Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктор Жуков

Соавторы: Анджей Б.
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

– Осталось узнать – кто именно из них не хочет, чтобы мы вернулись, – повторил Кутузов и сжал бумагу со списком так, что та хрустнула.

За окнами свистел ветер. Свет в комнате дрожал от огня в камине. Стены казенного дома скрипели под напором ветра. Все было чужим – даже тепло.

– Будь моя воля, я бы и не ехал, – сказал он вдруг, откинувшись в кресло. – Но воля давно не моя. Я теперь – шелковая лента на бархатной коробке с часами. Подарок. Украшение. Гриша, не нравится мне все это. Политика и посольство не моя стихия. Мне бы шпагу в руки, да коня резвого под ядрами…

Я не отвечал. В глубине души знал: Кутузов чувствует приближение чего-то большого. Тяжелого. Такого, что не описать словами. Он всегда чувствовал.

Вошел Прохор с очередным списком. За ним – письма из канцелярии. Один конверт был не запечатан.

– Что там? – спросил Кутузов.

– Ответ из штаба Платова. Донцы прибыли в Петербург, ждут вас. Просили передать, что с ними и Иван Ильич.

– Поехали к ним. Я лучше с живыми людьми побеседую, чем с бумажками.

На улице вьюга била в лица, будто нарочно старалась выбить нас из столицы. К утру замело лестницы, в подъездах щелкали двери, кряхтели извозчики, отряхивая лошадей от снега. Мы пробрались на Мойку, в дом Ивана Ильича, где у камина грелись донские офицеры.

Платов сидел у окна, как всегда в плаще, закутанном по-гусарски. Рядом с ним – мой старый знакомец, хозяин жилища. Подошел ко мне с радостью, будто мы не за одним столом пили в августе, а пережили вместе осаду где-то на другом краю света.

– Гриша! Да ты совсем обрусел. Жива ли еще табакерка от Потемкина?

Раскрыл объятия Кутузову, пока тот здоровался с Платовым. Перекинулся парой слов с Ростопчиным, и мы все уселись за длинный стол с рюмками и жирными пирогами. Говорили о дороге, о зиме, о том, что султан якобы обещал принять наше посольство лично. Потом все перешло на разговоры об оружии, лошадях, людях.

Я молчал. Пока Кутузов спорил с Платовым о французских шпагах, у меня в голове вертелась мысль. Простая, рабочая. Станочная. Удобный винтовой зажим. Мы в своем времени использовали такие на каждом сборочном столе. А тут – даже зажимы в повозках держатся на шпеньках и закрутках, которые ржавеют и летят при первой встряске. Надо ведь постепенно, незаметно, внедрять идеи своего века, верно? – напоминал я себе. Но не знал, как подать ту или иную разработку, хотя бы простейшую. Просто так – нельзя. Напрямую – опасно. Но вот как бы в полушутку, как будто «вспомнил»… и сам не понял, откуда.

Когда разговор сошел на походные инструменты, я вставил, будто невзначай:

– Вот у нас в Курске был один умелец, Григорий Протасов, мой тезка. Так он такую штуку придумал: вместо гвоздей – винтовая муфта. Берешь два кольца, в них – резьба, как на винтовке. И все – закрутил, держит намертво. Даже колеса так крепил.

Платов присвистнул.

– Штука-то полезная. А ты, брат, чертеж помнишь?

Я пожал плечами:

– Эдак, на память… если дать перо – набросаю. Сам не знаю, откуда в голове.

Кутузов посмотрел на меня внимательно. Как-то иначе. Словно услышал не слова – подтекст.

– Гриша, – сказал он тихо. – А ты, смотрю, голова у меня. Придется тебя не только к бумагам приставить, но и к сундуку с железом.

– Не дай бог, ваше превосходительство, – рассмеялся я.

Когда вышли от Ивана Ильича, снег уже перестал. Вечер был ясный, хрустящий, как стекло. По фонарям пробегали отблески, дворники махали метлами, очищая мостовую, а в окнах все еще горели огоньки – Петербург не ложился спать даже в холода.

Прохор ждал нас у экипажа. Шепнул:

– Опять был тот человек. Все в том же темном кафтане. Сидел у трактира напротив. Как вы вышли – ушел.

