Текст книги "Расцвет и падение древних цивилизаций. Далекое прошлое человечества"

Автор книги: Вир Гордон Чайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Около 2000 года до н. э. колесный транспорт начал использоваться от долины Инда до побережья Средиземного моря в Сирии. В Египте, однако, колесные средства не были в обиходе до 1600 года до н. э. Однако уже к 2000 году до н. э. изобретение достигло Крита и до конца 2-го тысячелетия до н. э. стало известно от Китая до Швеции (в связи с уже упоминавшейся выше экспансией индоевропейцев из степей и лесостепей Евразии. – Ред.). В указанных временных рамках, пересекаясь с другими изобретениями, колесный транспорт стал фактически общепринятым.

До этого основным средством транспортировки были мужские (а чаще женские) плечи. Когда стали использовать двигательную силу животных, показалось естественным переложить груз на плечи некоего молчаливого животного, хотя бык (буйвол) оказался не совсем приспособленным для этой цели.

Старейшим вьючным животным, кажется, стал осел, уроженец Восточной Африки. До 3000 года до н. э. одомашненного осла уже знали в Египте и, вероятно, использовали как транспортное средство. Очевидно, что подобным образом осел использовался в начале 3-го тысячелетия до н. э. в Сирии и Месопотамии. Однако сохранился и дикий осел, онагр, его также одомашнили в Передней Азии, так что не совсем ясно, насколько вьючные ослы Востока африканского происхождения.

С 4-го тысячелетия до н. э. появляются кости лошадей (обнаружены в поселениях этого времени Сиалк в Иране и Анау в Туркмении). Поскольку это совпадает с ареалом их естественного обитания, можно предположить, что центром одомашнивания лошади стал Мервский оазис (в настоящее время доказано, что лошадь была одомашнена в степях между Днепром и Южным Уралом ок. 4000 г. до н. э. предками нынешних индоевропейцев, что весьма способствовало их дальнейшей экспансии – в Западную и Южную Европу, на Ближний и Средний Восток, в Индию и Северный Китай. – Ред.). Конечно, лошадей могли содержать и ради того, чтобы обеспечивать потребности в мясе и молоке, так поступали, в частности, скифы и, позже, монголы.

Кроме того, лошадей использовали для вьючных перевозок и как тягловую силу. Следует учитывать и такие факторы, что езда на лошади явно облегчала передвижение, и еще до 2000 года до н. э. появились верховая езда и иное использование лошадей.

Теперь наступило время поговорить о применении верблюдов. С 1000 года до н. э. транспорт и сообщение в пустынях Ближней Азии зависели от «кораблей пустыни». Однако кости верблюдов гораздо раннего времени обнаруживаются в Анау, в слоях, соответствующих поселениям Сиалк I и II, а статуэтка верблюда из египетской могилы немного старше 3000 года до н. э. Следовательно, некоторые сообщества имели в своем распоряжении этот способ передвижения уже в 4-м тысячелетии до н. э.

В любом случае к 3000 году до н. э., когда появился мул – помесь азиатского осла и лошади, сочетавший особенности обоих видов, а также легкие двухколесные повозки или колесницы, процесс передвижения стал значительно легче. Интересно, что использовавшаяся в те времена упряжь (известная по шумерским изображениям 3-го тысячелетия до н. э.) была устроена аналогично применявшейся, чтобы управлять волами.

Поскольку мулы не обладали такими широкими плечами, как быки, тягловая сила передавалась через шлейку, шедшую вокруг шеи животного. Поскольку животное почти душило себя, таща повозку, шлейку заменили постромками. Именно эту восточную упряжь скопировали европейцы, когда приняли запряженную лошадью повозку. Практически все оставалось без изменений примерно до IX столетия н. э., когда европейцы изобрели хомут.

Так уже с конца 4-го тысячелетия до н. э. усилия быков, лошадей и ослов, а также колеса обеспечили восточные сообщества движущей силой и оборудованием для наземного транспорта, ничем не замененными вплоть до XIX века.

