Текст книги "Аплодисменты для мисс Салливан (СИ)"

Автор книги: Виктория Малавийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Виктория Малавийская
Аплодисменты для мисс Салливан

Глава 1. Клятва

Чайник засвистел не сразу – начал тихо, подобно оперному певцу на пробе голоса, потом всё увереннее, пока не сорвался на пронзительную ноту. Хелен сняла его с плиты раньше, чем звук успел разбудить весь квартал, и на несколько секунд замерла у окна с полотенцем в руках. Дождь закончился ночью, но запах остался – тяжёлый, сырой и сладковатый запах мокрой земли с примесью молодой травы – какой бывает в Денвере только в мае, когда горы ещё в снегу, а внизу, в долине, уже вовсю гуляет весна.

– Ты там опять перекладываешь рубашки? – спросила она, не оборачиваясь. – Я специально гладила их по порядку.

Из спальни донёсся виноватый смешок.

– Я ищу ту, синюю… В клетку.

– Она снизу. Она всегда снизу, Джек, потому что её ты надеваешь реже всего.

Джек появился в дверях кухни босиком и в расстёгнутой настежь рубашке. Он вкатил объёмный чемодан и сонными глазами уставился на супругу. Вид у него был как у того, кто отчаянно пытался выиграть битву с будильником, но с треском проиграл. Ему было немногим больше тридцати, но годы студенческого футбола до сих пор угадывались в развороте плеч и уверенной осанке – хотя сидячая работа вкупе с парой кружек пива после трудового дня понемногу брали своё, и под расстёгнутой рубашкой уже наметился едва заметный, но вполне ощутимый животик, над которым Хелен беззлобно подтрунивала при каждом удобном случае. Ростом чуть выше среднего, светловолосый, и даже ранним утром, с взъерошенными со сна прядями, он умудрялся выглядеть опрятно – привычка следить за собой, стричься вовремя и никогда не выходить из дома небритым въелась в него настолько, что производила впечатление врождённой. Голубые глаза, ещё мутные от сна, щурились на утренний свет, бивший в кухонное окно.

– Ты собираешь меня так, будто я на полгода еду в Антарктиду.

– Я собираю тебя так, будто ты первый раз в жизни уезжаешь без меня дольше, чем на выходные, – Хелен наконец повернулась. В утреннем свете, падавшем из окна, её лицо казалось особенно молодым. Ей было двадцать шесть, но со сна, без косметики, она выглядела на девятнадцать, как в тот год, когда они только познакомились. – Неделя, Джек. Целую неделю за завтраком я буду разговаривать сама с собой!

– Ты и так разговариваешь сама с собой за завтраком.

– Раньше ты хотя бы делал вид, что слушаешь.

Хелен засмеялась и бросила в Джека полотенцем, но он поймал его на лету, шагнул к ней и крепко обнял. Их губы слились в поцелуе, в то время как металлическая ручка чемодана звучно стукнулась об пол. Несколько секунд они просто стояли в центре маленькой кухни, посреди запаха кофе и мокрой земли, и в этих объятиях не было ничего, кроме обыкновенной будничной нежности – той, которая накапливается годами и уже не нуждается в словах.

– Пять дней, – сказал он ей в макушку. – Может, шесть, если Картер опять начнёт тянуть с бумагами. Это Нью-Йорк, Хелен, а не окопы Вьетнама.

– Знаю… – она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Во взгляде мелькнул отголосок тревоги. – Просто… Нью-Йорк слишком большой город, Джек. Там столько всего… Столько людей, которых ты никогда не встретишь снова и которым, значит, никогда не придётся отвечать за то, что они говорят или делают.

Джек мелодично рассмеялся, но всё же что-то в словах Хелен неприятно царапнуло его.

– Ты сейчас как моя мать.

– Твоя мать никогда не была права меньше, чем я.

– Чёрт возьми, Хелен…

Он взял её руки – обе сразу, как делал это с их первой встречи, – и заглянул в её карие глаза с театральной серьёзностью.

– Помнишь, что я сказал у алтаря?

Она вздохнула, и уголки губ дрогнули.

– Ты говорил очень много всего. Отец Августин потом полчаса разбирался, что из этого вообще было частью клятвы.

Джек закатил глаза.

– Помнишь главное?

– Пока смерть не разлучит нас… – произнесла Хелен, едва размыкая губы.

