Текст книги "Книга И. Са (СИ)"

Автор книги: Винсент Килпастор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Кофе и бумага – все что мне надо. В отличии от американов, я могу прожить в тюрьме без пирожных «твинкис». А Макс пусть под санкциями сидит и кошкин кофе теперь лакает. Раз такой американистый. Даст ему пендос кофе бесплатно – держи карман шире.

Макс моментально потерял интерес к моим душеспасительным проповедям. У него еще одна беда – телка, что он снял в центре реабилитации наркоманов, отлучила его от возможности бесплатно ей названивать. Это ему – бесплатно, а ей видимо частная тюрьмочка выкатила счет-убийцу. Или она снова подсела на порошки – свою первую любовь. Вариантов не много. Сердце Макса разбито. Ему бы радоваться надо, а он страдает.

Ушел Макс вчера вместе с немцем. Зачем их держали на Мейфлауэре столько? Где-то кто-то кому-то платил по двести колов в сутки за каждого, вот зачем. Чеченцы с их примитивными ямами мало модернизированными со времен Льва Николаевича Толстого просто дети по сравнению с гринго. Отдавая тюрьму – один из столпов государственности в частные руки ты узакониваешь репрессии и рабство.

В прошлом году на четвертое мы с семьей поехали в Кедровку. Там почти диснейленд, а от дома всего пятьдесят миль. Вышла новая модель камеры гоупро и цены на старую упали до смехотворности. Купил сыну устаревшую модель.

Легко быть волшебником пока дети не вросли. Сын чуть не убился, снимая трюки на велосипеде. Пришлось ехать в парк, чтобы был материал для съемок. Дочка еще ни разу в жизни не бывала в Кедровке. Чем старше становишься, тем радостнее делать счастливыми других.

Выдал сыну десятку на карманные расходы, хотел научить, как пользоваться деньгами. Можно подумать – я сам умею. И как последний свин выносил сыну мозг, когда он пытался деньги потратить. Если меня теперь отправят – каким он меня запомнит?

Вот таким мелочным человечишкой и запомнит. Высшие силы доверяют нам детские души на временное хранение. Эти души вовсе не принадлежат нам – это высокое доверие. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

– Headcount, gentlemen! Standing! Full uniform! Male and female officers will do a walk through!^[2]

Маккена заверещала как на чьем-то хую. Я не особый любитель правил, но просчет в тюрьме это сакральный ритуал. Даже во время бунта в советской колонии усиленного режима, похожей на эту игрушечную тюрьму как Марс на Землю, мы и то давали ментам нас пересчитать – дважды в день – не давая повода ввести войска или ОМОН.

А тут некоторым свежепойманным нигерам кажется суперкрутым оставаться в постельке и злить нервную девчонку Маккену. Все равно заставит подняться – просто дольше придется слушать ее визг всем остальным.

Я наблюдаю психологическую битву новичков с Маккеной и мне противны обе стороны конфликта.

«Отрицала тряпичная. Раз уж поперли против течения – жмите до конца, до полика, разве же можно дать ментам испытать чувство победы? Они же всем потом на голову с ногами заберутся».

Теперь торжествующая Маккена не только исполнена чувства глубокого садистского удовлетворения, шалава еще и телевизор не включит, и телефон, и федеральную газетенку Фёлькишер Беобахтер принести забудет. Не видать сегодня Мо и другим новостизависимым развалинам свежих портретов Трампа и Путина. Печалька.

Когда герои робко попросили включить ящик – уже после завтрака, Маккена сказала: «Только после уборки, джентльмены» Типа – хер вам, полосатенькие.

Уборка в бараке по рядам. Каждый ряд шконок отмечен буквами латинского алфавита A-В-C-D-E-F. Сегодня на очереди ряд А – первый у стенки, где электророзетки. Там в основном гринго томятся: Джон Кошка, Рэнди Спрингер, Брайан и Стив. Из грязных эмигрантишек только иранец Мо Кошнаби. Мо в полной жопе – недавно из его ряда поближе к Исе переехал тайландец Ту Трэй Тэ, и из людей он остался один. Свиньям-гринго убираться не подобает – зачем тогда нам столько мигрантов?

