Текст книги "Купель дьявола"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Через час приехали люди, которых вызвал Юхно. Они попросили всех покинуть место происшествия и некоторое количество времени провели за закрытыми дверями.

Еще через час умер Пупик. Ветеринар, вызванный сердобольным Владимиром Михайловичем из Зеленогорска, приехал только за тем, чтобы констатировать смерть.

– Отчего он умер, доктор? – безжизненным голосом спросила я.

– Не знаю, – ветеринар, низенький пожилой человек с усами и бакенбардами русского самодержца Александра Третьего, пожал плечами. – Возможно, это какая-то ураганная инфекция… Если вы не возражаете, я могу провести вскрытие.

– Я не возражаю, доктор.

Усы и бакенбарды Александра вздыбились, а обширная, и без того румяная лысина – покраснела. Он отвел в сторону Владимира Михайловича и что-то шепнул ему на ухо. Юхно вернулся ко мне.

– Это будет стоить сто пятьдесят долларов. И двадцать пять долларов за визит, – донес он до меня скромное пожелание ветеринара. – Надеюсь, сумма для вас необременительная?

– Нет.

– Вот и отлично, – ветеринар подхватил мертвое тельце кота. – Подъезжайте утром, девушка, я смогу сказать вам что-то определенное.

– Спасибо…

Крошечный остров Пупия Саллюстия Муциана отделился от материка моей жизни, чтобы навсегда исчезнуть в холодных водах Стикса. Я расплакалась.

– Ну, слава богу, – сказал Владимир Михайлович. – Хоть что-то вас задело.

…Я думала о Пупике все то время, пока с меня снимали показания. Ваше имя и фамилия, девушка… Вы находились в доме по приглашению хозяина? Да. В каких отношениях вы состояли? Мы близки… вернее, были близки… В котором часу вы поднялись, чтобы переодеться? Не помню… Сколько времени вы провели в спальне? Не знаю, может быть, что-то около сорока сорока – пяти минут… Когда вы в последний раз видели Титова? Не помню… Где вы в последний раз видели Титова? На лужайке, перед домом. О чем вы разговаривали с ним? Не помню… Ничего не значащий разговор, самый обычный разговор… Нет, я не первой обнаружила тело Титова, я обнаружила тело Титова вместе со всеми. Почему я решила, что он в кабинете и что дверь нужно вскрывать? Потому что это была единственная дверь в особняке, которая оказалась закрытой. Так, во всяком случае, я поняла из действий телохранителя Титова. Вы находились в спальне? Да. И не слышали ничего? Ведь кабинет находится прямо под ней. Нет, я абсолютно ничего не слышала, в доме хорошая звукоизоляция…

О своем маленьком приключении в спальне я умолчала – это выглядело бы торопливой попыткой сконструировать себе алиби.

Когда дознаватели выпустили меня из своих цепких лап, я постарела сразу на несколько лет. Лавруха, которому подобный допрос с пристрастием не грозил, принялся утешать меня.

– Ну, успокойся, старуха. Тебя никто ни в чем не подозревает. Ты жива, а это главное…

– Я жива, а Пупика нет…

– Заведешь себе еще одного кота. Назовешь тем же именем…

– О чем тебя спрашивали, Лавруха?

– О том же, о чем и всех. Где был, что пил, как здесь оказался…

– И что ты сказал?

– Правду. Сказал, что коллега по работе любовницы хозяина.

– Очень остроумно. А Херри-бой?

– Лопочет на английском и делает вид, что совсем не понимает русского. Прямо как какой-нибудь негр на зачете по Кватроченто. Так ничего они из него и не выдоили. Пришлось мне взять на себя функции переводчика и сказать, что он крупнейший в мире специалист по творчеству Лукаса ван Остреа…

– А они?

– Спросили, кто такой Лукас ван Остреа.

– Понятно. Знаешь, Лавруха, перед тем как подняться, я видела его.

– Кого? Своего женишка?

– Да нет, Херри-боя. Он торчал перед картиной, в кабинете.

– Ну и что? Он же только за этим сюда и притащился. Чтобы сказать последнее прости.

