Текст книги "Мария в поисках кита"

Автор книги: Виктория Платова

Соавторы: Катя Толстая
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Он переехал сюда из-за маленького брата. – Мне как будто даже нравится вторгаться в жизнь незнакомого человека и перекраивать ее по своему усмотрению. – У брата серьезные проблемы с психикой, он замкнут в себе, жизнь в больших городах для него – сущая пытка, а маленький остров – самое то! Такая вот всепоглощающая братская любовь, такое вот подвижничество и самоотречение. Романтично и изысканно.

– Слишком слезоточиво. С этой ролью никто не справится, кроме Николаса Кейджа. Да и он войдет с ней в резонанс только после двадцать пятого дубля. А брат не такой уж маленький, Ти. Вполне половозрелая особь.

– Откуда вы знаете? Вы видели Кико?

– Я видела рисунки. Их рисовал не ребенок.

– Кто тогда?

– Я же сказала, Ти… Взрослый человек. Конечно, очень своеобразный взрослый. Знающий что-то такое, о чем другие даже не подозревают. Он бы и рад поделиться этим тайным знанием, да не получается. Никто его не слышит, никто не хочет понять. А для того, чтобы услышать, нужно войти с ним в резонанс. Как слезоточивому Кейджу с ролью брателло-подвижника.

– Он что… немой? – понизив голос до шепота, спрашиваю я и невольно оглядываюсь в поисках таинственного, малопонятного и пугающего Кико.

– Откуда же я могу знать! – В устах ВПЗР это звучит как: «я еще не придумала до конца, но нахожусь в процессе, не мешай!». – Совсем необязательно немой. Он может и разговаривать, когда захочет. Вот только в словах, которые он произносит, заключен совсем иной смысл. Ну, это как если ты говоришь «кошка», имея в виду катер. А если сказать «голая кошка», то катер окажется с проломленным днищем. Пример примитивный, но суть он объясняет.

– А если сказать «сиамская кошка», то катер окажется тем самым местом, где произошло «L'Assassinat De Carala»?

– Ты мыслишь в правильном направлении, Ти, – смеется ВПЗР и слегка похлопывает рукой по куртке. И тотчас же из нее высовывается потешная мордочка Гимбо. Осторожно погладив кошачью переносицу, ВПЗР понижает голос; совсем как я сама несколько секунд назад. – Не волнуйся, малышка. Речь не о тебе. Ты ведь не сиамская, ты просто – кошка… Просто кошка – и все!..

Симбиоз Великой (хи-хи) Писательницы (упс!) и «просто кошки» умиляет. Но меня вовсе не тянет умиляться, перед глазами так и стоит раскинувшееся до самого горизонта интонационное вэпэзэзровское море – «радийное» до безобразия. И на его волнах покачиваются бумажные кораблики, сделанные из рисунков Кико. Что именно увидела в них ВПЗР, чтобы сделать заключение: он – взрослый? Да еще с какой-то сомнительной тайной внутри?

– А мне показалось, что это – детские рисунки.

– Тебе показалось, Ти. Вспомни кошачьи усы.

– С ними что-то не так?

– Это абсолютно правильные усы, хотя и не часто встречающейся формы. Точно такие же были у Сальвадора Дали. Один в один. Вряд ли детям, с их неразвитым абстрактным мышлением, пришло бы в голову совместить кошку и Дали. Кошка для них – просто кошка…

Притворись знатоком детей! – именно так называется очередная малостраничная брошюрка под общей редакцией ВПЗР. Которая, как известно, этих самых детей на дух не переносит.

– А киты с женскими головами? – ВПЗР, видимо, решила добить меня бредовым глубокомысленным анализом законов восприятия.

– С этими тоже не слава богу?

– Они несчастны.

– Киты?

– Женщины. Несчастны и напуганы. Каждая по-своему. И это отражено в рисунках.

– Полагаете, ребенок не может отразить в рисунках несчастье или страх?

– Может. Наверное, может. Но нюансировка несчастья и страха… Его градация… Ребенку недоступны. Опять же, в силу отсутствия абстрактного мышления.

