Текст книги "Вечность после... (СИ)"

Автор книги: Виктория Мальцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 22. Вены

В парке снова встречаю плесневелую женщину. Во все наши встречи до этого она никогда со мной не разговаривала, только смотрела пробирающим до костей взглядом. Но в тот день всё вышло иначе.

Покормив птиц из своей бирюзовой сумки, мисс «Странность» почти сразу двинулась ко мне. Жутко хотелось сбежать, скрыться, но воспитанность и нежелание обижать её одиночество оказались сильнее страха. Я осталась и даже позволила ей сесть на скамейку рядом с собой.

Она долго молчала, затем внезапно обратилась ко мне:

– Не знаешь, зачем они строят эти машины?

– Какие? – уточняю, опять же, из вежливости.

– Эти, что ездят по железу. Змеи, чистые змеи! А шума сколько, шума!

Я таращу глаза, силясь понять, о чём она говорит. Интересно, что мне даже не приходит мысль усомниться в осознанности её слов. Желание понять, распознать в этом шифре идею оказывается более сильным, чем здравый смысл.

– Вы говорите о поездах? – предполагаю.

Странноватая дама молча кивает головой:

– Их придумал Сатана, не иначе!

– Да, – вздыхаю, – шума от них много, особенно по ночам. Но они как вены для страны – кормят самые отдалённые её части. Северные территории…

– Да! – она снова кивает. – Они нужны! Но людям стоит держаться от них подальше.

Её глаза переключаются с моего лица на живот:

– Не бойся. Тебе люди помогут.

– Думаете? – спрашиваю, просто чтобы спросить.

Вновь получаю уже знакомый лёгкий кивок головой:

– Каждый хочет прикоснуться к благости рождения новой жизни. А вокруг тебя много хороших людей. Они помогут.

Это самые трезвые и ясные слова из её уст, но… мне становится не по себе. Старуха словно чувствует это, медленно поднимается и, бросив напоследок: «Не ходи по венам!», удаляется, прихрамывая на одну ногу, удерживая костлявой рукой бирюзовую сумку с кормом для птиц.

Последние дни зимы выдались на редкость солнечными в наших краях. Я решила провести воскресенье на воздухе – мне нужно гулять. Утром съездила на кладбище к родителям, отвезла цветы – маки от меня, белые розы от Дамиена. Посидела с ними немного, попросила прощения за свой проступок и за то, что их внучка, скорее всего, родится больной.

Но, сидя в февральской тишине и глядя на игру рассеянных сквозь сосновые ветки солнечных лучей, я вдруг осознаю главное – как сильно люблю своего ещё не родившегося ребёнка. Пусть он «неправильный», пусть зачатый в грехе, но он мой, и он от любимого мужчины.

Грех и любовь в одном флаконе. Что мне дали, то и взяла. Могла ли отказаться? В теории – да, но на практике – никогда.

После кладбища еду на берег Западного Ванкувера – это единственное место, где можно увидеть «открытую» воду, все остальные заливы слишком узкие и уродливо промышленные.

Оставляю машину на бесплатной парковке – мне нужно экономить. Путь от неё до пляжа и набережной длинный: нужно пройти небольшой парк, бейсбольные стадионы и в самом конце железнодорожные пути. Но мне много ходить полезно и всё ещё легко, хотя живот уже довольно большой и его не скроешь даже под курткой.

В это воскресенье я беру от жизни всё лучшее, что она может мне дать: ещё один день, хорошую погоду, солнечный свет, радость приближающегося материнства и любовь к растущей во мне дочери. Я даже позволяю себе скромный пятичасовой ланч в небольшом безлюдном ресторанчике на берегу, предварительно убедившись, что цены не потопят мою финансовую лодку.

Я улыбаюсь, потому что счастлива, живу, дышу, существую.

На обратном пути тороплюсь – уже почти стемнело.

Увидев ещё издалека огни железнодорожных фонарей, внезапно вспоминаю зловещее «берегись вен», и сердце разом отзывается тревогой. Удар, и я отлетаю на зелёный газон, местами покрытый в зимнее время гигантскими лужами. Мне трудно дышать и шевелиться, однако мои глаза успевают увидеть удаляющуюся белую машину – Лексус.