– Да, я понимаю…

Я сказала, что понимаю, хотя не понимала ничего. Херри-бой просидел перед картиной гораздо больше времени, чем несчастный Титов, – и ничего с ним не случилось. Ничего не случилось со мной, Лаврухой и Бергманом, хотя именно мы находились в тесном контакте со “Всадниками”. От этих мыслей у меня заломило в висках, и я сочла за лучшее отложить их на потом.

В четыре утра, когда все показания были сняты, а тело Титова увезено в Питер для вскрытия, приехала Агнесса. Этой встречи я боялась больше всего, и все же мне не удалось ее избежать. Очевидно, она уже была введена в курс дела, поэтому сразу же дала мне пощечину.

– Убирайтесь из этого дома, убийца! – даже скорбь ее была надменной.

– Послушайте, Агнесса Львовна… Но она не слышала меня. Ее сын – единственный сын – сейчас находился в морге.

– Если окажется, что ты… Ты, дешевая шлюха, причастна к этому… Хотя бы косвенно… Я упеку тебя на всю катушку. Я добьюсь этого…

– Мне жаль…

– Тебе жаль? – она задохнулась от ярости и горя.

– Поверьте…

– Все было хорошо, пока не появилась ты. Но ты появилась – и его больше нет… Лешенька…

Она глухо, без слез, зарыдала. И забытые на шее бусы из черного жемчуга тоже зарыдали вместе с ней. Я вспомнила несчастного Пупика и тоже зарыдала. Совершенно неожиданно она взяла меня за руку, а я уткнулась в ее почти невесомое прокуренное плечо. Мы простояли так несколько минут, а потом она так же внезапно отстранилась.

– Убирайтесь из моего дома. И своего кота заберите.

– Он умер.

– Все равно убирайтесь.

– Да. Я понимаю.

Лавруха и Херри-бой ждали меня на террасе. Я еще успела переговорить с Юхно, который принимал самое непосредственное участие в расследовании обстоятельств дела.

– Надеюсь, мне не нужно говорить вам о конфиденциальности?

– Не нужно.

– Если вскроются какие-нибудь новые обстоятельства, вам позвонят. А пока я рекомендовал бы вам никуда не уезжать из города.

– С меня никто не брал подписку о невыезде.

– И тем не менее… Это в ваших интересах.

– Я бы хотела знать о результатах вскрытия.

– Я сообщу вам об этом.

– Буду признательна.

…Под рассеянными взглядами охраны, в одночасье потерявшей хозяина и кормильца, мы покинули особняк. Ворота за нами захлопнулись наглухо.

– Хорошо погуляли, – не удержался Лавруха. – Славно время провели. Ну и втравила же ты нас в историю, Кэт…

– Это есть ужас… Dreadful unlucky chance [18]18
  Ужасный несчастный случай (англ.)


[Закрыть], – поддакнул Херри-бой. – Но что теперь будет с картиной?

Мы с удивлением воззрились на неистового в своей страсти голландца.

– О чем ты думаешь, Херри? – укорил его Лавруха. – Человек погиб… Да ладно, человек… У Катерины кот подох… пардон, погиб… любимый. А ты опять с картиной!

Судя по всему, после коньячных возлияний на пляже Херри-бой и Лавруха перешли на “ты”.

– Я думаю… Может быть, уместно поговорить о картине с матерью покойного? Может быть… Голландцы были бы счастливы.

Я не могла говорить обо всей Голландии, но то, что Херри-бой будет счастлив, – в этом не было никаких сомнений.

– Слушай, Херри, – такой шкурный интерес к картине озадачил даже Лавруху. – А может, это ты парня замочил по средневековым рецептам? К картине подбираешься? Truly?

Херри-бой не был особенно силен в русском сленге, но общий пафос Снегиря все-таки дошел до него. Херри пошел пятнами, а на глазах выступили совершенно детские слезы.

– Очень плохо так думать.

– Ну ладно, пошутил я. Пошутил…

Пока Лавруха препирался с Херри-боем, совсем рассвело. Тягостная ночь осталась позади, и только теперь я поняла, как вымоталась. Я присела на чемодан, который волокла всю дорогу (ни одному из мужчин не пришло в голову взять его у меня), и опустила голову в колени. Лавруха встал передо мной на корточки и осторожно коснулся волос.

– Успокойся, Кэт. Херри прав – ужасный несчастный случай. Что теперь поделаешь?