Нужно быть полным невменько человеком с очень извращенным воображением, чтобы разглядеть за каракулями сагу о несчастье и страхе, – ну да ВПЗР и есть извращенка!.. Впервые в жизни я оказываюсь на месте своих ухажеров, которых ВПЗР давила, как клопов, своим якобы зашкаливающим и будто бы нетривиальным интеллектом. Все это – блеф и разводка, рассчитанная на простачков; толстый намек на «ройял флеш», в то время, как у тебя на руках всего лишь – «старшая карта». [31]31
  Самая слабая комбинация в покере.


[Закрыть]Будь бдительна, Ти, не дай себя надуть!

– Вы меня разводите, да?

– И в мыслях не было…

– Интеллектуальный квест? – Я подмигиваю ВПЗР.

– Триллер-шарада, – подмигивает ВПЗР мне и, поднявшись с кресла, подходит к столу с песочными часами.

«Сейчас перевернет», – меланхолично думаю я. Так оно и происходит: ВПЗР переворачивает часы, и песок устремляется вниз.

– Тоже мне, икебана сраная!..

Фраза вполне ожидаемая, но то, что происходит потом, можно смело отнести к категории неожиданностей. Причем, детских. ВПЗР совершенно по-девчоночьи подпрыгивает и устраивается на краешке стола. Она болтает ногами и, прихватив горсть камешков, принимается швырять их под скатерть. Получается не очень, слишком низко свисает плюш, слишком длинны и тяжелы кисти. Камни отскакивают и гулко стучат по полу.

– Они были соперниками в кино, но при этом спали друг с другом, – неожиданно заявляет ВПЗР, разглядывая портреты на стене. – А еще бегали голыми по Уолл-стрит…

– Кто?

– Монтгомери Клифт и Брандо. Марлон Брандо.

Господи, ну при чем здесь Марлон Брандо?..

– Марлон Брандо, вот кого мне здесь не хватает… Мишель Симон, конечно, симпатичный старичок. И великий актер. Но какой-то несексуальный. А Марлон Брандо был бы в самый раз.

ВПЗР неожиданно сильно бьет обеими ногами по скатерти и тут же соскакивает со стола.

– Эй, Марлон! Я знаю, ты здесь! Выходи! – кричит она, резко рванув на себя скатерть.

Я вздрагиваю, как от удара; упавшие набок часы катятся к краю, а из-под стола… Из под стола выскакивает человек! Он опрометью бросается к входной двери и скрывается за порогом. Все происходит так внезапно, что я не успеваю рассмотреть его: в памяти остаются лишь смазанные очертания. Длинная куртка с капюшоном и закатанные по локоть рукава.

– Ну, ты ведь хотела, чтобы кто-то появился? – спрашивает ВПЗР. – Давай догоняй!

Я не в силах двинуться с места. И мне совсем не улыбается бросаться вдогонку за исчезнувшим капюшоном.

– Кто это?

– Можешь звать его Брандо. Хотя с Брандо нужно быть намного осторожней, чем с Гимбо… – Никогда нельзя понять, шутит ли ВПЗР или говорит серьезно. – Но, в общем… Пока не догонишь – не узнаешь.

– А вы? Не собираетесь догонять?

– Я и в юности не очень-то бегала за мужчинами. А теперь и подавно не побегу.

…Это – не погоня. Так, прогулка быстрым шагом – с неясной целью, по пересеченной местности.

Выйдя из дома, я не обнаруживаю «Gary Fisher'a», на котором приехала. У крыльца, где я оставила его, стоит совсем другой велосипед, самая настоящая старая колымага. Единственное украшение колымаги – фара, прикрученная к рулю. Поначалу я думаю, что мое 24-скоростное сокровище умыкнул незнакомец в куртке, но тут же замечаю его поодаль. Непохоже, чтобы он убегал, но и приближаться незнакомец не собирается: стоит в отдалении, метрах в ста. Расстояние слишком большое, чтобы рассмотреть его лицо. К тому же оно наполовину закрыто капюшоном.

Я поднимаю руку и робко машу незнакомцу:

– Эй, синьор!..

Он тоже поднимает руку и робко машет мне. Ободренная этим жестом, я делаю шаг вперед. И тут же замечаю, что и незнакомец отступил ровно на один шаг. Затем я делаю еще один шаг вперед, потом – шаг влево, потом – шаг вправо и снова – шаг вперед. Незнакомец старательно повторяет все мои движения; впечатление такое, что он находится по ту сторону гигантского невидимого зеркала и хочет выдать себя за мое отражение. Но он – не я. Он – мужчина, если судить по фигуре, худощавый, довольно высокий, с широкими плечами. Остальные детали скрыты мешковатой курткой.