Я молча кивнул. Кутузов, влезая в карету, обернулся:

– Гриша, завтра с утра – к графу Завадскому. Надо утрясти бумаги по маршруту. А потом – заедем к часовщику.

– Часовщику?

Он усмехнулся.

– Уговорили меня подарить султану астрономические часы. Сложные, с кукушкой. Хочет знать, сколько звезд над Стамбулом – пускай смотрит.

Я понял намек. Сколько звезд – столько глаз, черт побери. И не все смотрят с небес.

А утром я проснулся от скрежета. Оказалось, Прохор точил нож. Он делал это с такой сосредоточенностью, будто готовился к балу.

– Ты чего?

– Привожу в порядок. Все должно быть в порядке в дороге, господин корнет. Я нож не точил с Фокшан, сам подумал – дурной знак.

Я пожал плечами, так как в своем времени суеверий на дух не переносил. Но что-то в его тоне заставило меня собраться. Все вокруг словно затаилось в ожидании. В кабинете уже суетились писцы. Кутузов чертил на карте маршрут, попутно ругая каждого, кто составлял бумаги. Я подошел ближе, и он, не отрываясь от карты, сказал:

– Ты еще про того своего мастера мне расскажи. Как там его… Протасов?

– Да, Григорий Протасов. Он не только с зажимами… Он как-то… придумал подставку для столов с «плавающим» винтом. Чтобы ножки не шатались даже на кривом полу.

Кутузов усмехнулся.

– Гриша, да ты кладезь изобретений! Может, тебя к корпусу инженеров сослать?

Я развел руками.

– Да я и сам не знаю, откуда все это. Будто сам Протасов мне во сне шепчет.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Протер платком зрячий глаз. Коротко кивнул:

– То прибор мне двухлинзовый какой-то чудной подсовываешь, как бишь его название?

– Бинокль.

– Вот-вот. Потом предлагаешь такие вещицы, о которых мы тут слыхом не слыхивали. Точно что отправлю тебя после посольства в инженерный корпус!

И прищурил здоровый глаз. Вышло комедийно, да так, что я едва не прыснул от смеха.

Вечером меня остановил Иван Ильич. Он пригласил пройтись до Преображенской площади – якобы за новой курткой. Но я видел: неспроста.

Мы прошли по набережной. Воздух был сухим, колючим. Где-то лаяли собаки. Иван Ильич курил трубку, выпуская кольца пара в темноту.

– Слушай, Гриша, – сказал он. – Ты осторожней. Ты у Кутузова на глазах, это хорошо. Но и на мушке. Кто-то хочет, чтоб он в Турции остался. Навсегда.

– Доказательства?

– Только глаза. Но мне их хватает. Вчера за нами следили. А ночью кто-то копался у двора. Прохор спугнул.

– Думаете, Говорухин?

– Думаю, – кивнул он. – И не один он.

Я сжал кулаки. Внезапно понял, как тонко мы балансируем. Одна ошибка – и все.

– Что будем делать?

– Пока – наблюдать. Но если будет совсем туго – я рядом. Только ты мне знак дай. Шарик железный из кармана брось, и все пойму.

Я усмехнулся.

– Договорились.

Поздним вечером Кутузов читал отчёты. Я, сидя за вторым столом, чертил на листе от руки схему винтового домкрата. Казалось бы – мелочь. Но если поставить такой в повозку, можно без усилий приподнять борт или укрепить лафет. В нашей артели это было бы за счастье. Откуда была такая способность, чертить схемы, чертежи? Впрочем, я же в своем времени был мастером-станочником. На заводе числился в передовиках. Снимок висел на Доске Почета. А здесь рука сама выводила линии. И когда Кутузов подошел – я замер.

Он взял бумагу. Посмотрел. Хмыкнул.

– Что это?

– Сам не знаю, Михайло Ларионыч. Память что ли шутит. В детстве видел, может. Или приснилось.

Он кивнул.

– Не выкидывай. На Востоке любят хитрости. А вдруг пригодится.

Он вышел. А я смотрел на бумагу и понимал – началось.

Я начал внедрять технологии своего века. Тихо, незаметно. Почти незримо. Шаг за шагом. Медленно. И теперь пути назад не было.