– Ты не понимаешь, Лавруха…

– Все я понимаю. Но никто не виноват, что это произошло. Благодари бога, что мы сами остались живы. И нас не расстреляли его громилы. Без суда и следствия… Или ты успела влюбиться в него до умопомрачения?

– Не в этом дело…

– Вот что. Предлагаю пойти на залив и выкупаться. Жизнь продолжается. Если хочешь, можешь пожить у меня. Пока все не утрясется.

– Не могу. Они должны звонить. Ты же сам слышал…

– Тогда я у тебя поживу. Проводим нашего доброго друга из Голландии. – Снегирь фамильярно ткнул крупнейшего специалиста по творчеству Лукаса ван Остреа в бок. – И займемся приятными формальностями. Нам еще нужно денежки получить, если ты не забыла.

Совсем забыла, Лавруха. Со всеми этими смертями я забыла о деньгах, которые мы выручили за “Всадников Апокалипсиса”. Деньги. Деньги помогут мне избавиться от воспоминаний. К тому же я искренне надеялась, что никогда больше не увижу рыжую Деву Марию. Слишком уж кровожадной она оказалась…

– Возьми хотя бы мой чемодан, Лавруха. Совсем совесть потерял.

– При одном условии: если мы сейчас же пойдем и выкупаемся. Смоем с себя всю эту грязь. – “Вся эта грязь” прозвучало в Лаврухиных устах как “Весь этот джаз”, с бесшабашностью и упором на синкопу. – Появимся в Питере чистенькими.

Он согнал меня с чемодана, легко поднял его и затрусил к пляжу. Херри-бой и я поплелись за ним.

Когда мы приблизились, Лавруха уже стоял в воде по колено и обдавал себя водой. Я поморщилась: Лавруха никогда не следовал моде на нижнее белье и предпочитал сатиновые семейные трусы всему остальному.

– Присоединяйтесь, – крикнул он.

Херри-бой помотал головой (очевидно, он не доверял экологическим характеристикам Финского залива), а я вошла в воду прямо в платье. Спустя минуту я уже плыла рядом с Лаврухой.

– Ну как? – спросил он. – Хороша водичка?

– Ничего себе.

– Первый раз купаюсь за последние два года. Поразительная все-таки штука жизнь.

– Что ты думаешь обо всем этом, Лаврентий? – отплевываясь от воды, спросила я.

– А что я должен думать?

– Эта смерть – она не кажется тебе странной?

– Не знаю… Люди всегда безмерно удивляются, когда умирают.

– Быкадоров, а потом Леха. А если учесть то, что мне рассказал Гольтман…

Лавруха перевернулся на спину и несколько минут плыл молча.

– Ты что, действительно считаешь, что это картина убила их?

– Я не знаю… Тогда я не все рассказала тебе. Я ведь тоже не могла сначала попасть в Жекину спальню. Быкадоров придвинул к двери трюмо.

Мое неожиданное признание не произвело на Снегиря особого впечатления.

– Да, это странно.

– Более чем.

– В любом случае, мы можем строить только предположения. А я не хочу строить предположения. Хочу строить себе мастерскую – где-нибудь в Акапулько. И бабки мы приобрели с помощью этой картины. Нужно уметь быть благодарными, Кэт.

– Помнишь, что написал Херри-бой в своей статье? Семя дьявола.

– Значит, нужно уметь быть благодарными дьяволу… – в чем, в чем, а в логике Лаврухе не откажешь. Почему бы и нет, в самом деле? Бедный Пупик…

– На него два раза покушались, – неожиданно сказала я.

– На кого?

– На Титова. И оба раза неудачно. Окружить себя телохранителями и пуленепробиваемыми стеклами – и все равно умереть…

– Да, повезло его конкурентам. Сам себя и заказал. За миллион долларов. Высоко себя ценил парень… Я не успела ответить – Лавруха нырнул.

Сам себя заказал. За миллион долларов. Лавруха прав. Его конкуренты будут счастливы, им не пришлось пачкать руки. Никаких затрат на киллеров, никаких простреленных голов и прочей чернухи. Эффективно и – главное – без всяких следов. Но почему доска убила его и почему не тронула нас?.. Почему люди, обладающие картиной, умирают не все, а через одного?.. Я резко ушла под воду – это Снегирь ухватил меня за ноги. От неожиданности я захлебнулась, в глаза мне хлынула зеленая распаренная влага, и я вдруг поняла…

Я поняла!

