Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Надо же! Как быстро все завертелось. А я тут корпел над бумагами три ночи подряд…

Во все концы города помчались посыльные. Груня, домохозяйка, расчистила прихожую от хлама, ожидая посетителей. Многие занимали очередь с различными прошениями на имя коменданта, и теперь им представилась возможность. Второй адъютант резво взялся за свое дело. Писарь Степан стал вызывать по спискам прихожан. В доме настал рабочий день. Мы втроем, усевшись в седла, с лихим задором стегая коней, помчались к лагерю.

– Виват, виктория! – счастливым голосом кричал Кутузов, сбросив с себя волокитную бумажную работу.

Спеша за ним, подстегивая коней, мы с Платовым перемигивались озорными взглядами. Наш бравый полководец снова обрел тот вид, что ему полагался. Чиновник из него был никакой, а вот командиром он слыл легендарным.

– Виват Кутузову! – встретили его войска.

– Да здравствует Россия!

– Заждались вас, вашбродие!

– Кашу с мясом надоело хлебать!

Кутузов сиял от счастья.

– Все наверстаем, братцы мои! Устроим показуху и всей Европе и Порте и самому Петербургу!

Пришпорив коня, ворвался в расположение штаба. Сонные перепуганные писари высыпали из палаток. Кругом заиграли трубы. Забили барабаны. Взвились расчехленные флаги. Оркестр заиграл сбор. Весь русский лагерь пришел в движение. В глазах командиров, встретивших Кутузова едва ли не объятиями, читался настоящий восторг.

– С возвращением, Михайло Ларионыч!

– Заждались, ваше высокопревосходительство!

– Пожалуйте в штаб!

Кутузов соскочил с коня, отдав мне поводья.

– Карту, барабан вместо стола, вестовых ко мне! Играть полный сбор, господа! Как говаривала наша матушка-императрица – дадим звону Европе!

По всему лагерю загремели барабаны. Настал первый день учений. В толпе офицеров я приметил мелькнувшую спину Говорухина. За ним куда-то спешил подпоручик Дубинин.

Ну, вот вы и вместе, – мелькнуло у меня.

Глава 14

Учения начались с раннего утра следующего дня. Присутствующие в стенах Измаила европейские послы поспешили наружу, на простор, в гущу солдатских палаток. Если посудить моим взглядом, армия Суворова, а вместо него теперь и Кутузова, обладала несравненно большей мощью на фоне других армий Европы. Недаром императрица Екатерина вставляла свое выражение при послах во дворце:

– Эх! Дадим звону, господа! Дадим так, что все иноземные государства узнают о России-матушке!

После кратких приготовлений полки выстроились в знаменитые суворовские каре. Мимо меня мелькали гусары, гренадеры, уланы, драгуны. Отдельные части егерей Кутузова составляли элиту войск. Кавалерия Платова растянулась в степях, а у побережья лиманов выстроился флот де Рибаса. Заскучавшие в безделье солдаты с новым азартом взялись за ружья. Кругом гремело:

– Ур-ра Кутузову!

– Батюшка, веди нас в атаку!

– Виват Екатерина!

– Суворов, виктория!

Из учебников истории я помнил, что Суворов в те дни после взятия Измаила докладывал Екатерине о Кутузове:

«Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».

Сейчас, в отсутствии командующего, Михаил Илларионович как раз и был его правой рукой. А я, исполняя роль адъютанта, был правой рукой Кутузова.

Полки разделились на условных противников. Холмы и расщелины по краям крепости заняла конница. Расстановка сил была равной. Три дня бились защитники и нападающие, три дня молотили себя деревянными саблями, в то время, как Кутузов со штабом корпели над картами. Мне была отведена роль такого себе своеобразного инспектора. Я должен был оценивать действия обоих противоборствующих лагерей как бы со стороны. Иными словами, как эти действия смотрятся глазами дипломатов, послов и прочей европейской политики.

К концу третьего дня, когда отгремели последние пушки, в расположение штаба на взмыленном коне прискакал Платов. Лицо атамана кавалерии сияло от радости. Кутузов встретил соратника объятиями:

– Молодец, Матвей Иванович! Молодец, голубчик! Как ты лихо со своими казаками окружил пятый корпус полковника Радецкого! Всенепременно отпишу Александру Васильевичу твои успехи. А сейчас милости прошу откушать. Грязный ты, весь в пыли. Солдаты накормлены?