Опускаю голову на траву и смотрю на тёмно-синее небо с уже виднеющимися звёздами.

Спустя время ко мне подбегает мужчина с собачкой. На его лице ужас. Я вижу и понимаю: он мечется между желанием помочь и страхом прикоснуться.

– Я уже позвонил в 911… – раз десять повторяет.

Странно, но я не чувствую боли. А странно потому, что у меня кровь. Везде: на руках, стекает по ногам, между них, проступает сквозь одежду.

Парамедики приезжают быстро.

Меня спрашивают:

– У вас есть родственники? Друзья? Кому позвонить?

И я отвечаю:

– У меня никого нет.

– С кем вы живёте?

– Я одна.

– Где работаете?

На этом вопросе я теряю интерес к беседе. Я всё теряю, потому что больше ничего не слышу, не вижу, но чувствую адскую, неописуемую по силе и интенсивности боль. И этой болью меня почти мгновенно вышибает в вакуум беспамятства.

Глава 23. Mountains In My Bones

Открываю глаза, вижу белый потолок. Закрываю.

Снова открываю глаза и вижу белый потолок. Поворачиваю голову чуть на бок, ощущая боль и не понимая, где она. Зато теперь вижу зелёное: какие-то шторы, натянутые на металлический каркас – перегородки. Закрываю глаза.

Открываю глаза: белый потолок, зелёные шторы, пластиковые трубки и писк.

Слышу голос. Он спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь, Ева?

Шепчу:

– Хорошо.

Но мне плохо: меня тошнит, болит затылок, а каждый вдох отзывается болью во всём теле. Но я сказала «хорошо», потому что очень уж хочется чего-нибудь хорошего. Хотя бы слова, вылетевшего из моих липких, онемевших уст.

Господи, думаю, сколько я уже здесь лежу? Затылок, голова и спина ноют так, словно эта зелёная ячейка – гроб, и я в нём уже вечность.

В памяти, подобно сну, всплывает мой вопрос медсестре:

– Это что, коридор? Почему я в коридоре?

– Это не коридор, это общий реанимационный бокс.

– Мне нужно окно! Я хочу окно!

– Свободных палат нет, и вряд ли будут. Есть одиночные палаты, но твоя страховка их не покрывает, милая. Позвони кому-нибудь из родственников, люди часто соглашаются помочь таким…

Она умолкает и быстро сбегает по своим медсестринским делам.

Снова голос, он опять меня будит и спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь, Ева?

– Я хочу окно.

– Боюсь, в данную минуту это не в моих силах, – отвечает тот же голос.

Открываю глаза и вижу перед собой приятную женщину со светлыми волосами. В прошлый раз был долговязый мужик с одним «неправильным» глазом. Интересно, кто из них мой лечащий врач, а кто дежурный? Кому задавать вопросы?

– Как твои дела, Ева? – снова спрашивает.

Вот оно! Эта женщина, наверное, отвечает за меня.

– Вам виднее, – говорю.

Она кивает.

– Вижу теперь, что ты хорошо меня слышишь, видишь и понимаешь. Это означает, что ты идёшь на поправку. И это прекрасные новости, Ева! Не так ли?

Она улыбается, но только ртом. Знаю я эти их лживые улыбки.

– Что со мной? – задаю прямой вопрос.

Она тут же меняется в лице и со вздохом сообщает:

– Меня зовут Линнет. Я – твой лечащий врач, – пауза. – У меня есть хорошие новости и плохие.

– Какая хорошая? – спрашиваю.

– Знаешь, кто интересуется в первую очередь хорошими новостями, Ева?

– Кто?

– Оптимисты! А это очень важное качество в жизни, оно помогает преодолевать трудности, перешагивать проблемы и идти дальше.

Она заходит издалека. Это подозрительно. Плохой знак.

– Ты помнишь, что с тобой произошло?

– В меня врезалась машина.

– Да, это так: тебя сбил автомобиль, – подтверждает.

Я жду, и она видит это в моих глазах.

– Знаешь, – говорит, – что самое сложное в работе врача?

– Что?