Вырвавшись из Лаврухиных рук и огрев его по затылку, я выскочила на поверхность.

– Я все поняла, Снегирь!

– Что еще ты поняла? – голова Лаврухи поплавком закачалась на волнах.

– Картина расправляется только с владельцами! Или с тем, кто себя им считает.

– К доктору и немедленно, – Лавруха развернулся к берегу.

Он плыл широкими сильными гребками, и мне не сразу удалось догнать его.

– Лавруха!..

– К доктору. К психиатру.

– Подожди, ты не дослушал.

– Я не хочу слушать бредни. Картина, которая убивает… Придумай что-нибудь пооригинальнее. Каменный век, ей-богу.

– Просто допусти это. Прими как данность. Из любви ко мне хотя бы…

– Из любви к тебе? Хорошо. Я слушаю.

– Я рассказывала тебе, как погиб Гольтман. А потом Быкадоров. И Леха. А с нами все в порядке. И с припадочным Херри тоже. Как ты думаешь, почему?

– Не знаю.

– Потому что они были владельцами. Гольтману картину подарили. А Титов ее просто купил.

– А твой романтический вор? Лавруха вылез на берег и растянулся на песке. Я пристроилась рядом с ним.

– Он же украл ее. Так же, как и мы. Он никак не мог быть ее владельцем. Значит, с ним ничего не должно было случиться, если принять твою версию.

– А что, если он решил оставить ее у себя? Песчинки под грузным телом Снегиря скрипнули.

– С каких пирогов? Он же вор. Зачем вору красть картину и оставлять ее у себя? Тем более такую картину. Куда он мог ее повесить? На стенку в камере?

– Но… Ты же сам сказал, что он романтический вор. И ты не знаешь, что было у него в голове. Может, он решил с ней не расставаться.

– Чушь, – уверенно сказал Снегирь, и я поразилась его уверенности. – С чем это он решил не расставаться? С твоим светлым образом, что ли?

– Если принять мою точку зрения, тогда все выстраивается. Мы ведь не думали о том, чтобы оставить ее у себя. Мы с самого начала решили продать… Мы не были опасны, и поэтому с нами ничего не случилось.

– Не верю я во всю эту мистику.

– Ты можешь не верить. И я могу не верить. Но факт остается фактом: все они умерли рядом с картиной. Должно же быть какое-то объяснение.

– Но не такое дурацкое.

– А случайные смерти от инфаркта – и Гольтмана, и Быкадорова – не выглядят по-дурацки? И на теле Лехи не было найдено никаких следов насильственной смерти.

– Ты же сама сказала, что у этого чертова Гольтмана было слабое сердце…

– Но у остальных со здоровьем все было в порядке.

– Кто знает…

– Я знаю.

Лавруха соорудил башенку из песка и теперь усердно прорывал под ней подземный ход.

– Тебе виднее. Ты же была их любовницей, не я… Заездила мужиков. Вот теперь и передо мной персями трясешь, бесстыдница.

Я инстинктивно прижала руки к груди; прилипшее к телу мокрое платье действительно выглядело двусмысленно.

– И вообще на месте компетентных органов я бы тобой занялся.

– Напиши заявление, – окрысилась я.

– Нет. Я тебя люблю и заявление писать не буду. И вообще ничего больше не хочу слышать. Ни об этой картине, ни об этом художнике.

Лавруха поднялся и с детской непосредственностью растоптал выстроенный им замок из песка. А вместе с замком были растоптаны и все мои хилые версии. Жека отпала сразу, Лавруха самоустранился, а я осталась со всеми этими загадками один на один. Кстати, за всю прошедшую ночь я ни разу не вспомнила о Жеке. И никто не вспомнил.

– Надо заехать к Жеке, – сказала я Снегирю. Лавруха, прыгавший в одной штанине, завалился на песок.

– Зачем? – спросил он.

– Нужно же все ей рассказать. Предупредить.

– Думаешь, это ее обрадует? Опять начнет распространяться, что мы решили воспользоваться дурными деньгами. Позже расскажешь, когда все утрясется. Не нужно давать лишних козырей в руки этой честной идиотки.

– Ты думаешь?

– Уверен!

– А если ее начнут трясти?