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Давай без церемоний, братец мой. Ты же знаешь – я, как и Суворов, не люблю фамильярностей. Раз войска отдыхают, то и мы отведаем чаю турецкого. Смотрю, ты спешил. Есть какие-то новости?

– Есть! Еще и какие! – загадочно подмигнул мне Платов, украдкой показав на грудь. Кутузов сделал вид, что не распознал одним глазом жест генерала.

Я провел их к столу, где расположились за чаем несколько командиров частей. Тут-то Платов и выдал всем радостную новость, подняв бокал с вином.

– Я спешил поздравить вас первым, Михайло Ларионыч. Моими казаками перехвачен курьер, который вез вам приказ Екатерины. Внимание, господа! – он поднял выше бокал. – Отныне Кутузов Михаил Илларионович произведен государыней-матушкой в чин генерал-поручика!

Раздались бурные аплодисменты восторга. Зазвенел хрусталь. Денщик Прохор в углу за походной печкой пустил слезу умиления. Сам я был несказанно обрадован, потеплело в душе.

– Виват!

– Ур-ра, господа!

Кутузов скромно отмахнулся, хотя мне было заметно, как повлажнел его зрячий глаз. Платов добавил:

– А ко всему прочему, наш командир награжден Георгием третьей степени. Прошу ввести курьера, – повернулся он к ординарцам.

В помещение штаба вошел степенный посыльный, увешанный регалиями. Золотая цепь императорского двора придавал ему статус неприкосновенности при любом неприятеле. Следом вошли два пажа. Один нес в руках свиток грамоты с императорской печатью, второй в руках держал подушку, с которой свисала орденская лента. Подойдя к генералу-поручику, курьер поклонился. Под всеобщую бурю восторга, крики «Ура!» и овации, Иван Ильич, приняв из рук курьера орден, прицепил его к другим наградам Кутузова, среди которых уже красовался ранее заслуженный Георгий четвертой степени. Таким образом, я, как его адъютант, был обладателем «солдатского Георгия» из рук Суворова, а теперь мой хозяин стал кавалером высшей награды из рук самой императрицы. Скрепленная печатью грамота была тут же зачитана курьером под громогласные крики поздравлений. Прицепив орден, Иван Ильич обнял прослезившегося друга. Праздничный стол по такому случаю был накрыт всевозможными яствами. После грамоты курьер зачитал поздравления от Потемкина, князя Репнина, Суворова и прочих лиц императорского двора.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу – перевести дух. В отдалении у палаток, где располагалась одна из егерских рот, заметил подпоручика Дубинина. Он стоял, сцепив руки за спиной, и пристально глядел в мою сторону. Секунду спустя он резко отвернулся.

Что-то в этом взгляде мне не понравилось. В нем было не просто раздражение – скорее холодная, выверенная неприязнь. Словно в этом человеке копилась затаенная обида. Но за что?

Я попробовал припомнить. На учениях Дубинин командовал фланговым отрядом и поначалу действовал слаженно. Однако на второй день учений его люди допустили критическую ошибку – выдвинулись преждевременно, чем сорвали замысел «обороны» и попали под «артиллерийский огонь». Кутузов сдержанно выразил неудовольствие, а я, как наблюдатель, лишь зафиксировал это в рапорте. Мог ли он затаить зло на меня – просто за объективность?

А может, дело было в другом? Накануне учений один из солдат его роты был замечен за разговорами с подозрительным типом – вроде бы ни о чем, но я донес Кутузову, и тот дал команду следить за передвижениями. После чего трое лазутчиков были задержаны у старого рыбачьего причала. Один из них, истекая кровью, признался, что схему расположения наших постов им передал некий «молодой русский офицер с лихим усом». Тогда мы решили, что это – враг, замаскированный под русского. Но теперь, вспоминая черты Дубинина… волосы на загривке шевельнулись.

Я внезапно понял – надо быть начеку. И вспомнить, с кем он связан, откуда прибыл, кто его рекомендовал. Что-то в этой истории складывалось в тревожный узор. И я чувствовал – за этой тенью скрывается угроза, которая может ударить не только по мне, но и по Кутузову.

Вечером я попытался заговорить с Михаилом Илларионовичем, но тот был устал, пил чай с лимоном и просил не тревожить его до утра. Я отложил разговор – и тем хуже для меня.