– Развлекаешься? – раздается позади меня голос ВПЗР.

– Он какой-то странный…

– Ты тоже выглядела не лучшим образом. Что это были за движения? Самба или румба?

– Пасадобль. – Ничего умнее мне в голову не приходит. – Вы случайно не видели мой велосипед? Вместо него здесь какая-то рухлядь стоит…

– И вовсе это не рухлядь. Это довоенный немецкий «Wanderer-Werke», очень ценная штука и в отличном состоянии.

Я и понятия не имела, что ВПЗР разбирается в велосипедах, романов из закулисной жизни «Тур де Франс» у нее вроде бы не было.

– Куда же в таком случае делся мой?

– Не знаю. Ладно, я поехала.

– А я?

– А ты порыскай по окрестностям, может быть, и твой найдется.

– А… тот человек?

– Пригласи его на танго. – ВПЗР улыбается своей фирменной гаденькой улыбочкой.

– Без музыкального сопровождения?

– Вот, возьми. – Порывшись в карманах, ВПЗР достает свой айпод с наушниками и протягивает мне.

– Что, оставите меня здесь?

Аморальный и беспринципный фрик на несколько секунд задумывается, потом пинает ногой тугую шину «Wanderer-Werke»:

– Боливар не вынесет двоих, Ти. А сама не дойдешь? Идти ведь не так далеко, за пятнадцать минут доберешься.

– Ну да, ну да…

Мне остается только наблюдать, как ВПЗР отдаляется от меня на своем жутко ценном велосипеде. Водит она не так, чтобы очень, «Wanderer-Werke» бросает из стороны в сторону; пару раз я думаю, что она вот-вот свалится, но в самый последний момент ей удается избежать падения. Отвлекшись на начинающую гонщицу, я как-то совсем выпускаю из виду незнакомца в куртке. А может, подсознательно не смотрю в его сторону.

Мне хочется, чтобы он исчез.

Но он не исчезает. Стоит там же, где стоял. Странно, что он реагирует на меня и совсем не реагирует на ВПЗР, будто ее и нет вовсе. Или он повторяет движения только спешенных людей, а люди на колесах его не интересуют?..

Велосипед так и не нашелся, хотя я – для проформы – и обежала вокруг «Cara al mar». Наверное, это было необходимо, чтобы увидеть наконец бездну. Ну, не совсем бездну, а крутой отвесный обрыв с морем далеко внизу. О чем-то подобном я думала, стоя на маленькой площадке рядом с двориком при кафе. Здесь не три и не четыре метра – все тридцать!.. И очень сильный ветер. Он свистит в ушах, и это ужасно неприятно. Еще неприятнее думать о том, что в случае падения шансы спастись равны нулю. А упасть довольно легко: нет даже элементарного ограждения, нет самой захудалой таблички с надписью: «¡Peligro!» . [32]32
  Осторожно, опасно! (исп.)


[Закрыть]

Если тебя решат столкнуть, никакое ограждение, никакая табличка не помогут.

Господи, ну почему я решила, что кто-то задумал недоброе? До сих пор Талего не выглядел гостеприимным, но и кровожадным он тоже не был. Скорее – нейтральным, хотя что там у него на уме – одному Богу известно. Он – как тот человек, чье намерения неясны, а лицо наполовину закрыто капюшоном… И кстати, где он, этот человек?

Отскочив, как ошпаренная, от края пропасти, я озираюсь по сторонам: никого! И все равно – нужно держаться подальше от этого места, оно вызывает во мне страх и смутную тревогу.

Я возвращаюсь туда, откуда пришла, – к крыльцу дома. Незнакомец никуда не делся, нас по-прежнему разделяют сто метров. Пригласить его на танго, что ли?..

Я больше не машу ему рукой и не делаю танцевальных движений, просто иду в его сторону – и всё. Если моя теория верна…

Моя теория верна.