– Да кто начнет?! Она же уехала еще до того, как все произошло. Ты же в курсе, у Лаврухи-младшего понос. Я сам ее проводил. Сдал с рук на руки какому-то охраннику. Который должен был ее отвезти…

Херри-бой, до этого скучавший в сторонке, заметно оживился.

– Мы не вернемся обратно, Катрин? – спросил он.

– Нет. Мы уже никогда туда не вернемся, Херри.

– Но картина… Может быть, эта женщина – его мать – захочет ее продать… Я хотел бы поговорить. Конечно, у меня нет крупной суммы… как это по-русски… Cash… Но…

Проклятый голландец с его проклятой картиной надоел мне хуже горькой редьки. Лавруха, кажется, понял мои настроения. Он подхватил Херри-боя под острый локоть и потащил за собой по тропинке. Я плелась сзади с чемоданом в руках. Потершаяся ручка больно резала мне ладонь, но уж лучше тащить вещи, чем слушать Херри-боя. Я с ненавистью смотрела на подшерсток мягких волос на затылке. Непроницаемо-спокойный. Даже если небо упадет на землю, даже если все мельничные ветры его Голландии будут дуть в одну сторону – и тогда Херри-боя ничто не прошибет. Ничто, кроме Лукаса Устрицы. А ведь есть еще один человек, которому выгодна смерть Алексея Алексеевича Титова. Кроме его конкурентов, разумеется… И этот человек – ты, Херри-бой.

Пока Леха был жив, тебе не светило ровным счетом ничего. Но теперь его нет, и еще неизвестно, как отнесется к картине Агнесса. Завтра ты будешь у нее (в этом я даже не сомневаюсь) и начнешь лепетать о необыкновенной историческрй ценности доски. О ее значении для Голландии. Картины должны жить в странах, в которых написаны, – это твоя мысль. Она может быть убедительной для Агнессы…

И потом – ты был последним, кто видел Леху в живых. Кроме Пупика и Девы Марии, разумеется. Ты оставался в кабинете, когда я вышла оттуда. Я вышла, поднялась наверх и…

Я оказалась в запертой спальне.

Кто же все-таки меня запер?

Картина может убивать, я почти готова поверить в это, но поворачивать ключи в замках? Это уже слишком…

Споткнувшись о крошечный валун, я едва не растянулась на тропинке. Выходные туфли, в которых я проходила всю сегодняшнюю ночь, мало соответствуют пересеченной местности… Я раскрыла чемодан и извлекла из него шорты, футболку и ботинки “катерпиллер” на угрожающе толстой рифленой подошве. Любимые ботинки Пупика… Бедный кот.

Сквозь редкие сосны просматривалась трасса, и когда я вышла на нее, Лавруха уже договаривался с водителем какого-то “Жигуленка”.

– До Питера, шеф. Платим в баксах, – сказал Снегирь и подмигнул Херри-бою. Понятно, за чей счет он решил прокатиться.

– Я не еду, – сказала я.

– Почему? – Лавруха нахмурился. – Все-таки решила отправиться к Жеке?

– Нет. Пупик. Нужно забрать его у ветеринара. Ветеринар обещал сделать вскрытие. Это недалеко. В Зеленогорске. А вы езжайте в Питер, если хотите.

– Нет уж. Я тебя не оставлю в таком состоянии. Поехали вместе…

…Ветеринар не сказал мне ничего утешительного и взял только часть денег за услуги.

– Ничего не могу понять, – сказал он мне. – Внутренности абсолютно не повреждены. Внешне это похоже на инфекцию, но никаких подтверждений я не нашел.

– А почему у него выпала шерсть?

– Шерсть выпадает по совершенно разным причинам. Это самая естественная реакция на тяжелую болезнь.

– Он был совершенно здоров, доктор.

– Да. Во всяком случае, никаких патологий вскрытие не выявило.

– Что же тогда?

– Увы. Я не знаю… Если вы хотите, я могу провести химический анализ тканей. Не думаю, что это прояснит картину, но… – Александр Третий с сомнением взглянул на мою футболку и шорты, бывшие в девичестве джинсами “Ли Купер”.

Это обойдется мне в кругленькую сумму, понятно.