Ночью меня разбудил шум шагов и голоса у палатки. Я выскочил в мундире. Сабля сама оказалась в руке – и тут же столкнулся с денщиком Прохором.

– Барин, беда! В карауле поднята тревога! Утром при проверке отсутствует целая смена егерей. Пропали вместе с лейтенантом, которого к ним приставили на ночь. Следов нет – как сквозь землю!

Я застыл. В голове пронеслось одно имя – Дубинин.

* * *

До рассвета оставалось не больше двух часов, когда я снова оказался у штаба – полуодетый, с сумбурными мыслями и липкой испариной на лбу. Караульные действительно подтвердили: исчезла вся смена егерей – семеро человек, вместе с молодым лейтенантом Вышеславцевым. Ни следа боя, ни крика, ни выстрела. Просто исчезли, словно провалились под землю.

– Проверили рвы? Близлежащие овраги? – спросил я унтер-офицера в дозоре.

– Всё прочесали, господин Довлатов. До последней ямы. Ни трупов, ни крови, даже гильз пустых нет.

Кутузова я поднял сам. Прохор укоризненно проворчал, наливая воду в таз. Михаил Илларионович в качестве коменданта спал сейчас мало – тревожили заботы. Он быстро оделся, промыл лицо и, не дождавшись доклада, вышел ко мне:

– Говори, Гриша.

Я изложил все, что знал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только после короткой паузы он произнес:

– Действовать нужно быстро. Не верю я в такие совпадения. С чего начнешь?

– С Дубинина, ваше превосходительство. Прошу разрешения допросить его первым.

Кутузов на секунду задержал на мне взгляд:

– Действуй. Только осторожно. Если это не он – подорвем доверие к офицерам. А если он… – Михаил Илларионович чуть помедлил, – … тогда ты знаешь, что делать.

Я знал. И еще до конца не верил, что это действительно возможно.

К палатке подпоручика я подошел на рассвете. Он не спал. Сидел, не раздеваясь, и читал какую-то записку при свете фитиля. Услышав шаги, вздрогнул и попытался спрятать бумагу в вещмешок. Я вошел без стука.

– Доброе утро, господин Дубинин.

Он тут же вскочил, подтянулся, но взгляд его скользнул куда-то в сторону.

– У нас неприятность. Исчезла смена егерей. Вы ведь несли службу поблизости?

– Так точно. Но ничего странного не заметил.

Он говорил ровно, а пальцы мелко подрагивали. Я знал, на что смотреть. И главное – знал, как давить.

– Это плохо. Потому что Кутузов приказал собрать все свидетельства. И начать с тех, кто был вблизи места исчезновения. Вы, к слову, в числе первых. А еще я хочу понять, как в ваши руки попала вот эта записка.

Я вынул клочок, который едва успел вытащить из его вещмешка. Текст был короток, на турецком. Языка я не знал, но знал шифры. Один из таких текстов мы уже перехватывали зимой – у лазутчика. Иван Ильич тогда сделал перевод с помощью турецкого перебежчика.

Дубинин побледнел.

– Вы не имеете права… Это личное!

– Это предательство, если вы не объясните.

Он бросился к выходу. Я был готов. Удар ногой по колену – и подпоручик рухнул с коротким криком. У палатки появились казаки. Я приказал заковать его в кандалы и доставить к Кутузову.

Той же ночью мы узнали: Дубинин действительно вел переписку с турками. Его завербовали, когда он служил при одном из петербургских канцеляристов. Он передал туркам схему лагеря, расписание смен, и, главное – планы маневров. Именно по его наводке лазутчики проникли в Измаил до начала учений.

Однако допрашивать мы его не стали. Иван Ильич после беглого изучения записки сменил решение.

– Не годится, Григорий! Если он завербован, он молчит намеренно. Надо проследить, кто выйдет на связь. Сам подумай: курьера не ловят – ловят адресата.

Устроили ловушку. Записку переписали, припрятали в плащ Дубинина и пустили слух, что его перевели в тыл – якобы под домашний арест по подозрению в контрабанде. На самом деле его держали в отдельном подвале в башне. Михаил Илларионович в это время занимался рутинной работой. Через два дня взяли лазутчика. Он пришел ночью, по условному знаку, который Дубинин сам и предложил за несколько дней до этого. Курьер был турком, но говорил на хорошем русском языке. И главное – при нем оказалась карта. Наша. Схема лагеря, смены часовых, направления маневров.