Куртка с капюшоном отдаляется от меня ровно с той же скоростью, с какой двигаюсь я. Стоит мне ускорить шаг – ускоряется и незнакомец. Стоит замедлить или вообще остановиться – он делает то же самое. Как долго все это продлится?

Бесконечно долго. Мы можем наматывать бессмысленные круги по Талего часами. При условии, что мне не удастся загнать незнакомца в какой-нибудь тупик, из которого не будет выхода. Вероятность этого невелика – я понятия не имею, где находятся местные тупики.

Талего и сам по себе – один большой тупик.

Я иду по дороге, по которой десять минут назад проехала ВПЗР, и стараюсь не выпускать куртку из поля зрения. Попутно я пытаюсь сообразить, кто из аборигенов способен проделывать с залетной девицей столь странные штуки. Это – точно не старуха Майтэ, единственная известная мне женщина острова. И вряд ли это Анхель-Эусебио, каким я запомнила его по лету. Анхель-Эусебио, с его цыганской самоуверенностью и наглостью, не стал бы отсиживаться под столом. И Курро – не стал бы; он – хозяин, а хозяева не прячутся в собственном доме за плюшевой скатертью. А если прячутся – значит, у них должны быть на то веские причины.

Задумавшись, я спотыкаюсь о какой-то булыжник и едва не падаю. И краем глаза замечаю, что и незнакомец – споткнулся. Вернее – точь-в-точь повторил это мое совершенно спонтанное движение.

Нет, это уже слишком!..

Передвигаться по пустоши – совсем не то, что идти по дороге, какой бы плохой она не была. Поверхность здесь неровная, глинистая, усыпанная камнями разной величины; то и дело попадаются лужи с мутной коричневой водой, а к кустарникам я и вовсе стараюсь не приближаться: они полны колючек. «Бег зайца через поля» – кажется, в фильмотеке ВПЗР был такой фильм, Жанна Моро в нем не играла. А может, и самого фильма не было, – только книга. Очень мужская книга, которая вовсе не предполагает присутствия женщин.

У мужчин и без них неприятностей полно.

Главный заяц острова справляется с бегом по пересеченной местности намного лучше, чем я. Он как будто парит над всеми неудобствами ландшафта, время от времени оглядываясь: не потерялась ли его преследовательница, не отстала ли?

Я стараюсь не отставать. Даже интересно, чем закончится эта игра в салочки.

Она заканчивается у здания океанариума: именно туда свернул незнакомец, обогнув импровизированное кладбище лодок. Я и глазом моргнуть не успела, как он скрылся внутри. Несколько секунд я раздумываю: последовать за ним (что было бы безрассудством, против которого восстает все мое естество) или пойти в сторону домов, где я наверняка увижу ВПЗР.

Вдвоем – не так грустно и совсем не так тревожно, пусть она и фрик – беспринципный и аморальный.

Впрочем, я увидела ВПЗР намного раньше и совсем-совсем рядом. Она стояла над лежащим на дороге велосипедом и периодически с силой поддавала ботинком по колесам.

– Что случилось? – спросила я, подойдя к ней вплотную.

– Ты меня сглазила, – заявила ВПЗР недовольным тоном. – Меня и мой чудесный «Wanderer-Werke»… Вот так и знала, что случится какая-нибудь срань.

– И что за срань случилась?

– Шина лопнула, не видишь, что ли?

– Ну а я-то здесь при чем?

– Как – «при чем»? Ты пошло позавидовала моему велосипедному счастью! А поскольку глаз у тебя недобрый, шина взяла и лопнула. Ты должна все немедленно исправить.

– По-моему, вы меня уволили. Так что я ничего не должна исправлять. Тем более – немедленно.

– Твое увольнение не отменяет твоего же недоброго глаза. Кто виноват – тот пусть и исправляет.

– Каким образом?

– Придумай что-нибудь…

Приходится признать, что ВПЗР имеет надо мной какую-то совершенно иррациональную власть. А я еще издевалась над Катушкиным, не идиотка ли? Вот и сейчас, демонстрируя свой полный идиотизм, я присаживаюсь на корточки перед изувеченным «Wanderer-Werke». Одного взгляда достаточно, чтобы понять: восстановлению шина не подлежит. Вдоль нее вдет длинный аккуратный разрез, чтобы так распороть резину, нужно было очень и очень постараться. Интересно, на что наехала чертова Хонки-Тонк? На гвоздь? На консервную банку? На колючую проволоку? Ничего похожего поблизости от «Wanderer-Werke» не обнаруживается, одни лишь камни, сухие корни и мелкие ракушки.