Я пару раз помогал Кошнаби убираться – за 35 лет в штатиках, он позабыл, что швабра главный инструмент натурализации эмигрантов в мериканской Швамбрании.

Обычно Мо отдает мне свой продукт номер 69 – молоко от завтрака. Я сегодня хотел его сохранить и попробовать заквасить – йогурта тут не выдают, а тут что-то захотелось чегось кисломолочного.

А Мо вдруг именно сегодня решил проявить благотворительность – отдал молоко, моё молоко, кстати, гондурасу Билли. У гондураса длинное сложное имя, как у испанского гранда – поэтому все зовут его просто «Билли».

Билли грозит попасть под правило «страйк три». Третий страйк это когда вы незаконно пресекаете границу и палитесь на этом три раз подряд. Вас ловят, депортируют, а вы снова упорно возвращаетесь. На третий раз могут сшить уголовное дело и впаять пару лет.

Билли давно не стригся и похож на льва из Нарнии. Честно говоря я не читал и не смотрел про Нарнию – это Джону Кошке Билли видится львом. У меня Билли ассоциируется с человеком с бульвара Капуцинов: «Билли, заряжай!» или «Где мой бифштекс?» не смотря на пагубное пристрастие к нарушению южных американских рубежей, Билли ни черта не понимает по-английски.

Билли упитан до чрезвычайности, чревоугодие его хобби. Сегодня он чиркнул по мягкому сердцу Мо. Подошел к нему во время завтрака, ткнул обрубком в пакетик мое молока и сказал: «Лече». Мо отдал пакетик ему. Билли официально чокнутый. Он бывал на флауэре задолго до меня и Исы.

Однажды, если верить корабельной легенде, Билли принимал душ и вдруг начал истерически орать и звать на помощь. Пришли менты и зэк-пуэрторикан – в качестве толмача. Билли сказал, будто ему кажется все остальные галерные гребцы Мейфлауэра это скрытые агенты АЙС и ему очень страшно. Билли увезли в тот же день – но не в Нарнию, а на федеральный Остров Проклятых, где несколько месяцев держали на лекарствах типа тех, что дают старику Анкл Бенсу.

Билли вернулся в барак веселый и спокойный. Теперь вопрос о его депортации будет решать медицинский консилиум, а не судья Браун. Уголовное судилище ему теперь тоже не грозит – дешевле его выдворить, чем платить за таблетки несколько лет. Билли сыт и доволен. Билли хорошо. Сегодня еще вон и молоко мое прихватил, симулянт херов.

Мо Кошнаби пыхтит со шваброй, обливаясь конским потом. Несчастный перс халтурно прошелся только по трети барака, а волосы на спине уже дыбом. Мо часто оглядывается на меня, я уже помогал ему пару раз демонстрируя четкую слаженность движений профессионального дворника. Но сегодня меня охватил тюремный дух мелкой бюргерской мстительности:

«Отдал Билли молоко, сволочь чичиковская – пускай тебе гондурас теперь помогает».

И потом опять же – сегодня праздник – День Рождения Америки. Остальные гребцы мейфлауэра, особенно те, которые выбывали из книги живых, если не работал телевизор, сидели как истуканы и тоже не спешили помочь почти загнанному Мо. На полдороги Кошнаби сдулся совсем:

– Не могу! Не могу больше. Все здоровье в этих застенках оставлю. Мне нельзя часто делать это движение – Мо показал как водят по полу шваброй – с позвоночником беда совсем!

Телевизор Маккена не включала до обеда. А через два дня в элитный ряд А добавили гватемальца. Малец был похож на верховного вождя ирокезов – Джеронимо. Ирокез быстро решил проблемы с уборкой.

* * *

Позвонил домой – поздравить своих с праздником. Жена сказала, что абогад прожужал уши о необходимости внести за меня выкуп.

– Ага – ему заплатить за не совсем пока очевидные для меня услуги и еще выкуп выложить ментам. С каких таких сбережений? Может продадим одну почку сына? Ладно, ладно – позвоню сейчас этому Христопидису, прощупаю почву. Пойдете смотреть салют? Дочка боится салюта?

