху, будь спок. Кровью повязаны давно и накрепко, в ментовку не пойдут закладывать, верняк. Знают, что ни явка с повинной, ни срок давности не помогут, на одной веревочке придется трепыхаться. Но с ними нужно ухо востро держать – народ битый. Ежели что – в расход их…

Да, все шло хорошо до последней недели, когда был убит Валет. А на него Крапленый имел виды… Что Вева и Фуфырь попали в уголовку, его не сильно волновало – о нем они не знали. Обстоятельства гибели Валета его насторожили, правда, не настолько, чтобы можно было метать икру от предчувствия беды.

Но смерть Щуки выбила из колеи напрочь. Налет на квартиру профессора Арбенина он планировал сам, по наводке Кривого, который знал всех жирных "карасей"[16]  [16] Карась (жарг.) – состоятельный человек.


[Закрыть] в городе наперечет, и был абсолютно уверен в благополучном исходе дела. Даже не принял необходимых в таких случаях мер предосторожности, не поставив стрем, – дело верняк, лишние люди ни к чему, делиться пришлось бы только со Щукой, а Гоге – шиш, крохи, глаза замазать. Для Кривого, узнай тот о краже, у него была готова отмазка – не знаю кто, не ведаю, наверное, залетный [17]  [17] Залетный (жарг.) – приезжий вор.


[Закрыть]. Поверит, нет – да и хрен с ним, поди докажи.

И вот теперь, когда все так обернулось, придется держать ответ перед всей компанией. "Кто-то нас "пасет"… Кто?" – внутренне холодея, думал Крапленый. Дело приобретало нежелательный оборот, и выхода из этой ситуации он не видел…

– Профессора позвали? – спросил Крапленый у Кривого, остывая.

– Да. Должен быть с минуты на минуту, – ответил тот, зыркнув на Крапленого исподлобья; взгляд его был востер и пытлив.

"Чует, старое падло, нескладуху… – понял Крапленый, но виду не подал, лишь насупился. – Ничего, прорвемся…"

– "Хвост" не притащит? – посмотрен прямо в колючие глаза Кривого.

– Ну ты скажешь… Это же Профессор, – отвел взгляд Кривой и хохотнул с ехидцей.

– Чего ржешь? Смотри, а то зароют нас легавые по самое некуда. Тогда и посмеешься.

– Не психуй, все в ажуре. За ним на веревочке гребут Шуня и Чемодан. Доставят в целости и сохранности.

– Надеюсь, не сюда.

– Нет, "малину" им знать ни к чему.

– Лады. Маркиза, водки! И шамовку.

Высокая черноволосая женщина, когда-то красивая и стройная, а теперь с мешками под глазами, двойным подбородком и здоровенным бюстом, не спеша накрыла на стол. Все дружно накинунись на еду, не забывая время от времени наполнять тусклые захватанные рюмки граненого стекла ледяной "Столичной". Маркиза от мужчин не отставала, разве что водку пила по-иному, не в опрокид, а врастяжку, смакуя.

– Сходи, Маркиза, еще за одним пузырем, – попросил небритый и обрюзгший с глубокого похмелья Зуб.

– Хватит, – отрезал Крапленый. – Мы сюда не на пьянку собрались. Похавали – и будя…

В это время раздался условный стук, и вскоре в комнату вошел седой тощий старикашка в старомодных круглых очках.

– Привет честной компании! – задребезжал он тонким надтреснутым тенорком, широко улыбаясь фиксатым ртом.

– Наше вам, Профессор. – Крапленый нехотя осклабился в ответ и придвинул ему стул. – Садись. Налить?

– Нет-нет! – замахал Профессор морщинистыми, похожими на птичьи лапки, руками. – Это уже не для меня, старика. Вот чайку бы…

– Маркиза, завари чай. Как здоровье?

– Ох, не спрашивай, Крапленый. Как говорится, средне – между хреново и очень хреново. В боку колет, сердце ни к черту, одышка. Поди, скоро и на погост…

– Нам бы дожить до твоих лет. Да разве менты дадут… – выругался Крапленый матерно.

– И то правда, – охотно согласился Профессор. – Житья от них нету, забодали, язви их в душу. Не то, что в былые времена. Эх!

– Не то… – Крапленый сумрачно поковырялся вилкой в тарелке с объедками и бросил ее на стол. – Дело у нас к тебе, Профессор, имеется. Срочное дело. И важное.

– Я так и понял, хе-хе… – задребезжал Профессор. – Как у вас все ладится – Профессора побоку. Случилось что – дай совет, скулеж поднимаете. А я человек добрый, не могу отказать. Отмазались благодаря мне, все довольны, все смеются, а Профессору что? Дырка от бублика. Показываете то место, где рукав пришивается.

– Не трепись попусту, у меня ты обижен не был. И сейчас я тебя в долю возьму, если толковый совет дашь.

– Заметано. Выкладывай…

Прихлебывая мелкими глотками круто заваренный чай, Профессор слушал, не перебивая, что рассказывал ему Крапленый. Допив чашку, осторожно поставил ее на стол, пожевал сухими бескровными губами, прикрыл веками выцветшие от старости голубовато-серые глазки, задумался. Никто ему не мешал, в комнате было тихо, как в склепе. Зуб было потянупся за папиросами, но так и не вынул руку из кармана, таращил остановившиеся глаза на Профессора.

Неожиданно старик встрепенулся и с хищным прищуром, который как-то не вязался с его добродушным обликом, коротко бросил:

– Свои тут поработали, Крапленый.

– Но кто, кто?!

– Не ори! – повысил голос Профессор. – Ты и так уже фуфлом торганул [18]  [18] Фуфлом торганул (жарг.) – замешкался.


[Закрыть], время упустил. Думать теперь нужно, много думать. Главное, менты на хвост не упали. Это хорошо. А со своими мы разберемся, это я тебе говорю.

– Узнаю кто, на кусочки порежу, – запенился от злобы Крапленый и вскочил на ноги.

– Сядь, бешеный… – тихо и устало сказал Профессор. – Поговорим спокойно. Есть у меня план. Слушай…

Крапленый выразительно посмотрел на Маркизу. Та понимающе кивнула и повиляла крутыми бедрами в соседнюю комнату. Впечатлительный Зуб, с вожделением глядя ей вслед, тихо крякнул и завистливо покосился на Крапленого; везуха прет человеку, такие пенки снимает.

Все сгрудились вокруг Профессора…