– Сообщать плохие новости.

– О плохом в принципе тяжело говорить, – мой голос спокоен.

Даже хладнокровен. Я не чувствую того, что должна чувствовать. Чего не скажешь о докторе: на её лице мука. И я решаю облегчить её задачу:

– Мой ребёнок умер?

Даже в состоянии пришибленности, я не могу, не решаюсь использовать слово «дочь». Дочь – это слишком… слишком… персонифицировано.

– Да, – подтверждает. – Удар пришёлся прямо в живот. Мне жаль, но у неё не было шансов.

У неё.

Подозреваю, они дают мне успокоительные. Транквилизаторы какие-нибудь. Химические вещества, притупляющие чувства. Тогда почему, мне так больно? Они что, не действуют?

– Об остальном поговорим позже, – внезапно заявляет.

О каком ещё «остальном»?

– Хватит с меня. Мне достаточно! Больше не надо! Хватит с меня, слышите? – ору, и глаза Линнет мгновенно наполняются тревогой.

– Я поговорю с психологом, у нас есть очень хорошие специалисты, они помогают людям справляться с потерями. Тебе помогут!

Да-да! Мне помогут, я уже слышала! Сделайте одолжение, не помогайте никто! Просто оставьте меня в покое! Я хочу быть одна, без помощи, без сочувствия, без слепых водителей на белых Лексусах, без влюблённых братьев, забывающих вовремя надеть резинку и плюющих на тебя, когда ты призываешь их воплотить слова в действия!

– Я справлюсь сама! Отойдите все от меня! Не прикасайтесь!

В обед полноватая медсестра Хлоя приносит мне стаканчик с таблетками, и я насчитываю две новые в этой растущей куче. Примерно через час засыпаю и просыпаюсь на следующий день.

Несколько суток спустя мне велят подняться с постели и самостоятельно дойти до туалета. Думать о потерях некогда – пережить бы насущные проблемы. Боль в животе адская, ноги ватные, медсестра – жестокая филиппинка, тащит меня как живодёр на плаху, невзирая на мои слёзы и упирающиеся в резиновый пол ноги:

– Давай-давай, доктор сказал ходить! Быстрее затянешься! Давай! Давай! Шевелись!

В один из дней звонит Лурдес и сообщает «грандиозную новость»:

– Я беременна! Ты представляешь? Двойней! Только что сделали первое УЗИ, и я сразу же тебе звоню, не могу не поделиться, Ева! Я никогда не думала, что у меня будут дети, и тут на тебе – сразу двое! Уф… Это же надо!

– Поздравляю тебя. Прости, я сейчас не могу говорить, перезвоню позже, – заканчиваю разговор.

Аккуратно кладу телефон на прикроватную тумбочку, поправляю лежащие на ней бумаги – результаты моих обследований и анализов.

– Надо же, а я думала, ты не умеешь разговаривать! – приободряет темнокожая Хлоя.

Она хорошая, здесь все хорошие, это только я плохая. Это только я у всех как бельмо на глазу.

– Вы не могли бы выйти? Я хочу отдохнуть, – прошу её.

– Тебе сейчас положены инъекции, милая. Вот сделаю и сразу же оставлю тебя в покое! – улыбается, изо всех сил игнорируя мою грубость.

Я жду, пока она откупорит порт на моей руке, введёт положенные миллилитры и скроется с глаз.

Как только это происходит, беру «нечаянно» оставленные моим лечащим врачом бумаги, и минут пять спустя нахожу то, что должна была найти: «субтотальная абдоминальная гистерэктомия матки».

Из этих четырёх слов мне известно только одно, но каким-то устрашающим чутьём я знаю, что означают остальные. Пока ищу расшифровку в сети, набирая трясущимися пальцами свой приговор, в душе́ ещё теплится надежда. Но умирает сразу же, как Google переводит медицинский на человеческий – удаление матки.

Ложусь лицом вниз и поджимаю колени к груди, причиняя себе нестерпимую боль. И вою. Вою в подушку, укрывшись с головой одеялом, чтобы не набежали врачи и медсёстры.