При упоминании о дочке внутри перевернулся мир и я поспешил окончить сеанс коммуникации. Набрал лоера. Сука, еще минуты на него тратить.

– Если ты в тюрьме все усложниться с получением документов. Кроме того судья, если может подумать что ты никому тут в Америке и не нужен. Вот!

Вот. Сегодня я стою пять тысяч. За Джона Диллинджера давали двести штук, а за Беби Фэйс Джоржа – пятьдесят. Кстати, «беби фейс» в американских тюрьмах означает не «похожий на дитя», а гладко выбритый – если в уголовном отсеке американской тюрьмы сбривать и усы и бороду – будут называть «беби фэйс» – полупидор.

Адвокат меня не убедил и я грубо вешаю трубку.

– Я твой понимай! О как я твой понимай!

Иса наблюдал за мной и теперь видите ли – понимает.

– Слушай, Са, ты что с выкупом планируешь делать?

– Йе! Ты сам учил – выкупа не нада. Турма – хорош. Канфорт – турьма. Все бисиплятный. Еда бисиплятный. Морожен – бисиплятный. ТиВи – бисиплятный, прачькя – бисиплятный, туалет-бумагя – тож бисиплятный. Выкупа не нада.

– А судья Браун тебе намекает на выкуп?

– Псё врем намекает. Псё врем говорит Иса – нашёль пай саузен долер, Иса? Деньга инет – Иса. Жина псе деньга сичёт – снималь. Двадцать семь саузен долер. Индиана ушёль он. Псе дочькя забрал, деньга снимал – ушёль. Одын Иса осталься.

Иса добавил пару трудно воспроизводимых слов на бирманском и заплакал. С одной стороны было жаль его – взрослый мужик рыдает как ребенок. С другой – взрослые мужики так одеялами не обматываются – смешно же.

– Ну-ну, не растекайся по паркету, Иса! Нельзя течь в тюрьме – утонешь. Ты слишком много домой звонишь – вот твоя беда. Это и взрослым не всегда под силу. Про волю все время думаешь – зря ты это, Иса. Так не сидят. Читать не умеешь, ящик почти не смотришь, на собрание паразитов мозга не ходишь, в бараке убираться тебе западло. Я ж тебе говорил уже не раз – чтоб и минуты свободной не было. В шахматы играй, в карты, рисуй ангелов. Бумаги дать тебе? А вот же у тебя повесток в суд куча – на обороте рисуй. Надо же зверо-роботы – знают что ты в тюрьме, что суд не дадут менты пропустить – все равно повестки шлют. Чтоб почта не простаивала. Экономика у них блин.

Чтобы подкрепить сказанное примером, я снова позвонил жене.

– А чего еще тебе этот вымогатель древнегреческий поёт?

– Он нашел две фирмы ростовщиков. Одни сразу три штуки хотят, чтоб тебя выпустили, а другие только штуку и документы на дом – в залог. Потом каждый месяц по пятьсот им платить надо пока шесть штук – штука им – не выплатим.

Я вдруг задумался – какая мелочь отделяет меня от детей и подобия свободы. Может достаточно уже изображать великого писателя собирающего материал для грандиозной книги и поехать домой? Разве хоть одна книга сравниться с дочкой и сыном?

– Слушай, этот вариант с тысячей неплох вроде, а? Может попробуем?

– Да я тоже думаю. Две зарплаты сложу вот тебе и тысяча. За дом не буду платить – к концу следующей недели выйдешь.

– Спасибо! Выйду чего-нибудь соображу. Давай! Сэкономим телефонные минуты – чтоб ты больше на меня в тюрьме не тратила.

Я повесил трубку окрыленный. Чудесно знать, что скоро соскочишь. С другой стороны время теперь совсем остановиться. Теперь мне самому рецепт выданный Исе понадобиться – домотать недельку.

Неожиданно дверь в барак раскрылась и в барак ввалилось тридцать гринго из уголовного отсека Д. Это общий режим – гринго как и полагается – в зеленую полоску. Мексиканцев не было с неделю – наверное дали им передышку на праздник и в бараке появилось немало свободных шконок.