* * *

На следующее утро перед нашим домом собрались подводы. Загруженные ящики, плотники, денщики, кучера. Все ходили с важным видом, перекладывали и сверялись со списками. Ростопчин лично проверял, как упакованы часы и меха, серебряные подносы и прочие подарки от государыни – все это должно было задобрить Порту в нашем посольстве.

Прохор в очередной раз поднимал ящик с меховыми накидками, когда произошла странность.

– Смотрите! – крикнул он. – Вот этого здесь не было!

Из-под подкладки на дне ящика выпал туго свернутый свиток. Я подхватил. Пахло серой и маслом. Развернул – внутри оказался небольшой металлический цилиндр, обмотанный фитилем. На боку – клеймо частной мастерской.

– Что это? – спросил Кутузов, выйдя на шум.

Я подал ему находку. С опаской, но все же подал. Иначе это показалось бы подозрительным.

Он осмотрел, понюхал, и, побледнев, отдал мне:

– Вынеси. Подальше. И потуши. Только осторожно.

Ступая на ватных ногах, я вынес сверток в сад и, накрыв одеялом, залил водой из ведра.

К вечеру стало известно: один из плотников – новенький, имя и записка – подделка. Сбежал, едва мы заметили находку. Больше его никто не видел.

– Это предупреждение, – мрачно сказал Кутузов. – Кто-то спешит проводить нас как можно скорее.

В тот же вечер приехал Платов, в походном мундире, весь в снегу, как с дороги.

– Ну здравствуйте, голубчики! – крикнул с порога, как будто не произошло ничего тревожного.

Обнялись с Кутузовым.

– Михаил Ларионович, я решил: поеду с вами. До самой границы, а там – видно будет. Нечего вам одним ехать с Григорием под шепот за спиной.

– Благодарю, Матвей Иванович. Только не угоди ты этим шептунам!

– Угождать не привык. И не начну.

Прохор подал чай. В камине трещали поленья. Пахло березой и дымом. Разговор шел неторопливо, с длинными паузами.

Кутузов достал тот самый список с подарками, обратившись к другу по оружию:

– Нас там нет. Зато есть меха, сабли и туляки.

Платов усмехнулся:

– Мы – особая графа. Нас не дарят. Нас боятся.

Позднее, когда гости разошлись, я стоял в конюшне. Прохор чистил сбрую, а я возился с фонарем. Свеча внутри коптила, свет мигал. Я чертыхнулся – опять дым. Все из-за короткого фитиля и слабой тяги.

И вдруг меня осенило. Я встал, отложил фонарь и, взяв лист бумаги, набросал простейший регулятор тяги – крошечную заслонку, которую можно двигать рычажком. Такой механизм я когда-то видел в детстве на заводе, когда меня водил туда мой отец. Механизм регулировал поток воздуха в печах.

В конюшню вошел Кутузов. Бросил взгляд на схему.

– Что теперь, Гриша?

– Да вот. Чтобы пламя регулировать. А то коптит.

Он кивнул. Подумал.

– Твоя голова – это копилка. Только ты сам не знаешь, что в ней лежит. Но мне нравится: все по делу. Без лишнего.

Я снова промолчал. Мы оба понимали: дело не в лампе. Дело в том, что я что-то знал такое, чего не мог знать никто в этом веке. Что я обладал какими-то чудными знаниями, неподвластными разуму обывателя прежних веков. А он понимал – что идеи мои берутся отнюдь не из вещих снов. Не провидцем я был. Не волшебником.

Тогда кем я был в его единственном зрячем глазу?

* * *

На следующий день, уже к полудню, к дому подъехала пара – роскошные сани, шуба из серебристого соболя, шапка с белой лисой. Из них вышел сам Платон Зубов.

Своим появлением при дворе он был обязан хитрой лисе Николаю Ивановичу Салтыкову, у которого отец Зубова управлял поместьем.

Молодой конногвардейский ротмистр понравился стареющей, но пылкой императрице и в 1789 году, после Рымника, вошел в фавор. Двадцатипятилетний ротмистр Платон Зубов был в один день пожалован с великим Суворовым: Суворов за Рымникскую победу над турками – графом Рымникским, а Платон Зубов за «бескровную» победу во дворце – генерал-майором.