Кто-то однажды сказал мне, что всё плохое проходит. Да, наверное, это так, но только с теми, кому хоть сколько-нибудь везёт. Мне же – никогда. Кто-то сверху играет со мной, посылая испытания и каждый раз повышая ставки: а вытерпит ли Ева на этот раз или сдастся?

И я терплю. Вою в подушку, кусаю пальцы, ладони, запястья, стараясь перебить боль в душе́ болью физической, но у меня никак не выходит. Не получается.

Впадаю в транс. В отрицание. В полное и беспробудное онемение души и тела.

Пока филиппинка не произносит следующее:

– Ну не кисни, дорогуша. Матка твоя не отрастёт, что поделаешь, но ты живая, руки-ноги есть, чего ты ещё хочешь?

И меня разрывает эмоциональным коллапсом. Моё тело совершает вдохи и выдохи, но я не дышу. У меня удушье. Ощущения такие же точно, как много лет назад в дремучем парке, когда дебиловатый парень по имени Робот сдавливал моё горло своими большими руками.

– Дыши! Глубокие медленные вдохи и выдохи, Ева! – это Линнет вернулась за своими/моими протоколами. – У тебя паническая атака, это не страшно, просто повторяй за мной!

И она пронзительно смотрит в мои глаза, гипнотизирует:

– Вдооох! Выыыдох!

Дышит сама, усиливая эффект своего гипноза.

И каким-то чудом я выживаю. Опять.

Зачем? Чтобы иметь возможность получить новые дозы, довести этот марафон испытаний до конца?

Я всё ещё держусь! Я всё ещё ползаю по Земле! Я крута!

– Ха-ха! Ну же! Давайте, что ещё там у вас припасено для меня? Болезнь? Мне плевать! У меня нет любимых и близких, обо мне некому горевать. Смерть? Я её не боюсь! У меня остался только Дамиен… его не троньте! Не троньте его! Не троньте! Не троньте! Не троньте!

Меня держат двое молодых мужчин в голубых костюмах. Я знаю только одного из них, с татуировкой дракона на руке – это врач-резидент по имени Руслан. Раньше он мне нравился своим лёгким нравом и доброжелательным лицом, но теперь, когда его рука вкалывает мне лекарство, от которого я снова буду спать, я его ненавижу.

В голове зреет одна зловещая мысль. Но я не позволяю ей расти, развиваться, заполняя мой мозг до отказа, до полного вытеснения другой мысли: что почувствует Дамиен, когда узнает?

Ему будет плохо. Очень плохо. Я помню его скомканное лицо на похоронах родителей. Дамиен, который никогда не плачет, делал это второй раз в жизни. Я не хочу, чтобы был третий, поэтому говорю себе: это нужно пережить, Ева. Стиснуть зубы и пережить. Вначале прожить сегодня, затем завтра и послезавтра. А когда-нибудь потом станет ясно, как существовать дальше.

Я не хочу причинять ему боль. Не хочу. Он единственный, кто любил меня. Он не заслужил.

Я была неосторожна, и там, наверху, видно, меня услышали. Решили, что мне мало дерьма, и показали, «как бывает».

Глава 24. River In My Veins

Через неделю вечно торопящаяся медсестра Джо бросает на мой живот папку с бумагами и ставит в известность, что в этот день у меня плановый ультразвук. Извиняется, что нет свободных кресел-каталок, и просит подождать, пока что-нибудь освободится.

Наверное, у меня во время аварии случился «сдвиг по фазе», а может, вело грёбаное «чутьё», но я не стала дожидаться дурацкого кресла. Попёрлась сама: по стеночке, зажав бумаги под мышкой.

Они оба сидели на кожаных диванах перед дверью в кабинет Узи. Он, откинувшись на спинку и склонив голову набок, она – чуть поодаль, ровно настолько, сколько требуется длине её ног, чтобы лежать на коленях у мужа. Её живот огромен, руки Дамиена нежно разминают ей ступни.

Они говорят, но мне не слышно, о чём. Я стою, прилипнув к стенке, слишком далеко, чтобы слышать. Слишком далеко, чтобы стать частью их маленького, счастливого, тёплого мира.

Если бы он хотел меня, он не предложил бы учёбу. Он позвал бы с собой, он дал бы свою руку.