Вот теперь сомнений не осталось. Но казнить Дубинина сразу – значило бы потерять нить. Мы объявили, что его перевели под стражу в Бендеры. На самом деле – оставили в подземелье.

– Он еще пригодится, – сказал Иван Ильич. – И если с Говорухиным он заодно, то скоро проявится нечто большее.

В тот вечер я смотрел на тьму над Дунаем и думал: сколько таких, как Дубинин, среди нас? Сколько молчат, ждут момента? Война продолжается, но теперь она уже не только снаружи, но и внутри.

И самое тревожное: я понял, что под удар может попасть не только армия – но и сам Кутузов. А с ним – и Россия.

* * *

На следующий день Иван Ильич лично направился к лазарету, где лежал майор Говорухин. Оказывается, во время учений он был якобы ранен. Кто-то из гусар условного «противника» заехал ему в плечо деревянным прикладом, заменяющим настоящие ружья. Под скрытые улыбки офицеров Говорухина отправили в лазарет. Его ушиб на плече заживал, но лицо оставалось бледным, а в глазах – настороженность.

Я остался стоять у двери, не выказывая своего присутствия. Иван Ильич сел рядом, не снимая перчаток, пристально посмотрел на мнимого больного:

– Дубинин под арестом.

Майор не сразу отреагировал. Только слегка приподнял бровь:

– По какой причине?

– Обоснованное подозрение в передаче сведений неприятелю. Его не казнят. Пока. Мы следим за развитием событий.

Пациент лазарета на секунду опустил взгляд. Почти всхлипнул по-детски:

– Вы думаете, он действовал один?

– Не думаю. Но пока он молчит. И мы дадим ему повод продолжить молчание. Нам нужно знать, с кем он связан. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню?

Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:

– Я понимаю. И я не он.

– Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.

Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:

– В нашем деле, господин майор, предательство – это только первый слой. А второй слой – те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.

Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.

Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой – Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, – все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.

Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:

– Как самочувствие, господин Довлатов?

– Работа лечит, Матвей Иванович.

– Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда – голова работает лучше, чем желудок. – Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. – Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.

Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.

– Что скажете по поводу почерка Дубинина? – спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.

– Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же – профессионал.

– Значит, он не один?

Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.

– Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. – Он поднял палец. – А вот живые – делают.

Он развернулся к выходу. В дверях добавил:

– И не забывай, Григорий. Петербург – это тоже поле боя. Только без барабанов.

На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.

Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?

Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь – короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.

– Я не привык бросать своих, – сказал он однажды. – Ни в бою, ни после.

Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.

– К весне турки не отступят, – сказал он вдруг. – Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?

– Я уже на этой войне, ваше сиятельство.

– Быть на войне и понимать ее – не одно и то же, – пробормотал он. – Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.

Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.

– Как ваше плечо?

– Лучше. Врач говорит, недели три – и снова в строю.

– Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, – тихо сказал я.

Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.

– Вы считаете меня предателем?

– Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.

Он отвернулся к стене. Промолчал.

– Я дал вам слово, что его не казнят, – сказал я. – И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.

Он тихо кивнул. Не открывая глаз.

– Мы еще увидимся, – добавил я и вышел в ночь.

Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.

Но пока – тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.

Глава 15

К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным – таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.

– Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.

Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:

– Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…

– Может, перегруппировка?

– Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.

В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:

– Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…

Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.

– Это мы знаем, Матвей Иванович, – ответил мой хозяин в лице коменданта. – Дозоры постоянно докладывают. – Повернулся к писарям. – А пока соберите бумаги. Передайте всю канцелярию моему преемнику, – он усмехнулся. – Пусть теперь он ломает голову над всей этой чертовой волокитой. Мы отбываем в Санкт-Петербург.

Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле – неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.

А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас – в крытой повозке, молча, с повязкой на плече – майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.

Кутузову мы ничего не сказали.

* * *

Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!

– Слыхали? – судачили обыватели на улицах. – Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.

– Сменил мундир на чалму? – хохотала дворовая прислуга.

– Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?

– Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, – роптали в войсках. – А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?

– А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?

– Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал – и тоже в политику.

Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы – холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.