Только с 3000 года до н. э. ветер стал основной движущей силой для передвижения по воде. Даже охотники палеолита, возможно, владели какими-то видами плавучих средств и каноэ. Европейцам мезолита удавалось пересекать бурное море, расположенное между Ольстером (Ирландия) и полуостровом Кинтайр (Шотландия), их предшественники времен неолита совершали, вероятно, и более рискованные путешествия.

Полинезийцы Океании, оснащенные всего лишь каменными инструментами, строили лодки длиной более 30 метров, способные вместить более сотни человек и необходимую провизию. В них они совершали путешествия (уже в первые века до н. э. и в первые века н. э. – Ред.) длиной в тысячу миль и более. Лодки полинезийцев были оснащены балансирами и парусами. Похожие лодки часто встречаются в Средиземноморье и Египте в 3-м тысячелетии до н. э.

Однако самым древним свидетельством существования паруса является изображение, найденное в погребении культуры убайд в Эриду, а также более поздние изображения лодок на египетских вазах. Изображенные на последних лодки, как считают, не свойственны долине Нила, возможно, они происходили из Персидского залива. Во всяком случае, все сказанное доказывает, что парус начал употребляться в Египте еще до 3000 года до н. э.

Благодаря изобретению паруса человек впервые смог применить для движения силу природы. В этом отношении парус оставался уникальным изобретением вплоть до появления водяного колеса в конце 1-го тысячелетия до н. э.

Неуклюжие квадратные паруса, изображенные на египетских вазах, нуждались в значительных улучшениях, чтобы их можно было эффективнее использовать на кораблях в открытом море. Но тем не менее эти паруса – прямые предшественники тех, что продолжали обеспечивать мореплавание вплоть до XIX столетия.

Во всяком случае, независимо от того, двигались ли лодки с помощью парусов, весел или просто сплавлялись по течению реки или каналов, уже в 4-м тысячелетии до н. э. они могли перевозить тяжелые и объемные грузы с меньшими затратами по сравнению с вьючными ослами или телегами, перевозимыми быками. Именно поэтому античная торговля, стремившаяся к удешевлению доставки популярных товаров, была в основном связана с водой.

Описанные выше транспортные средства упростили производство и распределение товаров, способствуя тем самым появлению нового класса ремесленников, зависящих от ввозимых материалов. Возможно, они спровоцировали и появление новых специалистов, поскольку устройство телег и лодок требовало особых плотницких навыков.

Еще до того, как общие арийские предки индийцев, греков и других индоевропейских народов разделились (в процессе бурной экспансии, особенно в конце 3-го – 2-м тысячелетии до н. э.), плотничье дело уже стало особым ремеслом, поскольку плотник оказался единственным ремесленником, обозначаемым общим понятием на санскрите, греческом и в других языках этой языковой семьи.

Тем не менее этнографы показали, что крестьяне делали свои телеги и лодки, не обращаясь к помощи профессионалов. Следовательно, мы не можем установить специализацию изготовителей лодок или телег до городской революции. Все же существование еще одного ремесленника, кроме кузнеца, подтверждается данными археологии.

Бросив комок мягкой глины в центр гончарного круга, быстро вращающегося на вертикальном штыре, специалист может за минуты вылепить удобный и симметричный сосуд, а вручную на его изготовление уйдет несколько дней. С другой стороны, такое производство требовало необычайной сноровки, которая достигалась опытным путем и длительным ученичеством. Согласно данным этнографии, изготавливавшие керамику горшечники, как правило, были мужчинами, а вовсе не женщинами, делавшими изделия параллельно с приготовлением пищи и прядением. Следует также заметить, что в Античности использование гончарного круга указывает на индустриализацию керамической продукции, появление нового специализированного ремесла.

Поскольку инструментарий был достаточно простым, а сырье встречалось практически повсеместно, искусный гончар легко становился таким же мигрирующим ремесленником, как и кузнец. В Греции и на Крите и сегодня горшечники вместе со своими «семьями» и гончарным кругом путешествуют от деревни до деревни, с острова на остров, останавливаясь там, где возникает необходимость в их продукции.

Нам удалось найти некоторые прямые свидетельства существования подобных переезжавших с места на место людей в Греции уже во 2-м тысячелетии до н. э. Возможно, действительно, самые первые предметы, изготовленные на гончарном круге, были сделаны подобными странствующими тружениками. В любом случае горшечники демонстрировали подвижность, которая отличала первых ремесленников. Они также оказывались свободными от ограничений территориального сообщества, фольклор горшечников (арго) становился межплеменным, если даже не интернациональным.