– Именно так! – Джек коснулся губами её лба, а после поцелуя обнял с новой силой.

Хелен улыбнулась, и тревога, которая минуту назад тенью пробежала по её лицу, растворилась без следа – так же незаметно, как рассеивается утренний туман над рекой Саут-Платт при первых лучах солнца. Она снова стала собой: практичной, спокойной и уверенной в человеке, за которого вышла замуж три года назад в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса.

– Галстуки не забыл?

– Хелен…

– Я просто спрашиваю.

– Три штуки. Ты сама их укладывала.

– Я укладывала два. Третий сунул ты, пока я не видела, и готова спорить на что угодно, что это тот жуткий зелёный, который тебе подарила тётя Флоренс.

Джек дипломатично промолчал, а Хелен рассмеялась своим музыкальным смехом, который Джек любил больше всего на свете и который, как ему казалось в то майское утро, будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь.

* * *

Таксист попался незаурядный. Сначала он одной левой погрузил тяжёлый чемодан в багажник, а затем всю дорогу до Стэплтона бесперебойно рассказывал о своём зяте, который якобы видел настоящего йети прямо посреди Колфакс-авеню, а в молодости и вовсе пожимал руку самому Аль Капоне. Джек кивал невпопад, глядя в окно на просыпающийся Денвер: доставщиков молока, разворачивающих тележки у крылец, мальчишку, швыряющего свёрнутые газеты на веранды, пар, поднимающийся от люков теплотрассы.

Хелен стояла у калитки и махала ему вслед – сначала уверенно, потом, когда такси начало удаляться, чуть менее активно, будто расстояние вытягивало из неё часть спокойствия. Джек обернулся всего раз, помахал в ответ через заднее стекло и, увидев улыбку Хелен со слезами на глазах, отвернулся.

Вдруг на его лице медленно проступила ухмылка – не та, широкая и открытая, которой он только что улыбался жене, – а совсем иная: тонкая и загадочная. Такая, какая появляется на лице игрока за карточным столом, когда он уже видит все карты на руках у соперника и готов идти ва-банк. Джек не думал о работе. Не думал о Картере. Не думал о боксёрском вечере и контрактах, которые предстояло подписать. Мысли, вертевшиеся у него в голове, пока такси набирало скорость по пути к аэропорту, были куда проще. Размытые и бесформенные, они уже отчётливо предвкушали что-то, чему он сам ещё не подобрал названия. Три года брака. Три года верности, о которой Хелен никогда даже не приходило в голову беспокоиться, поскольку она искренне и безоговорочно доверяла ему.

Джек посмотрел на своё отражение в стекле, наложившееся на пролетающие мимо пригороды, и усмехнулся собственным мыслям: «Хелен ведь не ясновидящая!». Таксист продолжал травить байки про своего всемогущего зятя, радио передавало фронтовую сводку с Корейского полуострова, пейзажи за окном становились всё более живописными.

А Джек не прекращал ухмыляться.

Глава 2. Восемь миллионов чужих людей

Нью-Йорк встретил Джека не огнями, которые он ожидал, насмотревшись красивых открыток с фотографиями Манхэттена, а непрекращающимся гулом. Ещё в такси, по дороге от аэропорта Ла-Гуардиа, он опустил стекло на дюйм и тут же пожалел: город ворвался внутрь сплошной стеной звука – гудки, скрежет тормозов, обрывок чьей-то перебранки на углу, далёкий металлический вой надземной железной дороги над старыми крышами. В Денвере, если закрыть глаза, можно было различить отдельные звуки: лай собаки через два дома, скрип качелей у соседей, свисток поезда где-то за холмом. Здесь же всё сливалось в один сплошной низкий рокот, будто под городом работал невидимый двигатель, который никогда не глушили.

Не моргая, Джек смотрел в окно – на бесконечные ряды доходных домов с немыми зигзагами пожарных лестниц, на прохожих, шагавших с той особенной целеустремлённостью, с какой ходят только в мегаполисах: словно город выдал каждому секретное задание по спасению цивилизации, и лимит времени уже на исходе. Мальчишка-газетчик у перекрёстка выкрикивал заголовки так громко, будто от этого зависела его жизнь. Продавец каштанов дул на угли под жестяной тележкой. Полицейский-регулировщик в белых перчатках дирижировал потоком машин, точно оркестром.