Граждане США вели себя грубо, нагло и громко, как и полагается оккупантам. Многие в бараке еще спали, но незваным гостям, похоже, было плевать. Они стали осматриваться, открывать и закрывать душ сливать воду в туалете. Самый громкий из них часто приговаривал: «Вау! Вот оказывается как живут богачи!»

Наши стали просыпаться – многие не в духе. Запахло грозой. Я зарегистрировал потенциальную возможность организации массовых беспорядков.

Среди оккупантов на Мейфлауэр прибыл Люк Полито – знаменитый католик-пердун. Полито поведал, что утром из их отсека освободилось двое сокамерников. За ночь до освобождения, они сломали шариковую ручку, вымазали пастой ладони и облапали ими всю хату. То ли на память, то ли чтоб поскорее вернуться обратно. Скорее – чтобы вернуться – потому как менты теперь решили перекрасить весь блок, а счет за ремонт выставить художественным долбоебам.

Полито сильно изменился с последнего раза, что я его видел. Он поправился, стал регулярно бриться, в глазах появилась жизнь – полная противоположность полуопущенного пердуна, что я встречал когда-то у католиков и кастратов.

– В пятницу ухожу! Домой! В пятницу – Полито твердил это раз за разом будто стараясь убедить себя самого.

Таким образом Полито выступил в роли миротворца и не сообщил мне, о том что гринго тут всего на пару дней – я бы принялся организованно создавать ментам неудобства – чтобы знали, как неудобно сделали нам. Чего им стоило объявить: «В связи с покраской мы временно помещаем к вам этих грызунов. Простите за неудобство». Но ментам было похрен. А вот если рассказать без того обозленным эмигрантам, что визу Эйч номер какой-то там можно получить в бою с гринго? Веселая будет смена у ментов?

Пендосам не обрадовался даже ксенофоб Кошка. «Они свиздили туалетную бумагу у меня и Рэнди» – пожаловался он. Я удивился их ловкости – не успели зайти уже орудуют по уголовной.

Вдруг перед глазами возникла туалетная кабинка – где Кошка обычно читает по ночам свои суррогаты. Унитаз после него покрыт слоями бумаги – ему так мягче сидеть. «Скорее всего ты и свиздил бумагу, дешевка. Пока Рэнди на свиданке».

Полито проявлял чудеса международной дипломатии. Он ходил от мигранта к мигранту и крепко жал всем руку:

– В пятницу ухожу, мужики, в пятницу!

Он это даже тайваньцу объявил – человеку который не знал и слова по-английски и, говорят, жил прямо в подсобке китайского буфета, которые в США принадлежат Триадам.

А дело то выпало как раз на четверг – вечером явились католики. Дива Сю была хороша и Полито забросал ее комплиментами.

– В пятницу ухожу – завтра. После утреннего просчета, Бог даст! – хвастался Полито. Католики пообещали приехать и подбросить Люка на автобусную станцию в пяти милях от тюрьмы. Полито был совершенно счастлив. Его торжествующий голос на молитве звучал громче всех.

Вернулись в барак. Полито сделал несколько нервных судорожных кругов. И сел читать газетенку. Невозможно сосредоточиться за день до освобождения – мне это хорошо знакомо. Я глянул в газетку и искренне удивился – все что читал Полито были страницы с объявлениями о похоронах. На воле Полито работал могильщиком при успешном погребальном бюро.

Уже перед самым вечерним просчетом – в пересменку, явились ночные менты и сказали:

– Полито! На тебя есть ордер от полиции Кливленда. Завтра, когда кончится твой срок здесь – мы передадим тебя в другой округ.

Весь Мейфлауэр – включая технически глухонемого тайваньца – глянули на Полито. Кто с жалостью, кто со злорадством, кто – с полным безразличием. У Люка Полито тряслись руки. Чтобы их унять, он крепко обхватил голову и снова сел читать объявления о похоронах. Из всех моих знакомых – Люк единственный кто читает эти страницы.

Вот так паскудненько развивалось четвертое июля. Оставалась надежда на какое-нибудь подобие праздничного ужина. Люди по всей стране сейчас жарили шашлыки, отбивные и ребрышки и над Америцей стоял аппетитно-терпкий запах барбекю. Понятно, ребрышек ждать глупо – но хоть что-то. В Успехской джамахирии на день независимости готовят плов с мощами президента Каримова и раздают по всем тюрьмам, лагерям и пересылкам.