– Ну что? – ВПЗР даже подпрыгивает от нетерпения.

– Ничего утешительного сказать не могу. Нужно полностью менять колесо.

– И где его взять?

– Не знаю. Вряд ли здесь. Нужна хорошая специализированная мастерская и хороший мастер. И что-то подходящее по размеру и диаметру.

– Катушкин! – осеняет вдруг ВПЗР. – Катушкин, вот кто нам поможет! Катушкин – мастер на все руки, ты же не будешь этого отрицать?

Глупо спорить с очевидным. Остается лишь выписать в испанскую глушь безотказного Катушкина.

– И каким образом вы собираетесь заполучить Катушкина? Из воздуха, что ли, материализуете?

– Не считай меня дурой, Ти! Никто не собирается тащить его сюда. Просто, уезжая, мы прихватим «Wanderer-Werke» с собой. А Катушкин разберется с ним уже в Питере.

– Я, честно говоря, уехала бы прямо сегодня… Хоть с велосипедом, хоть без. Как вы собираетесь впихивать это сокровище в самолет?

– Как-нибудь, – ВПЗР беспечно машет рукой.

– И потом… Наверняка у велосипеда имеется хозяин. Не мешало бы спросить у него.

– Обязательно спрошу. Когда увижу. Кстати, а где твой парень?

– Какой парень?

– О которым вы так мило общались на расстоянии… Куда он подевался?

– Он там, – я машу рукой в сторону океанариума. – Если хотите, можем его навестить. Надо же как-то налаживать контакты с местным населением…

– Ну, не знаю… А ты уже была внутри?

– Дальше порога не заходила, – честно признаюсь я.

– Хорошо. Я и сама собиралась туда заглянуть. Дома без людей я уже видела, теперь было бы интересно взглянуть на океанариум без рыб. В первозданном, так сказать, хаосе.

– Вот именно, – подбадриваю я ВПЗР. – Вставите потом этот первозданный хаос в роман.

Несмотря на коллегиально принятое решение, ВПЗР все время норовит отстать от меня. А возле дверного проема, заколоченного досками, и вовсе останавливается. И даже делает шаг назад.

– Ну что еще не слава богу? – спрашиваю я, взявшись за ручку. – Вы идете или нет?

– Как же мы войдем, если вход заколочен?

– Доски легко раздвинуть. Я уже пробовала.

– Может, повернем назад, Ти? – давненько же я не слышала таких человеческих ноток в голосе ВПЗР. Она как будто боится чего-то, и этот непонятный страх выскабливает ее нутро, раз за разом снимая толстый слой гордыни и себялюбия. Очевидно, чтобы добраться до мало-мальски нормального и здорового, ее нужно хорошенько напугать. Надо бы взять на вооружение это неожиданное открытие, впрочем… Ничего брать не надо.

Я ведь уволена!..

– Может, повернем? Пока не поздно.

Волнение ВПЗР передается и мне, входить в океанариум не хочется. Наверное, я бы и не вошла туда, и необратимость случилась бы гораздо позже. Или не случилась вообще, и мы бы так и продолжили параллельное с необратимостью существование, пока не придумали способ выбраться с Талего. Пока бы я не придумала… Но случилось то, что случилось. И всему виной мое дурацкое желание хоть в чем-то уязвить ВПЗР, дать ей почувствовать собственную несостоятельность.

– Неужели боитесь? – Я закатила глаза и состроила презрительную гримасу. – Вы – и боитесь? А как же львиный прайд из Сенегала?

– Ничего я не боюсь, – тотчас же надулась ВПЗР.

– Тогда не отставайте.

– Вот еще! Я и без тебя войду. И даже первая.

– Ну, по старшинству так по старшинству…

– Мерзавка! – ВПЗР отпихнула меня, примерилась и, с ходу отодвинув нужную, самую широкую доску, проскользнула вовнутрь.

Я последовала за ней сразу же. Почти сразу – лишь дала себе несколько секунд на глубокий вдох и шумный выдох.