Но выбрал её. Со мной ему нельзя… Или всё давно прошло. Прокисло. Протухло. Испортилось.

Горячие слёзы скатываются по моим щекам: мне больно видеть его руку, перекочевавшую на её круглое, располневшее колено. Он ласкает её, он любит, он бережёт самое дорогое – жену, вынашивающую его ребёнка.

Меня никто не берёг, потому что падшая я и мой «неправильный» с высокой вероятностью больной ребёнок никому не были нужны. Нам сказали «нет» и неловким молчанием указали на дверь.

Можно было любить Криса. Можно было спать с Крисом. Можно было забеременеть от Криса и родить здорового живого ребёнка. Но меня угораздило украсть чужого парня, моего родного брата, любить его годы, невзирая на… ни на что невзирая.

Дверь в кабинет Узи распахивается и выпускает другую довольную пару. Дамиен подскакивает и помогает Мелании подняться, придерживая её за поясницу. Когда она принимает вертикальное положение, он берёт её за руку, и они входят в кабинет. Мне видны только их затылки, но я знаю, что на их лицах улыбки.

Зачем они здесь? Для чего я должна была ЭТО увидеть? Чтобы впасть в безумие?

Подползаю к диванам, сажусь на её место и кладу ноги туда, где до этого сидел Дамиен. Мои ноги похожи на две палки, покрытые ворсом. Это не ворс, это моя отросшая депиляция. Сколько я здесь? Скоро месяц.

Смотрю на свои руки – другие две палки, только тоньше, с торчащими сучками. На мне зелёная больничная рубашка до колен и вязаная кофта сверху. Я не помню, как давно медсестра мыла меня. Если бы не она, я бы вообще не мылась. Она же остригла мои ногти, упрекая в неряшливости. Но какое мне дело до ногтей и волос, если отныне и навсегда во мне не хватает самых важных для женщины органов? Зачем мне изображать женщину, если я больше ею не являюсь?

Алый как мои любимые дикие маки маникюр Мелании был виден издалека, даже от стены, у которой до этого стояла убогая я. Она опиралась своей ухоженной рукой на ладонь Дамиена, другой держала его за шею. Я видела её пальцы в его волосах: она ласкала его затылок так же, как когда-то делала это в школе, не смущаясь публики, но стремясь показать людям, что он принадлежит только ей.

Ему будет стыдно перед ней, когда они увидят меня. Зачем их смущать? Зачем омрачать их счастье?

Сползаю сперва на колени, чтобы потом встать, выпрямив ноги и не напрягая пресс – мне всё ещё очень больно. И хотя за этот месяц я привыкла к боли, сроднилась с ней, по привычке стараюсь её избегать.

Внезапно замечаю между кожаных квадратов дивана золотистое ребро смартфона. Вынимаю его, касаюсь экрана – он требует ввести пароль. Я не знаю наверняка, чья это пропажа, но почему-то уверена, что её, Мелании.

Не задумываясь, удерживаю кнопку отключения до полной «смерти» телефона.

Через неделю меня отпускают домой, приказав принимать лекарства строго по графику. Первое, что я делаю, сев в такси, называю адрес известной мне ремонтной мастерской с незамысловатым названием «All PC, Laptops and iPhones». Очень-очень тёмный араб по имени Валид сообщает мне, что он родом из Египта, и берёт за свою услугу «всё как надо» сумму, превышающую стоимость нового устройства. Учитывая полное отсутствие доходов, это удар, от которого мои финансы вряд ли оправятся, но этот телефон мне нужен до такой степени, что глас разума на его фоне кажется шёпотом.

Приехав домой и даже не раздеваясь, я включаю разблокированный аппарат и долго пялюсь на заставку. На ней – улыбающийся и… полуголый Дамиен. Его руки запрокинуты за голову, бицепсы на переднем плане, лицо чуть дальше. Его глаза сощурены – так он улыбался только будучи в самом лучшем своём расположении духа, в моменты счастья.

В её телефоне установлено приложение NFC. Всемирная сеть подсказывает, что в этой программе кодируются и хранятся электронные ключи. От домофона, например.