Таким образом, гончарный круг и колесо способствовали распространению керамического ремесла по всему Ближнему Востоку. Мы встречаемся с ним в третьей стадии в медном веке в Ассирии, в Сиалке III в Иране. К 2500 году до н. э. оно прочно утвердилось в Индии.

В Египте, напротив, гончарный круг появился только после городской революции во время III династии (то есть около 2800–2700 гг. до н. э.) и не в такой результативной форме, как в Азии. Все колесные транспортные средства были известны за пределами Нила за тысячу лет до этого.

В Европе к северу от Альп знали о колесных транспортных средствах уже во 2-м тысячелетии до н. э., а о гончарном круге узнали не ранее конца 1-го тысячелетия до н. э.

В отличие от предшествующего преобладания женщин, обрисованного в третьей главе, открытия и изобретения, которые только что описаны, принадлежат мужчинам, и явно укрепили их экономическое положение. Освободив женщин от большого количества видов тяжелого труда, как, например, обработка земли, переноска тяжестей и изготовление керамики, мужчины подорвали экономическую основу матриархата.

Более того, новые специалисты вовсе не оказались готовыми входить в старую племенную организацию, основанную на родстве. Даже если гончар временно селился в деревне, он явно не являлся членом клана в физиологическом отношении. Его отнесенность к местной группе и обязанности, следовательно, определялись местом проживания и выполняемыми функциями.

Новый базис нуждался в социальном порядке, который бы включил подобных «чужаков». Более того, их появление компенсировало бы убыль населения из-за завоеваний и смешения при смене культур. Об этом также сохранились археологические свидетельства.

В тех районах, где развивались рассмотренные выше инновации, социологи ожидают найти патриархальную «семью» и даже те ее формы, при которых хозяйство патриарха включало также женатых сыновей, их жен и детей, возможно, даже рабов.

В подобном обществе личная собственность распространялась на украшения и одежду, инструменты и оружие, стада и табуны, а также на рабов – то основное добро, которое могло прирастать. Теперь тот человек, который оказывался самодостаточным как «военный глава» (в матриархальном обществе часто таковым являлся временный и выборный военачальник), получал возможность упрочить свою власть на экономическом основании в виде большего стада и количества слуг.

Все накопленное богатство переходило к его сыновьям, так что авторитет становился в определенной мере и наследственным. Все же, чтобы получить права правления, его следовало освятить, один из способов нами уже описан. Однако другие институты легко трансформировались в интересах таких лидеров.

По мере технического и экономического развития некоторые ритуалы по обеспечению плодородия, которые постоянно исполнялись всеми членами клана, часто оказывались монополизированными «тайными обществами», инициация в которые сопровождалась, вероятно, праздниками и подношениями.

Внутри подобного общества существовали степени, чтобы подняться выше по лестнице, требовалось пройти, как и в случае инициации, священный обряд, но иногда это право можно было и приобрести. Члены такого общества обычно оставались рыболовами, охотниками, скотоводами или земледельцами.

Став специалистами, они, подобно ремесленникам, исключались из производственной деятельности, то есть делались священниками. И в соответствии с положением в иерархии самые богатые и занимавшие высшее положение становились правителями. Археологический материал, описанный выше, позволяет предположить, что подобный процесс происходил в медном веке в Сирии.

Об этом свидетельствуют печати, которые обнаружены в халафийских поселениях, а также амулеты, которые передавали магическую силу своим счастливым обладателям. Аналогично тотему, или «вещи, имеющей власть», они покрывались магическими рисунками или изображениями тотема. Этот узор наделял своей магической силой глиняный комок. Оттискивая печать-амулет на ручке кувшина, не только обозначали имущественную принадлежность, но и наделяли предмет определенной частью магической силы. Конкретный человек ставил на вещи «табу», обозначая ее как часть своей личности и тем самым запрещая ее использование другими людьми.

Кроме того, стандартные символы, выгравированные на печати с этой целью, помогли созданию иероглифов для удобного написания, когда городская революция привела к необходимости письма.