Михаил Илларионович отправился с визитом к Потемкину, а нас с прислугой временно разместили в одном из казенных домов на Васильевском острове. Комнаты были просторны, но холодны, с низкими потолками и тяжелым воздухом. Иван Ильич в первый же вечер собрал бумаги, распорядился разослать рапорты, а потом надолго замолчал, сидя у печи, глядя, как огонь облизывает сырые поленья.

– Пиши, – наконец сказал он мне. – Будем докладывать обо всем. Пусть Потемкин читает между строк.

Мы писали до полуночи. Я скрипел по бумаге пером, Иван Ильич диктовал, иногда поправляя выражения, делая их чуть язвительнее. Он играл, как опытный музыкант, тонко, на грани, чтобы никто не мог упрекнуть, но все поняли.

Наутро Кутузова вызвали ко двору. Я не присутствовал на приеме. Возвратился он в дурном расположении духа.

– Придворная муть, – сказал он, сбрасывая перчатки. – Все в улыбках, но смотрят, как на выжившего из ума. Матушка-государыня приблизила к себе. Я поцеловал руку, а кругом раздались завистливые вздохи. Тьфу! – плюнул он под ноги. – Ежели так при каждом визите к императрицы будет, то у меня врагов во дворе будет больше, чем и турок. Срам да и только!

Пожаловался Ивану Ильичу:

– Представляешь, милый Ванюша? На меня уже успели донести, что я плохо исполнял обязанности коменданта Измаила!

Вечером того же дня пришел Платов – живой, веселый, будто и не было дороги. Он привез с собой бурю свежих вестей: кого повесили в Бендерах, где отравили турецкого шпиона, как отряды казаков наводят страх на всю Молдавию.

Кутузов слушал, не улыбаясь. Потом спросил:

– А ты чего не боишься? Ведь и на тебя могут донести. За лишнее слово. За лишний успех.

Платов махнул рукой:

– Пусть. У меня, кроме правды и сабли, ничего нет.

С того вечера они много говорили вдвоем. А я… я стал тем, кем всегда мечтал быть: свидетелем. Довлатов бы понял. Я стоял рядом, слушал, записывал. И знал, что время пошло на убыль. Петербург втягивал Кутузова, как топь – медленно, тяжко. Но он еще держался.

И в эти дни я впервые увидел его – старого, уставшего, но все еще способного на решимость. Он стал приходить к себе не поздно, ложился в темноте, подолгу не засыпая. Без боев и славных баталий он угасал. Придворные интриги, где критиковали его и Суворова, выбивали из колеи. Заговоры, сплетни, взгляды завистников. Нет. Это не воинская доблесть. Это не геройская почесть. Все низко, подкуплено, льстиво. Императорский двор для Кутузова стал олицетворять осиное гнездо. Иногда говорил мне, не открывая глаз:

– Все запоминай, Гриша. Все, что тут происходит. Потом когда-нибудь посмеемся вместе в войсках. – Вздыхал. – Э-э, черт возьми! Как мне не хватает моих братцев-солдат! Как не хватает Александра Васильевича, батюшки-полководца моего. Вот так бы сейчас оголил шпагу, и вместе с Суворовым порубили бы всмятку половину прихлебателей матушки-царицы.

Я кивал. Мне и не нужно было говорить. Я и так все записывал. В себе.

* * *

Над городом тяжело плыли низкие тучи. Летний сад стоял голый и неуютный. Неприветливо и хмуро глядела широкая река.

Тройка, звеня бубенцами, проехала мимо пустынного и черного Царицына луга и завернула на набережную.

Когда коляска остановилась у подъезда, в окнах мелькнули удивленно-обрадованные лица прислуги.

В прихожей Михаила Илларионовича встретила жена Екатерина Ильинишна и старшая дочь, тринадцатилетняя Прасковья. При виде ее у меня всколыхнулись воспоминания о моей милой Проше, которой я так ни разу и не написал. Точнее, воспоминания всколыхнули тело Довлатова, в котором я находился, а вся моя сущность, мой разум, моя память, была навсегда связана с дочкой и супругой. Они сейчас где-то там, в моем собственном времени…

Екатерина Ильинишна, небольшая и худенькая, выглядела моложе своих тридцати восьми лет. Как я помнил по прежним встречам, она всегда следила за собой и теперь, несмотря на ранний час, была причесана и одета так, словно собралась в гости.

– А-а, добро пожаловать, господин посол! – обняла она мужа.