– Спасибо. Я думаю, не стоит. Оставлять здесь, на холодном прозекторском столе, тельце Пупика, да еще на неопределенное время, было выше моих сил. Я завернула кота в чистое полотенце и вышла из кабинета.

Снегирь и Херри-бой ждали меня на улице. Снегирь пил пиво, а Херри-бой – стерильную минеральную воду “Полюстрово”.

– Хлебни, – сказал мне Лавруха, – полегчает.

– Я не хочу…

– Нужно, – Снегирь аккуратно вынул сверток у меня из рук.

– Мне очень жаль, Катрин, – хоть здесь Херри-бой проявил сострадание, и я была благодарна ему за это.

– Ну что, двинули?

– Нет. Я хочу похоронить его здесь, на заливе, – везти мертвого Пупика в город – на это меня может не хватить.

– Как скажешь.

…Мы похоронили Пупия Саллюстия Муциана под сосной, совсем рядом с заливом. Снегирь насыпал аккуратный холмик и так же аккуратно подровнял его края.

– Спи спокойно, Пупик. И хоть покойника я не любил, по причине вздорности характера, давайте его помянем…

Снегирь протянул бутылку с пивом Херри-бою, но тот отрицательно покачал головой.

– Надо. Обычай такой. Русский обычай. Понимаешь?

– Я пил коньяк, ..

– То коньяк, а то – пиво. Это же ваш национальный напиток! И потом – когда это было! За упокой души – святое.

Херри-бой все-таки взял бутылку, предварительно обтерев горлышко, и сделал маленький глоток.

– Хорошее у нас пиво, да? Лучше, чем ваше, консервированное, – и здесь Лавруха остался верен себе. – Натуральный вкус, никакой подделки.

– Мне не очень нравится пить.

– Вижу. Ничего тебе не нравится. Никаких страстей. Тоска зеленая!..

Это было несправедливо по отношению к Херри-бою. Его можно было обвинить в чем угодно, даже в легком презрении к пиву, – но только не в отсутствии страстей. Но Херри-бой не стал оправдываться перед экспансивным русским художником. Мы были для него досадной помехой на пути к Лукасу Устрице. И Леха был досадной помехой. А теперь помеха устранена. Я внимательно посмотрела на Херри-боя.

Гладкие щеки, гладкие очки, только глаза выглядят на этом лице совершенно противоестественно: как будто кто-то, мастеривший Херри-боя, просто взрезал стамеской голую поверхность лица. И взрезал слишком глубоко. Херри перехватил мой взгляд и застенчиво улыбнулся.

С такой улыбкой на лице вполне можно убить. Кого угодно.

* * *

…Я добралась до дома только во второй половине дня. И, всласть наплакавшись над пустыми мисками Пупия Саллюстия Муциана, заснула. Прямо в кухне, на полу, еще пахнувшем кошачьим кормом. А проснулась от настойчивого телефонного звонка.

Звонил Владимир Михайлович Юхно.

– Добрый день, Катя. Как вы себя чувствуете?

– Как я могу себя чувствовать?

– Я получил данные вскрытия. Если это вас интересует…

Алексей Титов умер от обширного инфаркта. Никаких следов яда в организме не обнаружено (я мысленно щелкнула по носу чересчур подозрительного казаха). Нелепое стечение обстоятельств, и Владимир Михайлович Юхно приносит мне свои искренние соболезнования. Я ждала, что Юхно скажет мне то же, что сказал вчера в унисон со всеми: “Вы очаровательны, Катенька, вы можете обращаться к нам в любое время”… Или хотя бы, на худой конец, намекнет на чашку кофе. Но ничего подобного не произошло. Сейчас он положит трубку и исчезнет из моей жизни навсегда.

– А что с картиной? – спросила я у Юхно.

– Не знаю. Это не моя компетенция. Вас интересует картина?

– Нет, – соврала я. – Просто так спросила.

– Я не знаю, как с ней поступит Агнесса Львовна…

Я представила себе, что моя ненавистная физиономия, да еще снабженная выспренней латинской надписью, будет каждый день мелькать у нее перед глазами, и поежилась. Вряд ли Агнесса оставит доску у себя, а тут еще Херри-бой, который никак не может угомониться. Что-то его становится слишком много в моей жизни, этого проклятого Херри-боя…

– Значит, следствие закончено?

– Никакого следствия не было. Алеша умер от инфаркта. Я могу надеяться на вашу конфиденциальность? – снова спросил он.