Света извне было немного. Он только-только выхватывал небольшой треугольник пола перед входом: как раз в том самом месте, где я нашла медальон. И я не помнила, чтобы там было что-то еще, но оказалось – было. Какой-то глянцевый журнал или часть журнала – с картинкой на целый разворот. Я вперилась в эту картинку только потому, что на ней можно было хоть что-то разглядеть: все остальное – и впереди нее, и по бокам – скрывала чернота.

Женщина.

Фотография женщины – лишь слегка гламурная. Стать гламурной полностью фотографии мешало выражение женского лица. Женщина, кем бы она ни была, напряженно и совсем не постановочно вглядывалась вдаль; ее правая рука покоилась на телефоне-автомате допотопной конструкции, а в волосах сидела птица. Самая настоящая.

Чайка.

Пожалуй, ее можно было назвать красивой, и мне даже показалось, что я знаю ее. Она – актриса. Но не Жанна Моро в роли Флоранс Карала. Хотя Жанна – Флоранс вполне могла цепляться за похожий телефон-автомат с неповоротливым диском, украшенным не только цифрами, но и строенными буквами – время соответствует. Чтобы стать Жанной – Флоранс, женщине с картинки следовало бы перекраситься из блондинки в брюнетку и смягчить слишком резкие черты лица. И ее губы – они намного тоньше, чем губы Жанны.

На левой части разворота стояла консервная банка: точно такие же я видела в одном из стоков за океанариумом. Но те были открыты (остатки бобов в них уже успели заплесневеть), а эта – целехонька. Я подтолкнула банку носком ботинка, и она, свалившись набок, укатилась в темноту.

Туда, где находилась сейчас ВПЗР.

– Эй, вы где?! – крикнула я.

И сразу же пожалела об этом: беспросветная темень океанариума только казалась ватной, плюшевой, как скатерть в «Cara at mar». На самом деле у этой темени имелись многочисленные и довольно острые зубы. Изрядно потрепав мой собственный голос и выжрав изнутри, они – через мгновение – вернули лишь его пустую оболочку, начиненную рыбьим кормом.

Запах, вот что убивает меня.

С момента моего первого визита запах рыбьего корма только усилился.

– Эй, – снова сказала я, теперь уже шепотом.

В ту же секунду в темноте послышалось легкое пощелкивание, затем – гудение (как будто где-то поблизости заработал трансформатор), а затем в океанариуме, одна за другой, стали зажигаться лампы дневного света: спрятанные в широкие плафоны под потолком и в узкие – на стенах.

В голубоватом мертвенном свете помещение казалось огромным: снаружи филиал валенсийского океанариума выглядел намного скромнее. Но, скорее всего, эффект достигался за счет аквариумов разных конфигураций, вмонтированных в стены. Центральное место занимал панорамный, во всю ширину стены; там вполне могла разместиться пара-тройка акул средней величины. Некоторые аквариумы были защищены стеклом, в некоторых – и вовсе не было стекол.

Повернув голову, я увидела ВПЗР. Она стояла метрах в пяти от меня и до сих пор держала руку на рубильнике.

– Недурственно, – промычала ВПЗР, синхронно со мной оглядывая внутренности океанариума. – Очень и очень недурственно…

– Хотите переселиться?

– Да нет, пожалуй. Тем более что здесь уже и без меня кое-кто живет.

– Как будто это вас когда-то останавливало, – заметила я, вспомнив, как час назад ВПЗР изъявила желание переселиться в дом Курро и Кико. – А как вы узнали про рубильник?

– Навеяло. Ветром принесло… Ладно, пойду знакомиться.

– С кем?

Она не ответила.

Отделившись от стены, она направилась к одному из аквариумов в левом дальнем углу и присела перед ним на корточки. Я последовала за ней, еще не зная, что каждый шаг приближает меня к необратимости.

То, что я увидела спустя десять секунд, вряд ли когда-нибудь сотрется из моей памяти. В аквариуме (он оказался без стекла), прислонившись спиной к задней стенке, сидел человек.

Не незнакомец в куртке, о существовании которого я сразу же позабыла, – совсем другой. Да и куртки на нем не было – только вправленная в джинсы клетчатая рубаха. Шею сидящего стягивали дешевые бусы из мелких белых ракушек (гораздо более мелких и белых, чем те, что валялись на дороге). Чуть выше бус шла багрово-фиолетовая нить, – и уж ее-то, при всем желании, никак нельзя было назвать украшением. Ни один амулет на ней не удержится, ни один куриный бог, ни одно распятие.