Никто не смотрел на Джека. Никто не знал, кто он такой, о чём думает, откуда приехал, что у него на сердце. Миллионы людей – и ни одного знакомого лица. В Денвере такое напугало бы. Здесь, наоборот, освобождало.

Отель «Астор» встретил Джека вспышкой хрусталя – огромная люстра в холле рассыпала по мраморному полу дробящиеся отражения, а с улицы через стеклянные двери всё ещё сочился влажный вечерний свет. Мраморные колонны, латунная клетка лифта, пальмы в кадках, вазы с лилиями на низких столиках – здесь пахло воском для мебели, сигарным дымом и чем-то сладковато-цветочным, оставленным для состоятельных гостей.

За стойкой стояла девушка лет двадцати, в аккуратной синей униформе, с приколотым к груди бейджем «мисс Блейк». Она подняла голову, когда Джек поставил чемодан у стойки, и задержала взгляд чуть дольше, чем того требовали приличия регистрации.

– Рады вашему визиту, мистер Брэдфорд, – проговорила она, изучив документ, – прямиком из Денвера?

– Да, – ответил Джек, – но готов признать вину по всем пунктам, которые только озвучите.

Она улыбнулась – сдержанно и профессионально, но с тем лёгким блеском в глазах, который Джек всегда безошибочно узнавал.

– Первый раз в Нью-Йорке?

– Первый. Пытаюсь делать вид, что не заблудился, хоть пока и не покидал холл отеля.

– У нас это обычное дело, – она протянула ему ключ, и её пальцы на мгновение коснулись его руки. – Триста двенадцатый. Лифт налево, лифтёр проводит вас.

– А если я заблужусь между стойкой и лифтом?

– Тогда, боюсь, мистер Брэдфорд, вам придётся снова спросить меня.

Разговор длился меньше минуты, но, поднимаясь в латунной клетке лифта в компании пожилого негра в ливрее с золотыми пуговицами, Джек поймал себя на том, что мысленно снимает с мисс Блейк синюю униформу. Он усмехнулся собственным фантазиям, посмотрел на своё отражение в полированной латуни дверей и покачал головой, словно отгоняя муху: «Хелен ведь никогда не узнает!». Мысль скользнула и исчезла, как исчезает капля воды на раскалённой сковороде.

Номер оказался небольшим, но безупречно чистым: просторная двуспальная кровать, тяжёлые бордовые шторы, отдельная ванная – сама по себе роскошь, о которой в дешёвых мотелях Денвера можно было только мечтать. Джек снял пиджак, ослабил галстук, достал портсигар с самокрутками и закурил у окна, глядя, как внизу загорается неон Таймс-сквер – размытое зарево, похожее на далёкий лесной пожар. Он подумал о Хелен и о том, что нужно будет позвонить ей после распаковки вещей, однако заснул сразу, как только голова коснулась мягкой подушки.

* * *

Утро началось с бодрящего холодного душа, аромата жареного бекона с яичницей, чашки крепкого кофе и самокрутки, вкус которой показался Джеку особенно приятным. Утренний перекур служил своего рода ритуалом: сворачивание самокрутки успокаивало и приводило мысли в порядок, а запах рассыпного табака заряжал уверенностью на весь день. Он принципиально не курил обычные сигареты, считая их дешёвой бумагой с запахом дыма.

В этот раз заряда уверенности хватило всего на пару часов. Мэдисон-сквер-гарден гудел, как встревоженный улей, ещё задолго до начала вечера боёв: рабочие таскали канатные стойки, электрики проверяли софиты над рингом, а в пресс-зоне за длинным столом уже рассаживались репортёры с блокнотами и потрёпанными шляпами, сдвинутыми на затылок. Джек прошёл через служебный вход, предъявил пропуск агентства «Рокки Маунтин», и его проводили в кабинет организаторов – тесную комнату за трибунами, заваленную афишами, контрактами и пустыми кофейными чашками.

Мартин Беккер, главный организатор турнира, встретил его крепким рукопожатием, но взгляд при этом скользнул мимо, будто Джек был не человеком, а строчкой в графике, рядом с которой нужно было лишь поставить очередную галочку.

– Что ж, Брэдфорд, рад встрече. Как долетели?

– Отлично, мистер Беккер. Готов подписывать бумаги по Дойлу, как только скажете.

Повисла едва заметная пауза, но Джек смог уловить её, словно фальшивую ноту в знакомой с детства мелодии.