Голое тело Лехи, распростертое перед картиной, совершенно необъяснимая смерть, девушка, похожая на меня….

– Конечно, Владимир Михайлович.

– Было очень приятно с вами познакомиться. Жаль, что при таких обстоятельствах.

– Приходите в галерею, – неожиданно пискнула я. – У нас выставляются очень хорошие художники…

– Меня мало интересует живопись, Катя. Всего доброго…

Я положила трубку, костеря себя на все лады: совсем ополоумела, девка, вылезла со своей картинной галереей в самый неподходящий момент… Бесцельно прослонявшись по комнатам, я снова влезла в “Катерпиллеры” и отправилась в “Пират”.

"Пиратом” назывался мой любимый кабачок на углу Седьмой линии. Там я назначала встречи всем своим поклонникам и заставляла их часами любоваться спасательными кругами с военных кораблей и формой, содранной с какого-то капитана первого ранга и выставленной на всеобщее обозрение. Список достопримечательностей дополняли штурвал, корабельный телефон и флаги Международного сигнального свода. Я и сама не могла объяснить себе такую патологическую страсть к морю: впервые я увидела большие водные пространства, когда приехала из Самарканда в Питер, к тетке, – учиться в художественной школе. С тех пор прошло много лет, я без сожаления рассталась с девичьей мечтой выйти замуж за какого-нибудь выпускника Академии имени Фрунзе, но привязанность к морю не ушла. И я удовлетворяла ее самым невинным образом – сидя в “Пирате”. Только здесь, в сигаретном дыму, среди пивных кружек, соленых орешков и фисташек, мне думалось лучше всего.

Я заказала кофе, орешки, бокал самого дешевого вина (“Улыбка Джоконды”, как раз в моем стиле) и уселась за столик у окна.

Итак.

Два трупа за месяц. Два трупа и бедняжка Пупик. Гольтман умер еще раньше, но его тоже нельзя сбрасывать со счетов. И в каждом из трех случаев на месте неожиданной смерти оказывалась доска Лукаса ван Ост-реа. Я была чересчур практичной, чтобы поверить в мистическое предначертание картины. И все же не совсем практичной, чтобы сбрасывать это предначертание со счетов. Особенно если учесть дошедшие до нас байки о Лукасе Устрице: “Семя дьявола”, “Пробный камень антихриста” и все такое прочее… Отпив вина, я закрыла глаза и принялась выстраивать логические цепочки. Гольтман – Быкадоров – Леха Титов. Все трое умерли от инфаркта, глядя на картину. Но Быкадоров и Леха Титов были без одежды, а Гольтман так и не обнажил чресла. И Быкадоров, и Леха пытались чем-то задвинуть дверь, Гольтман же обошелся ключом. Интересно, почему? Я выстроила из орехов знак вопроса и тут же нашла ответ. Гольтман закрыл дверь на ключ только потому, что ключ у него был. А две другие двери просто не запирались на ключ, и парни решили воспользоваться тем, что было у них под рукой.

Поехали дальше. Все трое были владельцами картины (исключение составлял лишь Быкадоров, но мало ли какая мысль могла прийти ему в голову). Может быть, он действительно решил оставить картину себе, и картина почувствовала это? Зло всегда эротично, сказал мне Херри-бой. В намерениях Быкадорова и Лехи я не сомневалась ни секунды, именно влечение заставило их раздеться. Похоть, если быть точной… Но ведь Гольтмана тоже снедала похоть, если верить его племяннику. И все же он не разделся. Почему? Я забросила в рот пару орешков и отнесла это к самой обычной стариковской стыдливости. А если учесть, что Гольтман был евреем… Евреи не только страстны, но и целомудренны, если верить Библии. А Библии я верила.

Я только не верила в мистику. Лавруха прав. Картина просто не может убить. Убить – это значит выстрелить в голову или в сердце, пырнуть ножом, стукнуть монтировкой по голове, подсыпать таллий в утренний кофе или цианид в коктейль. Да, человека можно довести до инфаркта, если капать ему на мозги и целенаправленно изводить подлостями, но для этого нужно время. И довольно длительное. И нужен человек, который займется этим профессионально. Рыжая Дева Мария совсем не похожа на такую профессионалку. И почему Быкадоров и Леха так хотели ее, что у них не выдержало сердце?.. И почему ее не хотели Лавруха или Ванька Бергман? А если ее хотел Херри-бой, то почему он жив-здоров и даже от пива отказывается? Запутавшись в физиологии, я взяла еще одну “Улыбку Джоконды”. И аккуратно выложила из орешков английскую Н. Херри-бой.