– Здравствуй, мой дружок, здравствуй! Прости, что не поспел ко дню твоего рождения, – ответил Михаил Илларионович.

– А ты все растешь, Прасковьюшка! – сказал он, целуя дочь.

Девочка смутилась: она в самом деле была уже ростом выше маменьки. Почти мне по плечи.

Все направились в гостиную.

Навстречу им спешили две средние дочери: десятилетняя Аня, такая же худенькая, как мать, только с голубыми глазами, и девятилетняя, черноглазая, по-кутузовски крепкая, плотно сбитая, папина любимица Лиза.

Михаил Илларионович обнял их. Ко мне приласкался домашний кот. Потерся о ноги.

Из дальних комнат с радостными криками уже бежали самые младшие – пятилетняя Катя и четырехлетняя Даша.

Девочки облепили отца.

– Погодите, вот я достану вам варшавские подарки, – сказал Кутузов. – Эй, Прохор!

– Чего изволите, ваше превосходительство? – выглянул из прихожей денщик, как всегда хмурый, успевший уже занести из кареты вещи.

– Принеси-ка сюда меньшой чемодан.

– Подарки! Папа привез подарки! – прыгали вокруг отца девочки.

Екатерина Ильинишна улыбалась.

Денщик внес чемодан. Я перенес корзину гостинцев для слуг. Михаил Илларионович открыл его.

Дети с любопытством заглядывали в чемодан: что там?

Прасковья стояла поодаль. Ей тоже хотелось заглянуть, но было неловко: как маленькая!

– Вон что-то…

– Красивое… Золотое… – тараторили дети.

– Ух, ты!..

– Это не ваше, это мой парадный мундир. Вот, получайте! – сказал папенька.

Вынул из чемодана четыре совершенно одинаковые куклы – я сам их выбирал на ярмарке. Помню, хотелось еще взять вязаного Петрушку, но в Варшаве его было не отыскать. Зато куклы были одеты в польский национальный костюм – юбку и шнуровку. Всем детям досталось по большому шоколадному барашку.

– Спасибо, спасибо, папенька! – защебетали девочки. Тотчас же занялись куклами. Отошли в сторонку и стали рассматривать, у кого красивее цвет юбочки, у кого какой корсетик. Только Лиза не отходила от отца. Держалась за его руку, восторженно глядя на папеньку снизу вверх.

– Почему это не зайчики или медведи, а барашки? – заинтересовалась Екатерина Ильинична.

– Это польские рождественские подарки, милая моя. Агнец непорочный. Видишь, возле каждого – хоругвь. А вот, Прасковьюшка, и тебе гостинец, – кивнул мне. – Гриша, подай нашей красавице.

Я протянул старшей дочери золотое колечко.

– Может, велико будет? Я не знаю, какие у тебя пальцы. Брал на свой мизинец.

– Спасибо, папенька, как раз впору, – зарделась от удовольствия Прасковья.

– А это тебе, дружок! – передал жене сверток Кутузов.

– Ты очень мил, мой дорогой. Это что же такое? – говорила, поспешно разворачивая подарок, Екатерина Ильинична. Сейчас она напомнила мне тот день, когда я вынес ее на руках после наводнения к ступенькам причала. Нева тогда разбухла, затопив немало домов. Взгляд хозяйки был таким же, как прежде, когда я сопровождал их на гуляниях в Масленицу. Помню, как они тогда на каруселях поцеловались первый раз.

– С цветами! Ох, какое красивое! – восхищались девочки.

– Это итальянский флер на бальное платье. В Париже и в Варшаве все знатные дамы носят, – пробурчал недовольно мимо проходящий Прохор. Чемодан за чемоданом, узел за узлом, корзину за корзиной, он продолжал выносить из кареты. Вскоре прихожая стала похожа на сказочную пещеру Аладдина.

– Правда, хорошенькое! Какие красивые розаны! И дорогой этот отрез, Мишенька? – спросила супруга.

Кутузов беспомощно глянул на меня единственным глазом. Оно и понятно, все подарки-то покупал я, а не он.

– Шестнадцать червонцев заплатили, – признался я честно.

– Ох! Ну и зачем было тратиться? – притворно недовольным тоном говорила Екатерина Ильинишна, с восхищением разглядывая тонкую материю. Видно было, что подарок ей нравится. – А каким же покроем шьют в Варшаве? Парижским? Открытая грудь и плечи?