График беременности. Согласно дате её последней менструации, она уже должна была родить. Но если отталкиваться от даты предполагаемого зачатия, у неё ещё есть два дня. Перенашивает, скорее всего, думаю.

Фотогалерея. Это самое трудное. Мазохизм странная вещь – насколько болезненная, настолько же и притягательная. Я посмотрю их семейный архив, но позже. На сегодня мой лимит доверия выдержке исчерпан.

Завтра у меня важное дело – нужно похоронить Лав.

Не хочу похоронных бюро. Церемоний с розовыми шарами и крошечным гробом, родственников и пришедших «просто поддержать». Это опять люди, фальшивые улыбки, чужие ладони на моей спине и бредовые слова, вроде: «она стала ангелом» или «твой ангелочек теперь живёт на небе». Это слишком много для меня. Хватило прошлого раза.

Забираю девочку из жуткого места, где ей пришлось пробыть месяц. В общественном транспорте еду на кладбище, бережно держа маленькую коробку на коленях – мои попутчики, спешащие жить, и не догадываются, что в ней.

Заказываю кремацию: ненавижу землю. В ней темно, тесно и… страшно. Не хочу, чтобы она боялась.

Глаза служащей крематория полны сочувствия и сожалений. Нужно улыбнуться ей в ответ, но я не могу. Кажется, мышцы, ответственные за улыбки, сковало судорогой или они совсем разучились работать.

Место на кладбище стоит денег, но меня уже почти разорил крематорий, поэтому я еду в Западный Ванкувер к открытой воде, туда, где всё самое лучшее и важное для меня закончилось. На пирсе в этот холодный мартовский день есть только я и чайки. Поднимаю глаза на высокую ель рядом с детской площадкой, чтобы проверить, прилетел ли сегодня орёл, гордая птица, облюбовавшая это место. И он есть – восседает на своей обычной ветке, на самой верхушке ели, но смотрит не на залив, как обычно, а на меня.

– Здравствуй! – говорю ему, и он словно отвечает «здравствуй».

Не часто мой орёл прилетает, но сегодня он здесь, будто знал, что увидимся в последний раз.

Открываю простую урну и высыпаю пепел в неспокойную серую воду. Сильный, порывистый ветер мгновенно уносит крохотную горстку, рассеяв над водами мрачного залива.

Уже почти месяц как я не верю в Бога, поэтому в моём сердце сегодня нет молитв. Но есть слова:

– Прощай, Лав… Я люблю тебя… Я всегда буду тебя любить, больше мне некого.

Поздний вагон скайтрейна несёт меня в точку, называемую домом. Мимо проносятся высотки жилых домов, строительные краны, корпуса промышленной зоны, воды заливов, мосты с белыми тросами и фонарями.

Внезапно понимаю, что неосознанно ищу «место». Шарю глазами по проезжаемой местности, оценивая высоту и расположение моста, подходящие места на стройках, железнодорожных путях. Да, пути, пожалуй, это самое простое и быстрое. Вены.

Странно ощущать себя настолько пустой – и в духовном, и в физическом смысле. Всё, что было до этого, стало вдруг незначительным, маловажным. Ещё месяц назад я пыталась выживать в жестоком и холодном мире, но у меня была причина. Впервые в жизни появился смысл, осознание своего предназначения и важности существования на Земле. Я нужна была маленькому человеку, так не вовремя и неправильно решившему родиться, но неожиданно ставшему моим светом. Ему не было дела до морали, нравственности, табу, его не тревожили мысли и слова людей, медицинские соображения и законы генетики, он просто жил. Рос во мне, ждал своего рождения. Моя дочь, моя маленькая Лав.

Я больше не верю в Бога. Нам врали, что Бог – это любовь. Но любящее существо никогда не станет причинять страдания тем, кого любит. А в Библии ведь было сказано, что он любит нас. Как?! Как, в таком случае, он может допускать смерть детей, близких, любимых? Почему лишает женщин шанса на материнство, создав нас одержимыми потребностью стать матерью? Вложив в каждую нашу клетку ген, толкающий на заведомо безумные поступки ради одного только – родить.