Это не Сабас, подумала я.

Сабас не носит клетчатых рубах, он вообще не носит рубах, – он щеголяет голым торсом. И он не стал бы напяливать на себя дешевые бусы из ракушек. На его шее и без того не протолкнуться: золотая цепочка, две подвески на кожаных шнурках… Ракушки втиснуть не удастся. И уж тем более – этот отвратительный, багрово-фиолетовый рубец.

Это не Сабас, подумала я, – и меня вырвало.

– Какие мы впечатлительные, – весело сказала ВПЗР, даже не обернувшись.

– Что это? – откашлявшись и прочистив горло, спросила я.

– Думаю, что мертвое тело. Но могу и ошибаться – вдруг это представшая нашим очам новая реинкарнация Будды-Шакьямуни? Поза соответствует.

Упоминала ли я Будду-Шакьямуни в своем дневнике? Она все-таки чудовище.

Нет, в ту минуту я не размышляла о том, что ВПЗР – чудовище. Я стала раскручивать эту мысль позже, когда мы выбрались из океанариума. Она – чудовище, и ничего удивительного в этом нет, писательство развратило ее до последней возможности: так всегда бывает с людьми, для которых слова – самоцель. А безнаказанная игра в слова – не только самоцель, но и сверхзадача. Она так и идет по своей романной жизни – безнаказанно убивая. Описание смертей – такой же ее конек, как и описание любовных утех посредством самых бредовых ассоциаций. Хотя нет – в этом случае ассоциации выглядят намного изощреннее. ВПЗР строго следит за тем, чтобы количество смертей соответствовало количеству love-story. И чтобы они чередовались, желательно в ритме две четверти; ведь любовь и смерть – единственные, по мнению ВПЗР, вещи, за которыми интересно наблюдать, не сталкиваясь напрямую и оставаясь в относительной безопасности.

А за смертью – даже интереснее.

Обо всем этом я тупо думала позже, – еще и для того, чтобы не думать о трупе и о багровом рубце на его шее, свидетельствующем: смерть была насильственной. И о незнакомце в куртке, который как будто растворился в пропахшем дафниями океанариуме. В каком из аквариумов он исчез? А может, просто выбрался через так и не найденный нами лаз, выполнив свою задачу.

В чем заключалась его задача?

Показать нам труп. Но зачем? Предупредить о чем-то или, наоборот, нагнать страху и парализовать волю.

Если верно последнее, незнакомец добился своего: я напугана до последней возможности.

О ВПЗР этого не скажешь. Непонятно, как она вообще относится к ситуации. Судя по поведению – ситуация ее забавляет. Ну если не забавляет, то вызывает жгучий интерес. Кое-что интересное происходит и с существами вокруг нее, и этому «кое-что» я не нахожу никакого объяснения: оно подпадает под категорию «сверхъестественное». Или я невнимательна к деталям, не так внимательна, как обычно бывает ВПЗР. Еще в океанариуме, находясь в нескольких метрах от трупа, она обернулась ко мне, расстегнула куртку и сказала:

– Подержи, пожалуйста, Гимбо. Я хочу осмотреть нашего жмурика поближе.

Кошка перекочевала в мои руки; она вела себя неагрессивно, но явно нервничала, худое тельце тряслось мелкой дрожью. Отвлекшись на дрожь, я даже не сразу поняла, что это – совсем не та Гимбо, в обществе которой ВПЗР провела два последних дня. Та была самой обыкновенной, беспородной, дымчато-серой, хоть и с необычным черным носом и ломаными усами. А эта…

Эта была породистой и сиамской!

И нос у нее был розовый (от прошлого остался лишь темный контур обводки), и усы – длинные, и шерсть – светлой с коричневым отливом, в полном соответствии с породой. Точно так же соответствовали породе черные лапки, черный хвост и черные очки вокруг глаз. На кошку, которая шляется по улице, предоставленная сама себе, новая Гимбо – в отличие от старой – походила мало.

Я что-то упустила.