Зубов был небольшого роста стройный брюнет с злыми карими глазами. Я уже третий раз увидел всесильного графа вблизи, но предпочел опять скрыться за портьерой. Этот проходимец вровень не стоял с великим Потемкиным, о котором у меня сложилось приятное впечатление. После его внезапной кончины в пути, мы с хозяином горестно пребывали несколько дней в трауре. Вот потом-то и настали дни Зубова.

Без приглашения, без предупреждения, как и полагается фавориту, он вошел в прихожую, стряхнул с мехов снег, бросил лакею шапку и прошел прямо в гостиную.

– Простите за внезапность, Михаил Илларионович, – произнес он. – Я подумал, что вы не откажетесь от последнего слова. Ведь скоро дорога.

Кутузов поклонился. Вежливым жестом указал на кресло:

– Благодарю.

– Я всего на минуту.

Он сел, глядя в окно.

– Петербург провожает вас с почестями. Корабли уже готовы. Погода стоит славная. Двор – в ожидании. Вы ведь понимаете, насколько важна ваша миссия?

– Напомните, если я забыл, – отозвался Кутузов.

Зубов слегка усмехнулся:

– Вы – не просто посол. Вы – сигнал. Символ. Мир или война. Баланс весов. И если кто-то из весов вдруг дрогнет – последствия могут быть необратимы. Не хотелось бы, чтобы случилось недоразумение. Понимаете меня?

– Разумеется.

– Тогда поезжайте спокойно. Без героизма. Без… неожиданностей.

Он встал, поправил перчатку. Потом подошел вплотную и, будто между делом, произнес:

– Кстати, у вашей повозки колесо разбирал вчера чужой мастер. Мы его так и не нашли.

– Спасибо за заботу, – сухо сказал Кутузов. – Прошу вас: впредь не чините мои колеса.

– О, я не чиню. Я лишь сообщаю. До свидания, Михаил Илларионович. Ждем вас сегодня на прощальном ужине во дворце. Государыня лично изъявила желание проводить вас в дорогу добрым словом.

И вышел, не оглянувшись.

Дверь мягко закрылась.

Вечером я снова нашел Кутузова у окна. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на серое небо, где за крышами домов едва заметно клубился сизый дым.

– Гриша, – сказал он, не оборачиваясь, – этот прохвост точно не прост. Я не знаю, откуда он появился. Но чувствую: он играет в длинную игру. И в этой игре я – лишь фигура. Надо быть осторожным.

– Я с вами, – сказал я.

Он кивнул, будто сам себе.

– Завтра выйдем чуть раньше. Мне нужно успеть кое с кем проститься. И быть уверенным: колесо все-таки на месте.

Вздохнул. Стал надевать поданный Прохором парадный мундир. Подмигнул косящим глазом:

– А пока нам с тобой на прощальный ужин пора. Готов, Григорий Николаевич, сопровождать меня во дворец?

* * *

За столом императрицы, Кутузов увидал обоих великих князей – Александра и Константина.

В одном государыня оказалась права: Александр был рослый, красивый мальчик. Походил лицом на мать. Его брат и неразлучный друг Константин больше напоминал своего отца Павла и деда Петра Третьего: был так же мал, курнос и порывист.

Александр держал себя за столом по-светски, а Константин вертелся, как юла, барабанил ножом по золотой тарелке, что-то выделывал ногами, – видимо, лягал своего соседа – Льва Александровича Нарышкина. Мне было видно со своего отдаленного места в числе офицеров низшего ранга, что Салтыков, сидевший напротив, не сделал проказнику ни одного замечания. Старый увертливый царедворец старался никогда не высказывать своего мнения. Он считал, что главная задача его как воспитателя состоит в том, чтобы уберечь молодых князей от сквозняка и засорения желудка. Бабушка-императрица тоже, казалось, не видела ничего: она была увлечена зарождающейся на ее глазах молодой, неопытной любовью внука. Екатерина откровенно восхищалась Александром.

Мне было странно видеть рядом две несовместные, несуразные пары: двух детей, всерьез стремящихся играть в любовь, и шестидесятитрехлетнюю женщину со своим двадцатипятилетним возлюбленным. Хотя, чему удивляться? Все это я знал из источников своего времени.