– Присядьте, – Беккер указал рукой на старый стул с истёртым сиденьем.

За соседним столом Луис Донован, отвечавший за контракты, торопливо перекладывал папки, избегая смотреть в сторону Джека. Джеральд Хоукс, составлявший расписание боёв, мелом вписывал что-то в большую разлинованную доску, и его рука двигалась с будничной невозмутимостью школьного учителя.

– В чём дело? – спросил Джек, игнорируя предложение присесть.

– Небольшая перестановка в программе, – ответил Беккер, не отрывая взгляда от бумаг. – Ничего катастрофического, мистер Брэдфорд. Коммерческая целесообразность. Вы же понимаете, как это бывает?

– Не совсем, – Джек почувствовал учащение сердцебиения.

Хоукс на секунду замер у доски. Джек проследил его взгляд и увидел собственными глазами то, что до этой минуты было для него лишь смутным подозрением. В графике вечера, в строке главного боя супертяжёлого веса, значилось: «Романо – Монтгомери». Ни слова про Дойла.

– Где мой боец? – спросил Джек ровным голосом, хотя внутри у него уже начинало холодеть.

Беккер вздохнул, отложил ручку и наконец посмотрел на него в упор.

– Ваш боец остаётся в резерве. Сегодня в главном событии выходит местный парень – Люк Монтгомери. Против Винсента Романо. Публика хочет видеть своих. Это Нью-Йорк, мистер Брэдфорд, здесь любят болеть за земляков.

– У меня контракт, – дрожащие пальцы Джека полезли в портфель, – подписанный вашим агентством три недели назад. Рэй Дойл в главном событии вечера, супертяжёлый вес… против Романо. Вот здесь… чёрным по белому, взгляните!

Донован кашлянул и принялся с преувеличенным вниманием разбирать какую-то ведомость. Хоукс молча отвернулся к доске.

– Контракты иногда пересматриваются, – сказал Беккер после паузы, которая тянулась ровно столько, что Джек успел понять: решение было принято задолго до этого разговора. Возможно, ещё даже до того, как он вышел из самолёта. – Это бизнес. Дойла оставят на второй вечер, если турнир пройдёт хорошо. Это неплохой вариант, поверьте мне.

– Кто принял это решение?

Беккер снова опустил глаза к бумагам.

– Наведите справки в Национальной ассоциации бокса.

Джек посмотрел на Донована, потом на Хоукса – ни один из них так и не поднял головы. Он понял, что дальше спрашивать бессмысленно: правду ему здесь никто не скажет, а неофициальную версию, судя по общему молчанию, произносить вслух никто не собирался.

Он вышел из прокуренной комнаты, добрался до телефонной будки за трибунами и, отыскав в карманах мелочь, позвонил в Денвер.

– Картер слушает.

– Сэм, это Джек. У нас проблема.

– Какая? – голос Сэма Картера – широкоплечего мужчины, чей кабинет в Денвере украшали фотографии в рамках с боксёрами и вырезки из спортивных газет, – сразу набрал знакомую жёсткость, с которой он обычно разговаривал с должниками. – Ты должен был позвонить мне два часа назад с подтверждением контракта.

– Дойла сняли с главного боя. Поставили местного боксёра по фамилии Монтгомери. Наш парень теперь в резерве.

Хоть Джек и не видел Картера, он отчётливо представил краснеющую шею босса.

– Как это – сняли?

– Беккер говорит о коммерческой целесообразности. Публика хочет земляка.

– Мне плевать, чего хочет публика! У меня контракт с их подписью! Ты вообще читал, что подписывал, когда летел туда?

– Сэм, контракт у меня на руках, всё честь по чести, только…

– Только что?

Джек прикрыл глаза.

– Только контракты, кажется, здесь мало что значат, если решение принято выше.

– Или ты возвращаешь нашего бойца в программу, – прорычал Картер, – или можешь не возвращаться вообще! Ты меня понял? У меня всё агентство держится на этом бое, Брэдфорд. Если Дойл не выйдет в главном событии, я потеряю половину спонсоров и солидный кусок собственной репутации. Разбирайся. Сегодня же!

Короткие гудки раздались в трубке раньше, чем Джек успел ответить.