А тут черта с два – дали по паре размороженных бурито, в крошащейся от времени пергаментной шкурке. Шкурки буритов были настолько белыми, что на них хотелось написать сатанинские стихи.

– Ну что дождался праздничного ужина? – Джон Кошка не мог не плюнуть в душу – Это мексиканский индепенданс какой-то получается! Слишком уж много тут вашего брата набралось – поэтому наверное!

– Ваша брата неудомка-гринго тоже хватает. Вот веришь, Джон, если бы я у себя дома сидел – как вы – то точно не за такой порожняк, как большинство из вас, лохов, понял, да? Лоу риск блять – одно слово. Чмыри. Вождение в нетрезвом, наркоши-первоходы – отбросы, которым внушили что они лучшие в мире. Только одна от вас польза – по английски можно с вами поговорить – иной раз. И то кроме как мазафака и нигга ничего не услышишь.

Неожиданно возникла мысль отметить четвертое стендапом. Были кое-какие наброски, н реально оценить могли только натуральные носители языка. Поставлю-ка опыт на грингах. Если хотя бы половина будет ржать над шутками – проект получит должное финансирование и развитие. Если нет – не стоит тратить время и бумагу.

Кроме самого текста – хотелось провести ряд попутных экспериментов. Например, если в аудитории есть пара хохотунчиков, которые станут гоготать после каждой строчки – это должно стимулировать остальное стадо. В местной библиотеке я не нашел ни Керуака, ни Буковски или Френзена. Зато был Майн Кампф – Адольфа Шикльгрубера.

Ну что вам сказать о креативе молодого фюрера? Не Пелевин, конечно, но пассажи об ораторском мастерстве весьма примечательны.

Рейхсканцлер считал, что толпа слушателей в определенный момент выступления становится одним неделимым целым, что облегчает манипулирование для выступающего.

«Как молодая скромная немецкая девушка, любящая достойный комплимент». Интересны наблюдения Гитлера о природе так называемого «прайм тайма». Лидер арийской нации пишет, что выступал с одной и той же речью в разное время суток, разные времена года и погодные условия перед приблизительно одинаковой по составу аудиторией и всякий раз ответная реакция была разной по уровню интенсивности. Если речь выпадает на правильное время и накладывается на правильный настрой – с толпой можно выделывать чудеса.

Стоя на плечах Адольфа я, для начала, выбрал правильную точку для выступления – туалет и душевые были отдельным помещением внутри барака – двери в этот своеобразный отсек не было – это тюрьма. Тут если не камеры за вами следят, то сокамерники. Если встать в проём с душевыми и толчками позади меня – отсек будет работать как естественный усилитель звука. Так мой голос достигнет самых отдаленных уголков барака без особого напряжения глотки.

Далее я подманил прибабахнтого Билли, дал ему печенья и усадил в первый ряд. Я неуверен чокнутый ли Билли на самом деле или просто блестяще освоил школу Станиславского. Смеятся он начал задолго до того, как я начал выступать. Рядом я посадил несчастного Полито – в надежде его позабавить.

Материальчик был о злосчастном адвокате, который все время проигрывает процессы, хотя вроде и не тупой. Лоер рассказывает о проваленных делах и тут же начинает подбирать новых клиентов из толпы, чтобы подать иск на Шардонскую тюрьму. Тема позволяла ударить мечом сатиры по судебной и полицейской системе в штате Огайо, который быстро превращался в Успехистан. Это тема близка каждому в тюрьме.

Теперь нужно было привлечь большинство к началу речи:

– Друзья мои! Я хочу вам сообщить, что запланировал на сегодня каминг-аут!

Это рисковый способ в мужской тюрьме. Большинство бросилось вперед со свистом и презрительным шуточками, но я полностью завладел их вниманием:

– Да нет же! Вы неправильо поняли! Я не пидор. Я еще хуже – я ваш новый бесплатный адвокат!

Всё. Есть результат. Теперь в бой – без остановки.