Крупнейший специалист по Лукасу ван Остреа, который хочет получить “Всадников” любой ценой. Живет в полумифической Голландии, в каком-то Мертвом городе Остреа, которого даже на карте нет. Собирает сведения о художнике и фанатично сторожит одну-единственную картину. Центральную часть триптиха. А “Всадники Апокалипсиса” – его левая створка, если, опять же, верить Херри-бою. До сегодняшнего дня дошло только три работы, “Всадники” оказались четвертой, тут на пупе извертишься, чтобы до них добраться. Я так до конца и не смогла понять этих страстей по Лукасу Устрице. Не может же живопись, даже очень хорошая, даже великая, заменить жизнь. Я знала это, потому что была искусствоведом.

Хреновый ты искусствовед. Ворюга, сказала я себе и чокнулась остатками “Улыбки Джоконды” со стеклянным аквариумом на окне. В аквариуме в художественном беспорядке были набросаны ракушки и искусственные водоросли, а венчала всю композицию резиновая ящерица с кровожадной улыбкой на морде. У Херри-боя была совсем другая улыбка. И я застала его в кабинете, перед тем как в нем умер Леха Титов. И Пупик.

Я ничего не знала о врагах Титова – но они наверняка имелись в наличии, если учесть два покушения на него. Сегодня враги могут торжествовать: Леха сам сошел с дистанции, не дожидаясь начала Олимпийских игр. Но Леха был спринтером, спринтером во всем: в жизни, в манере поведения, в отношениях, в постели. Он слишком торопился жить, как будто знал, что произойдет. Вот сердце и не выдержало. Быкадоров был стайером, но его сердце не выдержало тоже…

Из всех, кого я знала, смерть Лехи была выгодна только Херри-бою. Теперь у него появится шанс договориться со старухой-правозащитницей. И вырвать доску на божеских условиях. А что, если он действительно причастен к смерти Лехи?.. Я вынула ореховую серединку из английской буквы, и логическая цепочка бесповоротно распалась. Две остальные смерти не имели никакого отношения к Херри-бою. Он приехал в Питер сразу же, как только узнал о картине. А до этого он и понятия не имел о ее существовании. И о существовании фартового коллекционера и фартового вора. А Быкадоров с Гольтманом умерли так же, как и Леха… Нет, стройной картины не получается. Если вытягиваешь нос, то хвост обязательно увязает. Я сжала виски пальцами и попыталась дать себе слово: ты больше никогда не вспомнишь о картине. Достаточно того, что ты пережила. И денежная компенсация за это выглядит вполне законно. Пускай всадники Апокалипсиса дудят в свои трубы где-нибудь на стороне, а Дева Мария соблазняет своими формами кого угодно. А я выхожу из игры.

Приняв это решение, я окончательно успокоилась. И улыбнулась сама себе улыбкой Джоконды, оставшейся на самом дне бокала. И услышала легкий стук в стекло.

На улице возле невысокого окна “Пирата” стоял уже почти забытый мной капитан Кирилл Алексеевич Марич. Обладатель того же отчества, что и Леха Титов. Марич приветливо оскалился, я тоже оскалилась в ответ: только тебя здесь не хватало. И помахала капитану рукой: заходите, не стесняйтесь. Марич не заставил себя долго ждать. Он вошел в “Пират”, задев плечом маленькую, надраенную до блеска рынду.

– Добрый вечер, Катерина Мстиславовна, – галантно поздоровался он. – Неожиданная встреча. Вам взять что-нибудь?

– Вина, – сказала я.

Через минуту Марич вернулся к столику с очередным бокалом и чашкой кофе.

– А вы что же? – хмуро спросила я. – Не пьете при исполнении?

– Я сейчас не при исполнении, – он устроился напротив. – Заходил к приятелю, он здесь недалеко живет, на Смоленке.

– Да ладно вам заливать. Лучше скажите правду – пасете меня? Установили наружное наблюдение?