До позднего вечера он метался по Мэдисон-сквер-гарден, выглядя как незатейливый рыбак, пытающийся заткнуть дыры в тонущей лодке собственными пальцами. Вернулся в кабинет Беккера – тот сочувственно развёл руками и повторил, что решение не в его компетенции. Отыскал Донована в буфете арены и попытался разобраться в юридической стороне вопроса – тот с неловкой улыбкой ответил, что контракты – это, конечно, важно, но у турнира есть и другие соображения, о которых ему, Доновану, знать не положено. Поймал Хоукса в подтрибунном помещении и напрямую спросил, кто конкретно велел заменить бой, – Хоукс лишь пожал плечами и ответил сухое: «Сверху попросили», не уточняя, что это значит и кто именно просил.

Джеку сочувствовали. Улыбались. Обещали подумать, поднять вопрос, вернуться к разговору позже. Но никто ничего не делал.

Уже под вечер, разбитый и обессиленный, он забрёл в пресс-зону – узкое помещение за трибунами, заваленное пишущими машинками, пепельницами и стопками свежих программок. В углу, за столом с разбросанными листами, сидел пожилой мужчина в потёртом плаще, сдвинутой на затылок фетровой шляпе и с зажатой в углу рта сигаретой. Он что-то методично вычёркивал карандашом в блокноте – судя по всему, готовил материал для завтрашнего выпуска.

– Прошу прощения, – обратился Джек, останавливаясь у стола. – Вы, случайно, не в курсе, что произошло с сегодняшней программой?

Старик поднял голову. Взгляд у него был усталый, но цепкий – как у человека, который повидал слишком много подобных вечеров, чтобы удивляться перестановкам.

– Гарольд Фаррел, – представился он, не вставая, и протянул сухую жилистую руку. – «Дейли Миррор», спортивный отдел. Вы, полагаю, представляете того парня из Денвера – Дойла?

– Джек Брэдфорд. «Рокки Маунтин». Пытаюсь понять, что случилось с нашим контрактом.

Фаррел хмыкнул и стряхнул пепел в переполненную пепельницу.

– Ничего личного с вами не случилось, сынок. Просто в Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет.

Джек нахмурился.

– Не совсем понимаю.

– Поймёте позже, – старик вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен, но, когда Джек уже развернулся, чтобы уйти, добавил, не поднимая головы. – Спросите себя, мистер Брэдфорд, кому выгодно, чтобы сегодня в главном событии дрался местный парень, а не приезжий. И кому выгодно, чтобы в этом городе никто никогда не спрашивал вслух, почему решения принимаются именно так, а не иначе.

Джек постоял ещё секунду, ожидая продолжения, но Фаррел уже с головой ушёл в свои записи, словно разговора и не было.

Джек вышел на улицу совершенно опустошённым. Сумерки уже опускались на город, и вместе с ними начался дождь – несильный, но достаточно холодный, чтобы окончательно испортить и без того испорченный день. Джек поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и побрёл в сторону отеля, сам толком не понимая, зачем – снова разговаривать с Картером не было ни сил, ни желания.

В нескольких кварталах впереди, за пеленой мороси, мерцала неоновая вывеска с надписью: «Карлайл Клаб», выведенная витиеватыми алыми буквами над ничем не примечательным фасадом. Из-за приоткрытой двери доносились приглушённые звуки саксофона. Джек на мгновение замер под уличным фонарём, глядя на мокрый асфальт, отражавший неон дробящимися алыми пятнами, и решил, что сегодняшний день уже не способен преподнести ему новых сюрпризов.

Внутри было тесно и дымно, но в то же время неприлично уютно после дождливой улицы. Барная стойка со множеством бутылок, которые ловили на себя тусклый свет настенных ламп, тянулась вдоль дальней стены. Над маленькой сценой в углу горел единственный прожектор, освещавший темнокожего саксофониста в смокинге, который вёл неспешную мелодию специально для тех немногих посетителей, что засиделись здесь допоздна. Пахло виски, сигаретным дымом и чьими-то дорогими духами.