Столы и столики в бараке – они как раз между душевыми и шконками – быстро заполнились зрителями. Билли работал как саундтрек в дешевом телешоу – смеялся после каждой фразы. С каждым разом хор смеющихся увеличивался. Стэндап пошел «на ура». Ржал даже Люк Полито, которого утром должны были арестовать – сразу по освобождению.

Под самый занавес, когда взрывы хохота стали слышны по всей тюряге, сержант Бэтчелор – гигантская белая горилла-лесбиянка, с наколками от запястий до по-борцовски мятых ушей включала громковорящую и приказала немедленно разойтись – бо отбой.

Я не мог не закончить стэндапа. Недорассказаный анекдот хуже чем незаконченный секс. В толпе у меня уже были поклонники. Самый громкий гринго, тот самый который матерно восхищался бараком по прибытии – Роланд Кук властно сказал:

– Сидите спокойно, пацаны. Хер им в рыло. Всех не перевешают.

– С нами крестная сила – объявил Полито, как Хома Брут.

Я продолжал. Уровень веселья благодаря адреналиновому вмешательству Бэтчелор удалось вывести в точку кипения.

Когда я закончил грянул шквал аплодисментов – моя первая в жизни овация. Я вспомнил, что идея стендапа в тюрьме возникла от общения с писателем Илюхой и я посвятил овацию ему. Посмертно.

От стеснения я сбежал со сцены на свой шконарь, а отказывающаяся разойтись аудитория цитировала вслух понравившиеся отрывки и продолжала ржать, хотя интенсивность раскатов упала. Тут в барак как раз и ворвалось четверо робокопов. Они стали разгонять моих зрителей. В отличии от робких, культурных в массе иммигрантов, гринго со своей полицией особо не церемонятся – им еще в школе рассказывали о свободе и конституции. В адрес ментов полетели десятки «фак ю» и пластиковые кружки.

Я был на седьмом небе – эксперимент удался. Пара лозунгов после разогрева и пара ребят вроде Кука – и можно смоделировать вполне себе нормальный бунт. Радовали слух отзывы слушателей. Они прочили мне будущее Жоржа Карлина. Но я им не верил. Одно дело развлекать благодушно настроенных людей в уютной дружелюбной тюрьме, другое дело – в мире жестокого чистогана на воле – где все готовы друг другу глотку перервать за бабло.

Неожиданно барак стих. Я разул очи – вырываясь из нирваны.

– Я знаю это твоих рук дело – надо мной возвышалась склочная гестаповка Бэтчелор. – Ты у меня сегодня вылетишь из этой синекуры мексиканской. Слышишь?

Я знал что весь барак ждет моей реакции – так уж устроена тюрьма, как яхту назовешь – так она и поплывет.

– Куда вылечу? На волю? Или в тюрьму меня посадишь?

– Узнаешь. Все узнаешь, сукин ты сын

Глава 14

Мне было лет шесть и я жил в самой лучшей в мире стране – Советском Союзе. Отец занимал весомую должность в партийных структурах – хотя тогда еще не было в обиходе странного слова «аппаратчик». Детство было как и положено при развитом социализме – счастливым. Один только случай вырывается из общей картины тортиков и шариков на день рождения.

Отца отправили на конференцию в ГДР. Германия, даже советская в потребительском отношении – а в те годы, увы, это сытое отношение к жизни становилось у нас основным – ушла далеко вперед. Отцу разрешили взять с собой маму, а меня шестилетнего отчего-то признали невыездным – раскусили наверное мою бродячую сущность.

Было решено сдать меня на три неделе маминой двоюродной сестре. Тетке, с которой мы не особо общались. «Три недели пролетят незаметно успокаивал маму отец. Она разрывалась между шансом пройтись по Берлину, и необходимостью оставить меня «одного». Только совсем недавно узнал, что в комплекте со мной, тетка получила пару банок красной икры, ветчины из спецраспреда и весомую сумму в совдензнаках.

Три недели. Тетка выдержала только одну. Она отвела меня к доброму доктору и сказала, что я писаюсь ночью и вообще – сомнамбула ходячая. Я объяснил доктору, что это неправда. Доктор поверил – он дал мне леденец и путевку в спецсанаторий для умственно отсталых.