Повторявшиеся реконструкции на том же самом месте усыпальниц в Тепе-Гаура во время резких перемен других сторон материальной и духовной культуры лучше всего объясняются предположением, что, несмотря на все перемены населения, некая часть сообщества отстаивала свою корпоративную идентичность. Представляемая корпорация могла соответствовать «тайным обществам» или институту жречества, в которое она развилась.

Ко времени четвертой стадии святилища в Тепе-Гаура и других районах Сирии уже приняли отчетливые очертания, которые отдаленный юг определял как «дом бога». Там находилось его культовое изображение и алтарь для подношений. Обычно они раскрашивались в те цвета, которые в поздней теологической литературе воспринимались как символические и магические.

Получается, что святилища являлись прямыми предшественниками храмов, которые станут символизировать мировой порядок. Они явятся неким подтверждением необходимости поклонения или культа персонифицированных божеств.

Теперь резкие перемены в светской архитектуре, керамике и погребальных обрядах, отмечаемые в Тепе-Гаура и других сирийских «теллях», должно быть, отражают и значимые изменения, произошедшие с населением. Трудно поверить, что они носили мирный характер.

Можно сказать, что и в современной Европе (и на самом деле даже раньше) растущему поколению приходилось находить выход для обеспечения продовольствием своих семей отбиранием земель у других людей. Возможно, халафийцы, заменившие более древние «неолитические» сообщества, в свою очередь, были вытеснены людьми культуры убайд.

Тогда получается, что изменения археологических «культур», возможно, стали результатом завоевательных войн, которые, как правило, вели к господству светской власти. Однако завоевательные настроения не исчезали. Если некоторые прежние священники выживали как охранители ритуальных традиций местных божеств, то других оставляли жить как рабов. Основную же массу людей «одомашнивали», как быков и ослов. Завоевания порождали многослойные общества, разделенные на хозяев и рабов, что стало началом классового деления, обнаруживаемого и в других старейших исторических городах.

Глава 5
ГОРОДСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В МЕСОПОТАМИИ

Металлургия, колесо, телега, которую тянули быки, вьючные ослы (а также верблюды. – Ред.) и парусное судно составили основу для новой экономической организации. Без нее новые материалы продолжали бы оставаться предметами роскоши, новые ремесла не функционировали, последние приспособления оставались бы просто удобствами.

Жизнь общества, хотя и зависела от обстоятельств, протекая в сирийских степях и на нагорьях Ирана, равно как у тех, кто населял Средиземноморье и умеренную часть Европы, еще не столкнулась с настоятельной необходимостью преобразования всей системы неолитического хозяйства. Жители аллювиальных долин имели ощутимые преимущества, хотя и оказались в более сложных условиях постоянных наводнений. Поэтому поселения медного века преобразовались там в города бронзового века раньше. Этот процесс подробно описан в моей книге «Человек создает себя».

Древние шумеры (библ. Шинар) жили в междуречье рек Тигр и Евфрат на небольшом пространстве, первоначально не превышавшем размеры Дании (или Московской области. – Ред.), так что происходившие здесь перемены можно точно проследить по археологическим находкам. Шумер стал новой землей, только недавно поднявшейся над водами Персидского залива благодаря илу, приносимому вниз с верховий двумя реками. Вся его территория была покрыта обширными болотами, поросшими зарослями камыша, перемежавшимися песчаными и грязевыми отмелями, периодически затапливавшимися во время наводнений.

Среди камышей через извилистые речные протоки в море медленно текли мутные воды. При всем том они кишели рыбой, а тростниковые заросли – дичью, дикими свиньями и другими животными. На каждом клочке земли росли пальмовые деревья, каждый год дававшие надежный урожай питательных фруктов.

Контрастируя с засушливой пустыней, эти заросли могли казаться раем. Если убрать паводковую воду в каналы, осушить болота и оросить засушливые берега, то эти места можно было превратить в настоящий Эдем.

Земля была настолько плодородной, что воздавала сторицей. Действительно, в документах, датируемых начиная с 2500 года до н. э., указывается, что средний урожай с поля ячменя составлял восемьдесят шесть к одному (по сравнению с посеянным), поэтому земледельцы легко получали излишки, превышавшие их домашние потребности.