ВПЗР между тем двинулась к трупу. Песок под ее ногами отвратительно заскрипел. А может, это был и не песок вовсе, а мертвые дафнии. Такие же мертвые, как и мужчина в рубашке, сидящий у задней стенки аквариума.

Подойдя к нему, ВПЗР снова присела на корточки и втянула ноздрями воздух.

– Н-да… Не первый день отдыхает, – сказала она.

К горлу снова подступила тошнота. И борясь со рвотными позывами, я попыталась вспомнить, есть ли в киноколлекции ВПЗР фильмы, где герои выражаются подобным циничным образом. По всему выходило, что нет. Похожий текст может быть вложен в уста американских частных детективов или полицейских при исполнении, с аппетитом жующих гамбургер над трупом недельной давности. Но ВПЗР не любит боевики, густо населенные именно такими персонажами. Она не любит Таранти но – такого же компилятора, как и она сама, только классом повыше и гораздо более изобретательного, удачливого и непредсказуемого. И – ¡Atención! [33]33
  Внимание! (исп.)


[Закрыть]– уже добившегося столь оглушительной мировой славы, что не считаться с его существованием невозможно. Приходится признать, Ти, что этот проклятый ублюдок недостижим, – сказала она как-то.

– И конечно же, недостижим по субъективным причинам, – поддела я ее.

– К сожалению, по объективным, Ти.

Хорошо, что у ВПЗР хоть иногда бывают просветления, и она начинает понимать, что нельзя быть талантливее всех на этой земле – и по субъективным причинам, и по объективным. И вариант «Был карнавал, и я нарядилась Господом Богом» не сработает ни за что – единственный подходящий костюм был забран из проката пару тысяч лет назад.

Я стараюсь не смотреть на лицо мертвеца, возле которого хлопочет ВПЗР. Я пытаюсь сосредоточиться на Гимбо – почему она вдруг оказалась сиамской? Ни по чему, просто так; просто потому, что всех животных ВПЗР зовет Гимбо – в память о шпицбергенской собаке породы хаски. Наверное, она и сама не помнит, как выглядела эта собака. Единственное, что сохранилось в памяти, – черный бархатный нос и ломаные усы. Собака Гимбо в извращенном писательском воображении ВПЗР легко трансформировалась в кошку Гимбо (с таким же носом и усами), а кошка – в катер. А катер – в катер, где произошло убийство; а катер, где произошло убийство, – снова в кошку, на этот раз – сиамскую… Цепочки можно продолжать бесконечно, они сплетаются друг с другом, вытягиваясь в длинную прочную нить. Ту самую, след от которой виден на шее мертвеца.

– Его удавили, – заявляет ВПЗР.

Как будто и так неясно.

Это и вправду не Сабас, я отлично помню полуголого homme à femmes на снимке с «Пилар-44», – мертвец нисколько на него не похож. Ему около тридцати, у него простоватое лицо записного растяпы. Человека, который на всех фотографиях, начиная со школьных, стоит крайним в последнем ряду – если, конечно, его не забывают позвать в кадр.

Как правило – забывают.

Даже смерть не сделала его значительнее, вот бедняга! Трудно представить женщину, которая полюбила бы его от всего сердца; трудно представить мужчину, который ненавидел его настолько, что лишил жизни. Он не является, не может являться целью ни для кого; ступенькой на пути к цели, помехой – да. Но самой целью – нет. Господи, я начинаю рассуждать так же, как и ВПЗР, я становлюсь такой же циничной!.. Так бывает всегда, когда задерживаешься в вонючем баре honky-tonk дольше обычного – все пропитывается его тлетворным, спертым запахом – и одежда, и волосы, и душа.

– Что будем делать? – спрашиваю я у ВПЗР.

– А что мы можем сделать? Разве что вынести его, – ВПЗР кивает на труп, – на свежий воздух. Может, оклемается?

– Не вижу поводов для шуток.

– А я не вижу способов решения проблемы. В том плане, что с этим трупом мы не можем сделать ровно ничего. Кроме как констатировать смерть, наступившую несколько дней назад в результате удушения.

– Надо каким-то образом попытаться вызвать полицию…

– Телефоны не работают, – напоминает мне ВПЗР. Она как будто даже рада этому обстоятельству.

– Предлагаете тупо сидеть на Талего и ждать?