Санаторий был расположен при городской психбольнице. Приговор на путевке гласил – двадцать восемь дней. На следующий день я очутился в моем первом заведении с колючей проволокой и сигнализацией поверх высокого глухого забора. В моей первой общей спальне, в моей первой компании идиотов. Завтрак, обед, ужин, прогулка – все по правилам распорядка. Два часа телевизора в день – мы смотрели «Капитана Врунгеля». Мой первый в жизни срок. Ходка.

Не то чтобы меня пытали или ставили надо мной бесчеловечные эксперименты. Просто переход из единственного и неповторимого – в «одно из» шутка довольно болезненная. Я к тому времени считал уже себя ярким и неповторимым – вынужден был ловчить и подстраиваться чтобы слиться с cерой толпой. Высовываться в таких заведениях чревато.

Как и во всех институциях государства – в интернатах, санаториях и школах нас учат – «Мечтайте о великом! Дерзайте!», а потом заставляют спрашивать разрешения каждый раз когда надо выйти в туалет.

Дети с разной степенью психических отклонений, злобные женщины в крахмальных белых халатах, режим – заложили основы того что можно назвать профессиональным заключенным. Хочешь выжить – смотри что делают другие и повторяй. Не высовывайся – сливайся со средой.

План тетки был амнистировать меня за день-два до приезда родителей. Мой отец каким-то образом дознался о моих злоключениях. Через неделю «излечения», когда я уже вполне обвыкся к навязанным мне условиям жизни и обзавелся первыми корешами, вдруг, как из под земли возник мой папа.

Батя схватил меня в охапку, прижал в груди и не обращая внимания на протесты людей в белых халатах – вынес меня на волю – на руках, прижимая к широкой отцовской груди. Это, наверное, одно из самых больших чудес когда-либо случившихся в моей жизни.

Сейчас – много лет спустя, когда отец уже давно покинул нашу перенаселенную планету, в минуты душевной слабости я всегда вспоминаю это великое чудо спасения.

В шардонской тюрьме минуты слабости обычно накрывают когда я только проснусь. Я всегда слаб пока не раскачаюсь и не выпью кофе. В эти минуты меня можно взять голыми руками. Я лежу и мечтаю как вдруг откуда не возьмись, вдруг возникнет мой отец, поднимет меня на руки и вынесет – сквозь колючку, стены, камеры наблюдения, тупо, по-военному обритых ментов – вынесет на чистый свежий воздух. Я молюсь и говорю с небесным отцом, будто с богом. Но он все не приходит и не приходит. Разве что – во сне.

Матрица событий на Мейфлауэре похожа начала сбоить – вчера вечером снова привезли Пако. Того самого, Шпако – которого депортировали дней десять назад. Его высадили в Мексике, он поел там тортиллий, развернулся и юркнул обратно – через тоннель из Нуэво-Ларедо. На автобусах добрался до родного Пейнсвилля. Побыл несколько дней с женой и детьми – пока его кто-то снова айсовцам не слил. Круг замкнулся.

Правда, теперь Пако уже не мой сосед, он через два ряда с Аруной и Андрийкой. Снова всучил ему Маркеса – карма, Пако.

– Чертов Маркес! Не будет мне прухи пока не дочитаю гада!

– У него как раз похоже на твои циклы в пространстве и времени.

Что у нас еще нового? А, да – Джон Кошка скрысил арахисовые вафли Рэнди Спрингера. Мелочность этой фолькс-американской формы жизни не перестает поражать. Рэнди, конечно, же во всем обвинил понаехавших:

– Толька утром лежали здесь! Ссовсем крысы эмигрантские совесть утратили!

После инцидента с пропажей туалетной бумаги, я уверен, что Кошка не чист на руку. Поэтому когда Рэнди спрашивает у меня – не видел ли чего, а интервьюирует он за эти несчастные вафли весь барак, я с чистым горящим взором говорю:

– Вафли скрысил твой сосед – Джон Кошка.

Кошка вымученно ржет стараясь все обратить в шутку. Однако прокол он допускает минут через сорок. Деловито порывшись в тумбочке Рэнди – она соседствует с его собственной, злодей вдруг обнаруживает искомые вафли:

– Да вот жеж они! Ты куда смотрел, старый? Вот жеж они вафли-та, всю дорогу прям сверху лежали! Вот те на – совсем мозги повыжег химикатами Спрингер!