Излишки были необходимы, ибо жившие здесь люди не располагали источниками сырья для изготовления необходимой утвари. Леса (кроме ценных пальм и малопригодных для дела пород деревьев) и строительного камня не было, в наносном иле также не имелось камней, тем более кусков кремня, подходящих для изготовления даже простейших режущих орудий. Поэтому все необходимое, в том числе древесину и камень для строительства, приходилось ввозить из других районов.

Однако речные пути не только соединяли всю долину, но и являлись удобными дорогами, по которым было легко доставлять необходимые материалы из горных земель, расположенных в верховьях рек или на побережье Персидского залива. Поэтому торговля, являвшаяся настоятельной необходимостью, осуществлялась достаточно просто. Кстати, поскольку материал для топоров и ножей в любом случае приходилось ввозить, медь оказывалась более экономичной, чем менее прочные камни и кремни.

Первые поселенцы прибыли в Шумер вместе с орудиями и всем необходимым, аналогичным тому, что находим в бесчисленных курганах, скрывающих поселения медного века в Иране, и напоминающим находки в халафийских селениях в Сирии и Ассирии. Старейшее поселение определено у небольшого святилища в Эриду. В результате нескольких перестроек и расширения святилища здесь был насыпан искусственный холм, увенчанный историческим храмом бога Эа (Энки). Шестая реконструкция первоначального святилища образовала центр поселения из камышовых хижин культуры убайд, описанной выше.

Остатки аналогичных поселений культуры убайд обнаруживаются на месте самых крупных исторических городов Шумера – Урука, Эриду, Лагаша, Ура, однако они практически не встречаются в верховьях, на той территории, где возник позже Аккад.

Все подобные поселения культуры убайд легко отделить от старейших «исторических» поселений (где встречаются явственные письменные документы) благодаря пятнадцатиметровому слою развалин, накопившихся в сирийских и иранских «теллях» в результате многочисленных реконструкций (а также разрушений) центра поселений.

Хотя культовый центр на всех уровнях располагался на одном и том же священном месте, как, например, в Эриду, изменение стиля керамики, введение гончарного круга, последовательная замена цилиндрических печатей штампами четко отражают приток новых поселенцев с иными традициями, соединившихся с первопроходцами и образовавших гетерогенное сообщество со смешанной культурой.

Между культурой убайд и первой исторической или ранней династической цивилизациями археологи выделяют по крайней мере две культуры, определяемые соответственно как культура Урука и культура Джемдет-Насра, обе они представлены не только в Шумере и позже в Аккаде, но и отмечаются далеко к северу, в месте слияния Диялы и Тигра близ Багдада и вверх от Евфрата до древнего города Мари, напротив устья Хабура.

На основании поздних письменных источников филологи установили наличие трех лингвистических групп яфетической, то есть индоевропейской (известной только умозрительно по нескольким названиям мест), семитской (языки, родственные еврейскому и арабскому) и преобладавшей шумерской.

Правда, далеко не всегда оказывается возможным соотнести эти лингвистические обозначения с археологическими культурами, хотя и известно, что шумеры писали на шумерском до конца времени гегемонии Урука. (Лугальзаггиси, правитель Уммы, на короткое время подчинил себе почти весь Шумер, сделав своей столицей Урук. Однако семитизированный север Двуречья во главе с царем Аккада Саргоном Древним победил в битве войско Урука и 50 других царьков Шумера. После этого началась быстрая семитизация и Шумера (после 2316 г. до н. э.). – Ред.) Шумерское письмо использовалось, чтобы записывать в Мари другим алфавитом шумерские имена, где-то около начала ранней династической стадии.

К концу времени (стадии) Урук руины последовательно сменявших друг друга поселений уже образовали в Уруке курган высотой около 20 метров. Вместо цветущего поселения на его вершине располагалась квадратная городская площадь. В верхнем слое находятся руины гигантского храма, размером примерно 75 × 30 метров (об ассирийских святилищах речь шла выше), позже посвященного богине Инанне (главная богиня Урука, «родительница всего существующего», после семитизации Месопотамии стала называться Иштар. – Ред.).