Джек сел у стойки, заказал скотч и уже собирался просто напиться в одиночестве, как вдруг его взгляд встретился с девушкой, сидящей за дальним столиком. Длинные и густые каштановые волосы падали на тонкие плечи крупными волнами, а в тусклом свете её лицо казалось выточенным из чего-то более твёрдого и холодного, чем обычная плоть: высокие скулы, прямой взгляд, обведённые алой помадой губы. На ней было платье глубокого бордового цвета, облегавшее фигуру с ноткой небрежной элегантности, которая вряд ли была случайной. Она невзначай подняла глаза – будто просто оглядывала зал – на мгновение задержала взгляд на Джеке и подарила ему ослепительную улыбку. Джек почувствовал странную неловкость и решил сделать вид, что ничего не заметил. Однако в следующее мгновение незнакомка едва заметным движением подбородка указала на свободный стул напротив себя. Джек взял свой стакан и направился к ней, на ходу пытаясь укротить неровное сердцебиение.

– Эвелин, – она улыбнулась ещё шире и протянула руку.

– Джек, – он пожал протянутую ладонь с тонкими музыкальными пальцами и покрытыми тёмным лаком ногтями. – Джек Брэдфорд.

– Брэдфорд… – Эвелин как бы попробовала фамилию на вкус, чуть склонив голову набок. – Звучит так, будто вам полагается быть банкиром. А вы сидите тут с лицом человека, который весь день проспорил со стеной… и стена победила!

– Настолько заметно?

– Дорогой мой, у вас на лбу можно афиши расклеивать, – она махнула официанту. – Ещё скотч. Двойной. Мистеру Брэдфорду нужно срочно начать выглядеть счастливее.

– Я уже пью.

– Значит, выпьете ещё!

Официант принёс бокалы. Эвелин подняла свой, слегка коснулась им бокала Джека – тонкий звон утонул в мелодии саксофона – и посмотрела на него поверх края с таким откровенным весельем, что он невольно улыбнулся впервые за весь день.

– Ну же, – протянула она, – рассказывайте, кто довёл вас до такого состояния. Хочу знать имя злодея.

– Их несколько. Целая контора.

– О, коллективное злодейство, – лицо Эвелин вновь расплылось в улыбке. Люблю размах! Вы местный?

– Из Денвера. Работаю на боксёрское агентство. Точнее, работал – не уверен, что после сегодняшнего у меня ещё есть работа.

– Только не говорите, что вы сами кого-то стукнули.

– Хуже. Меня стукнули бумагой. Контрактом, если точнее.

Джек рассказал о сорванном бое, о Беккере с его вежливым равнодушием, о звонке Картеру, о странной фразе старого журналиста, смысла которой до конца так и не понял. Сначала он пытался шутить над собственной неудачей, но чем дольше говорил, тем яснее становилось, насколько сильно этот день ударил по нему на самом деле. Эвелин слушала, подперев щёку ладонью и накручивая на палец прядь волос.

– А дома вас кто-нибудь ждёт? – резко спросила она и тут же добавила с усмешкой. – Спрашиваю исключительно из вежливости, не подумайте лишнего.

– Жена… Хелен.

– Три года? Пять? По вам сложно сказать, ведь вы не производите впечатление человека, который считает годовщины.

Джек невольно рассмеялся.

– Три, верно. А как вы угадали?

– Женатые люди либо сияют, либо выглядят так, словно их только что оштрафовали. Вы где-то посередине, – Эвелин отпила виски, глядя на него с явным удовольствием от собственной проницательности. – Работу свою хоть любите? Или тоже «где-то посередине»?

– Сегодня – определённо нет.

– А если завтра вас всё-таки вышвырнут? – вопрос прозвучал легко и игриво, будто она спрашивала, любит ли он котят, а не выпытывала самое больное. – Что тогда, мистер Брэдфорд? Вернётесь в Денвер разводить кур?

Джек не сразу нашёл, что ответить. Слишком точно ударил вопрос и слишком небрежно он был задан.

– Не знаю… – наконец отозвался он, впервые за весь вечер произнося это вслух. – Сбережений хватит на пару месяцев, не больше. Дом принадлежит родителям Хелен. Если меня уволят… – он покрутил бокал в руке. – Ох, не хочу сейчас об этом…

– Тогда не думайте! – Эвелин легонько коснулась его запястья, но оставила ладонь чуть дольше, чем требовалось, чтобы просто утешить. – Сегодняшний вечер точно не для этого. И вообще, – она лукаво прищурилась, – нельзя быть таким серьёзным, мистер Брэдфорд. От этого я чувствую себя вашей школьной учительницей. А я слишком молода для такой роли.

Он усмехнулся и сделал очередной глоток.

– Хорошо. Тогда зови меня просто Джек.