За что он наказал меня? Если за то, что переспала с кровным братом, то где тогда его логика? Он же сам создаёт нас слабыми и сам изобретает соблазны! Зачем он «наградил» меня этим чувством? Зачем он дал его ЕМУ? Зачем сделал неистребимым, непотопляемым, корёжащим наши жизни «поодиночке»?

Он устраивает для нас экзамены. И мы должны сдавать их своей болью, страданиями. Чем тебе больнее, тем выше оценка за слепое следование вере и его заповедям. Если он и вправду есть, то я больше его не признаю.

Я остригла волосы на голове. Совсем. Вначале отрезала кухонными ножницами пряди, затем намылила голову гелем для мытья рук и обрила женской бритвой. Получилось здорово: голова как яйцо!

Если физически я больше не женщина, то зачем мне красота?

Правильно?

Правильно.

Разглядывая своё отражение в зеркале тесной ванной, прихожу к выводу, что мои брови слишком тёмные и ровные, чтобы позволить им быть на моём лице. Сбриваю и их.

Утром бабка из соседней квартиры, увидев меня, роняет кота: не мудрено, после больницы во мне осталось тридцать восемь килограммов. Я похожа на экзоскелет. Вейран мог бы использовать меня для разработки своих игр.

К несчастью волосы быстро отрастают, а брить их через день мне лень.

Я устала жить. Моя жизнь – борьба, в ней нет ничего хорошего. Было однажды и длилось чуть меньше года, но после – ничего. Я живу воспоминаниями слишком долго, и слишком мало их, чтобы растянуть на всю остальную лилово-фиолетовую, как мои синяки, жизнь.

Почти не выхожу из дома, но скандалы лэндлорда уже вваливающегося в мою квартиру без стука, открывая дверь своим ключом, вынуждают разорвать пузырь меланхолии и искать работу.

Линнет приказала мне сразу после выписки обратиться к психотерапевту: по её словам, да и по моим собственным подозрениям, мне требуется длительное медикаментозное и консультационное лечение. Но я никуда не иду, и не потому, что мне всё равно, или дают о себе знать придурковатые принципы: у меня попросту нет денег. Как и на плановое посещение гинеколога спустя два месяца, а потом через год. С другой стороны, зачем мне гинеколог? Что он будет во мне лечить?

Работодатели даже самых либеральных взглядов, даже полностью покрывшие своё тело татуировками и пирсингом, выкрасившие волосы в синий или лиловый цвет, не берут меня на работу, потому что, очевидно, на моём лбу каким-то образом написано «с ней всё не так!». Один добрый чувак из захудалого бара, неспособного предложить ничего больше минималки, открыто заявляет:

– Мне не нужны проблемы. Ты же можешь загнуться прямо на смене.

Смены, разумеется, не бармена, а официантки.

Май. Сижу в парке, греюсь на солнце. Жду, сама не знаю чего.

Ко мне подходит ребёнок: светловолосый мальчик с каре-зелёными глазами. Мне тяжело дышать, глядя на него, а он всё стоит и смотрит на меня, разглядывает, как экспонат в музее.

– Ты наркоманка?

– Нет.

– Бомжиха?

– Ещё нет.

– А что с тобой не так тогда?

– Мне просто плохо. Очень плохо.

Подбегает мамаша, хватает сына за руку, отчитывая на ходу за то, что «побеспокоил леди», и бросает неловкие взгляды.

А меня давно уже никто кроме лэндлорда не беспокоил. Нет, вру! Лурдес звонила, сказала, что у неё такой токсикоз, какой я вряд ли могу себе представить. Обещала приехать, как только полегчает, но я соврала, что уезжаю. Надолго. Может быть, навсегда. Про «навсегда» я ей не говорила, только подумала про себя.

Я лежу в своей квартире в темноте и слушаю своё дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох. И зачем только я дышу? Ещё и сердце барахтается. Для чего?

Вокруг меня тишина. Не полная, потому что фоном из окон всегда доносится шум города, гул автомобилей на далеком хайвее, свист подъезжающего к станции скайтрейна. Но всё-таки тишина: никого нет рядом, в квартире пусто. Это плохо или хорошо?

Я одна и это плохо, но никого нет, и это… хорошо.