Позади храма поднимался искусственный холм, или зиккурат, высотой почти 11 метров, построенный из глины и высушенных на солнце кирпичей, а крутые ступенчатые стены были упрочнены тысячами обожженных кирпичей, уложенных на еще влажную глиняную основу.

Ступени вели на верхнюю платформу, покрытую асфальтом. На ней размещался небольшой храм размером примерно 2,23 × 17,4 метра. В нем находилось длинное святилище с алтарем или изображением бога в глубине помещения, а по сторонам располагались небольшие комнаты. Стены коридора, в верхней части которых располагался ряд световых окон, были облицованы побеленным кирпичом или деревянными панелями. Дверные проемы также обрамлялись привозным деревом и прикрывались циновками.

Сооружение подобных монументальных храмов и искусственных холмов, производство кирпичей и керамических плиток, ввоз сосновой древесины (из Сирии или из гор Ирана), лазурита (с территории совр. Афганистана), серебра, свинца и меди для украшения усыпальниц позволяют говорить о больших трудовых затратах и наличии огромного населения. С точки зрения величины сообщества следует говорить о том, что из селения оно превратилось в город, конечно постепенно богатея. Возможно, каменщики, ремесленники и остальные рабочие трудились на возведении таких сооружений безвозмездно, поскольку это считалось общественными работами. Если им даже и не платили за их труд, то их, по крайней мере, кормили, для чего требовались постоянные и значительные запасы продовольствия.

Выполнению поставленных задач способствовало плодородие земли, обеспечивавшей производство сельхозпродукции в объемах намного больших, чем мог потребить крестьянин. Можно предположить, и поздние записи это подтверждают, что «боги» (то есть храмы) концентрировали излишки у себя, а затем эти запасы распределялись среди работавших на храм людей.

Возможно, боги являлись отражением структуры родового сообщества и рассматривались как создатели и, следовательно, основные владельцы тех плодородных угодий, что само сообщество создало из мелиорированных песков и болот коллективным трудом нескольких поколений рода (клана).

Все же, хотя боги и оставались вымыслом, они имели в своем распоряжении реальных представителей, особых слуг, которые могли многое делать, чтобы придать конкретную форму воображаемым существам, высказывая требования от их лица в соответствии со своими пожеланиями.

Храмы предполагали наличие жрецов, которые, как это происходит в «тайных обществах», что существовали у некоторых первобытных племен, монополизировали общественный культ. В начале исторических записей шумерские жрецы создали объединение вечное, как и сами боги, которым они служили и которых они поддерживали. Когда какой-нибудь жрец умирал, на вакантное место сразу же назначали его преемника. Видимо, это произошло в 4-м тысячелетии до н. э., когда весьма доходное дело управления культом соединилось с распределением поступающих в распоряжение жрецов излишков.

Устройство храмов было важной общественной работой. Следовало скоординировать и направить труд сотен участников работ, точно распланировав его на перспективу. До возведения стен очертания храма размечались веревками на местности. Проекцию цокольного этажа храма, обозначенную на битумном полу с помощью тонких красных линий, оставленных окрашенным шнуром, нашли на вершине искусственного холма еще до того, как был раскопан храм.

В ходе раскопок других шумерских городов от этого и более позднего времени до нас дошли планы храмов, нарисованные на глиняных табличках. Шумеры верили, что такие планы придумали сами боги, а затем показали их в снах священнослужителям. Но на самом деле фактическими архитекторами являлись жрецы.

В более поздних храмах, также относившихся к периоду культуры Урука и к следующему периоду культуры Аккада (культуры шумеров, завоеванных семитами из Аккада, период от Саргона Древнего до завоевания Месопотамии гутеями (кутиями) с гор, разгромившими аккадцев. – Ред.), обнаружены глиняные таблички, испещренные условными картинками и цифрами. Они представляют собой счета, являясь прямыми предшественниками тех документов, которые мы видим сегодня.

Жрецы, управлявшие храмовыми хозяйствами, должны были отчитываться перед бдительным руководителем своей корпорации. Для этого они и создали удобный способ регистрации доходов и выдачи письменных предписаний, понятных всем коллегам и преемникам. Первоначально записи велись с применением условных знаков, которые со временем превратились в письменность.