– Уже зову! – она улыбнулась, подперев подбородок ладонью. – Видишь, как быстро я учусь.

Джек несколько раз пытался перевести разговор на неё – откуда она, чем занимается, – но Эвелин ускользала от прямых ответов с той же лёгкостью, с какой шутила.

– Ты слишком много обо мне знаешь, а я о тебе – почти ничего, – сдался Джек.

– Так интереснее, – она наклонилась чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. – Мужчины куда охотнее рассказывают о себе женщине-загадке, чем женщине с анкетой из отдела кадров.

– Так ты это специально?

– Разумеется, специально!

Эвелин рассмеялась, откинув голову, и на мгновение стала похожа на озорную девчонку, а не на таинственную леди, которая минуту назад читала его как открытую книгу. Именно тогда, без всякого перехода и всё ещё улыбаясь, она произнесла фразу, которая заставила его забыть о бокале:

– Знаешь, если завтра всё действительно закончится совсем плохо… возможно, я смогу подсказать тебе, как заработать.

Джек удивлённо усмехнулся.

– Что ты имеешь в виду?

Эвелин выдержала паузу. Настолько, чтобы Джек успел напрячься. Потом вдруг рассмеялась и махнула рукой, будто сама удивилась серьёзности собственных слов.

– Не сейчас, – она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток, глядя на него поверх стекла с прежним лукавством. – Сначала мне нужно понять, насколько отчаянным ты готов стать. А это, Джек, обычно выясняется не за разговором о контрактах.

Больше она ничего не объяснила, сколько бы он ни старался вытянуть из неё продолжение. Эвелин только смеялась и грозила пальцем, словно Джек пытался подсмотреть чужие карты. Разговор снова соскользнул в мимолётный флирт: они спорили, что лучше – джаз или свинг, сравнивали Нью-Йорк с Денвером. Несколько раз их руки как бы случайно соприкасались, и ни один не спешил убрать ладонь первым. Джек поймал себя на мысли, что уже давно не думает о Хелен. Вместо ожидаемого чувства вины пришло странное пьянящее возбуждение – будто огромный город, ещё утром казавшийся чужим и равнодушным, теперь разрешал ему на один вечер забыть обо всём, что осталось за две тысячи миль отсюда.

Саксофонист доиграл последнюю мелодию, зал начал редеть. Эвелин допила виски, поставила бокал на стол и посмотрела на Джека томным взглядом:

– Пройдёмся?

– На улице дождь.

– Значит, недалеко.

Дождь действительно не прекращался. Мелкий и упрямый, он покрывал асфальт тонкой блестящей плёнкой, в которой дробились отсветы неона. Они шли медленно, не разбирая дороги – мимо закрытых витрин и мокрых козырьков, мимо такси, шуршащих шинами по лужам, а где-то вдалеке, за крышами, ворчала надземная железная дорога, роняя на мостовую редкие искры и капли ржавой воды. Эвелин взяла его под руку. Он не отстранился.

Под козырьком закрытого ювелирного магазина они наконец остановились – то ли случайно, то ли потому, что оба давно этого ждали, – и несколько долгих секунд просто смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова. Первый поцелуй оказался коротким. Второй – полноценным французским. После него разговаривать было не о чем. Без лишних колебаний они поймали такси, и Джек назвал водителю адрес отеля тем голосом, который сам не узнал, – ровным и слишком уверенным для человека, который в эту секунду окончательно предавал всё, чем клялся три года назад у алтаря.

В лифте они молчали, лишь однажды переглянувшись – с улыбкой, в которой не осталось уже ни капли смущения. Дверь номера триста двенадцать закрылась за ними с мягким щелчком. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга посреди тёмной комнаты, и единственным источником света оставалось зарево Таймс-сквер за окном. Потом Джек осторожно коснулся её волос. Эвелин шагнула ему навстречу.

За окном по-прежнему шумел ночной Нью-Йорк – гудели такси, где-то далеко ревела сирена, и город, равнодушный к судьбе одного случайного приезжего, продолжал жить свою обычную ночную жизнь, не замечая, что в этот самый момент в маленьком гостиничном номере на двенадцатом этаже только что было принято решение, изменившее очень многое – гораздо больше, чем Джек мог себе представить в ту минуту, когда торопливо расстёгивал пуговицы платья Эвелин, вымокшего под нью-йоркским дождём.