Далее по новостным каналам – Макс, молодой да ранний. Откинулся, а пойти некуда – мама в тюрьме, квартиру забрали, подруга наркомантка пропала из виду. Чертов потомок одесситов пристроился у родителей Исы на Вестсайде. Сказал им, что он адвокат сына – заполнял ему формы и вообще – боролся в суде. Теперь бирманские пенсионеры относятся к нему как к молодому просветленному и успешному лоеру.

Писать заметки нет ни сил, ни желания – моя жизнь однообразна и если я превращаю свое бытие в книгу – пора хоть какие-то перипетии и поворотные пункты вводить иначе читатель бросит на полстрочки. Мертвые заметки из мертвого дома. Пошел в библиотеку – остаться надо одному и подумать о каком-нибудь развитии сюжета. Хорошо бы закончить – но концовка книжки в руках у судьи Браун. Ей решать хэппи енд или нет.

Ни помогла ни роскошь одиночества, ни атмосфера библиотеки. Солнца в тот день не было – в окнах грязных обрывки облаков, как стиранные бинты полевого госпиталя доктора Живаго.

Вернулся в барак. Выпил кофе. Горячая вода в американской тюрьме – из под крана. Кипятильники запальней огнестрельного оружия. Пожара бояться буржуи. Так что кофе левоватый конечно – из под крана-то. Разложил бумаги, пытаясь сосредоточиться в этом круглосуточном гомоне вавилонского столпотворения.

Приперся Иса. Ему видишь ли какого-то гавна надо заказать с магазина, а он после того как заказал фиников вместо супа переживает посттравматический синдром. Уже почти три месяца как мы здесь – неужели трудно собрать квитанции от удачных шопингов и надписать коды по бирмански: «сахар», «мыло», «портативное радиодилдо».

Мягко послал его подальше. Бирманец не услышал. Оттолкнул. Он подумал я игры играю. Снова прет со своим арахисовым маслом. Вдруг наорал на него благим матом – торкнул кофеин видимо. Иса обиделся. Ушел. Теперь чувствую себя гавном. Вот выпустят Ису через пару дней – не успею примириться. И будет Иса обижаться как побитая собака до конца моих дней. Нехорошо вышло.

В башке все смешалось – писанина казалась совершенным абсурдом. Кому она нужна вообще? В последнее время будто навязываюсь людям – ну почитайте меня, ну пожалуйста! Нахер людей.

Позвали в церковь. Пошел с робкой надеждой. Может сбалансирую настройки там?

В церкви тоже маатрица вовсю сбоит – ну нет продолжения у моей книги и все тут – Тим из Теста и его одноглазый друг снова взялись Американ снайпера вместо Библии пересказывать. Халтурщики чертовы, обнаглели совсем. Под занавес запели о необходимости «поучить» Северную Корею. За спасение и демократизацию Кореи никто молиться не хочет. Поступает предложение помолиться о мексиканцах которые задохнулись в большегрузном фургоне пересекая техасскую границу. Негр-водила поленился включить рефрижератор – они попросту спеклись. Выживших и водилу арестовали на парковке Волмарта, когда кто услыхал стон «Агва, агва – воды, пор фавор».

За мигрантов Тим молиться неохотно. Страдания снайпера ему ближе.

– Когда ко мне во двор лезут непрошеные гости – я могу пристрелить, Джон Кошка добавляет свои пять копеек – Бох дал, бох и взял.

Тим с ним соглашается:

– Не пулю так автоматную очередь, как во Вьетнаме.

Вот вам и вся Библия. Разошлись в атмосфере всепрощения и братской любви.

Папа не приедет меня забирать. Папа умер несколько лет назад, а я даже на похороны не смог поехать. Я застрял здесь, в тюрьме без приговора, без преступления, без паспорта – под выкупом как кавказский пленник в яме под саклей.

Хочется стать плечом к плечу к батьке Нестору Махно на тачанку, нежно приложиться к рукоятки максима и слушать, слушать характерный круп этого вечно простывшего пулемёта, до последней ленты.