Письменность, созданная вскоре после 3000 года до н. э., стала полностью понятна и современным филологам, так что документы заговорили с нами спустя тысячелетия. С их помощью мы можем исследовать шумерские города раннего династического периода, то есть первой половины 3-го тысячелетия до н. э.

Итак, сам по себе шумерский город был огорожен каменной стеной со рвом, под прикрытием которых человек впервые обрел собственный мир, относительно защищенный от непосредственного воздействия преобразованной человеком внешней среды. Город располагался в центре искусственного ландшафта из садов, полей и пастбищ, созданных на месте камышовых болот и пустыни в результате коллективной деятельности предшествующих поколений, построивших систему запруд и проведших каналы, которые не только осушали землю и делали ее пригодной для ведения сельского хозяйства, но и обеспечивали жителей водой и рыбой, становились удобным причалом для торговцев из дальних земель.

Уже по своим размерам шумерский город резко отличался от старых поселений. Хотя по сравнению с нынешними Лондоном или Нью-Йорком он представлял собой небольшое образование, однако четко ознаменовал новый тип поселения людей. Застроенная площадь Ура составляла 150 акров (более 60 гектаров), по аналогии с современными ближневосточными городами его население должно было составлять не меньше 24 тысяч жителей.

Правитель Лагаша, одного из небольших шумерских городов, о котором мы достаточно хорошо осведомлены, заявлял, что ему подчиняются более 10 тысяч глав семей, что, в свою очередь, означает население примерно в 36 тысяч человек, возможно, речь идет только о взрослых мужчинах. Скорее всего, население Лагаша, Уммы, а также того города, который раскопан на городище с названием Хафадже (близ Багдада, на противоположном, левом берегу реки Диялы), в 3-м тысячелетии до н. э. составляло соответственно 19, 16 и 12 тысяч.

Духовное и экономическое единство нового образования более четко проявляется в храмах богов, воздвигавшихся на искусственном основании с доминировавшим на нем зиккуратом. Здесь же находились зернохранилища, торговые лавки и мастерские ремесленников.

Как представители определенного племени и клана боги владели общей землей, обрабатываемой коллективно. Городской землей, очевидно, уже владели конкретные лица, а пастбища оставались в общественном пользовании. В частности, племенная территория Лагаша, похоже, делилась на поместья, принадлежавшие примерно двадцати божествам, причем самое крупное владение, скорее всего, сохранялось за главным богом города или племени.

Супруга этого бога Нингирсу, Бау (иначе Баба. – Ред.), документы храма которой дошли до нас практически неповрежденными, владела около 44 квадратных километров земель. Как полагалось в те времена, три четверти этой территории составляли пахотные земли, обработку которых осуществляли отдельные семьи на участках различной величины.

Остальное владение Бау считалось «личным поместьем» и обрабатывалось наемными рабочими, арендаторами, платившими седьмую или восьмую части стоимости полученного продукта в качестве ренты. Или, как обычно, здесь трудились оставшиеся «члены племени».

Кроме того, при храме работали 21 пекарь, получавшие плату зерном, им помогали 27 рабынь, 40 женщин занимались тем, что обрабатывали шерсть, полученную из стада богини. Трудились и ткачихи, кузнецы и другие ремесленники, не говоря о чиновниках, писцах и священниках.

Храм также обеспечивал своих наемных работников необходимым оборудованием – металлическими орудиями труда, плугами, тягловыми животными, повозками и лодками. Кроме того, Бау также принадлежал скот, в том числе племенной бык, привезенный из Элама. Шумеры полагали, что в условиях знойных долин скот будет постепенно вырождаться, если его не обновлять скотом, привезенным с гор.

Итак, храм предстает перед нами как божественное хозяйство, точнее, увеличенная версия древней патриархальной усадьбы. Работали в нем члены неолитического хозяйства, каждый из которых был специализирован на соответствующем виде деятельности. Такое разделение и четкое задание на день являются особенностями неолитической экономики. Например, текстильное производство, которым руководила хозяйка, делилось между тремя группами работниц. Получалось, что специалисты выводились из прямого производства еды и получали довольствие из излишков, получаемых арендаторами храма и накапливаемых в его амбарах.