Во время перемены блюд, когда лакеи выставляли на столы новые столовые приборы, я заметил, как Платон Зубов с большим оживлением говорит с прелестной молоденькой принцессой, чем с величественной, но старой императрицей.

Александр же был всецело поглощен своей красавицей невестой, которая держала себя скромно, с достоинством.

В детских голубых глазах Александра уже играли совсем не детские огоньки.

В конце ужина Екатерина тепло попрощалась с Кутузовым. В честь него заиграл тушью оркестр.

Мы отбыли на санях домой.

На рассвете Петербург был бледен, как больной после горячки. Снег мягко ложился на крыши, а в переулках уже слышались деревянные полозья – город просыпался.

У нашего дома на Васильевском острове стояли готовые сани. Прохор хлопотал с багажом. Федор Ростопчин проверял бумаги и сопровождающих. Кутузов стоял у крыльца, застегивая меховую шубу.

– Все ли погрузили? – спросил он у Прохора.

– Все, ваше превосходительство. И коробку с часами, и карту шелков, и тот турецкий кинжал, что вы указывали.

– Хорошо. Где Гриша?

Я подошел, поправляя воротник.

– Здесь. Готов.

Кутузов смотрел на сугробы, на серое утро. Хмыкнул:

– Вот раньше, перед штурмом – сердце гудело. А сейчас – будто льдом стянуло.

– Справимся, ваше высокопревосходительство!

– Значит, поедем через Новгород. Потом – по зимней дороге до Ярославля. А оттуда – на юг, через Курск. В Одессе нас ждет фрегат. Но сначала заедем на Гатчину. Мне там надобно кое-кого повидать.

Подошел Федя Ростопчин:

– Все готово. Можем ехать.

Простившись тепло с родными и близкими, мы тронулись.

Глава 18

На следующий день Михаил Илларионович поехал к «гатчинскому помещику» – так называл себя великий князь Павел Петрович после того, как в 1783 году поселился в Гатчине.

Екатерина купила у братьев Орловых мызу, расположенную в сорока двух верстах от Петербурга, и подарила ее наследнику. Со своими живописными озерами, холмами и прекрасным парком, местность была действительно недурна.

Как я помнил из истории, Павлу Петровичу Гатчина пришлась по душе, и он зажил здесь, уйдя в личную жизнь, потому что мать ревниво не допускала его ни до каких государственных дел. Поселившись в Гатчине, великий князь завел в Гатчине свое войско. Салтыков потакал ему во всем. Кавалергарды, пушки, муштрование солдат, даже полк кавалерии – все это стало главным занятием наследника престола, томящегося в безделье. Павел страдал от нехватки баталий.

– Собирать войско! – командовал он с утра свите. – Палить из единорогов! Вести каре, как водил великий Фридрих!

Во всем этом мне казалось, что наследник подражает некогда безумному Петру Третьему – у того тоже были солдаты, правда, оловянные. А Павел Петрович был помешан на всем прусском. Он боготворил прусского короля Фридриха, копировал его одежду, походку и даже посадку на лошади, но ездил хуже короля: робел. Свое гатчинское войско он обучал на старинный прусский лад. Солдаты роптали на букли, смазанные воском. Узкие мундиры мешали движениям. Весь стиль, введенный Потемкиным, был убран к чертям. Каждый въезжающий в гатчинские владения Павла словно попадал на другую планету. Все дороги перегораживали черно-красно-белые шлагбаумы. В полосатых будках окликали часовые:

– Кто едет?

– Куда?

– Откуда? Показать документ!

Там и сям торчали такие же полосатые дорожные столбы. Встречные солдаты резко отличались по виду от солдат русской армии: они носили смешные, точно крысиные хвосты, косички, громоздкие, нелепые треуголки и были одеты в тесные, неудобные прусские мундиры времен фельдмаршала Миниха.

Когда миновали первый заградительный шлагбаум, Гатчина встретила нас промозглой тишиной. Сквозь замерзшие ветви парков едва просматривались тусклые огни дворца. Было в этом всем что-то театральное, будто натянут занавес, и вот-вот начнется представление.

– Пожалуйте, барин, формуляр проезда, – перекрестили штыки караульные.

Кутузов сидел в карете, закутанный в шинель, временами бросая взгляд на окна дворца. Платов, нахохлившись, глядел в сторону. Иван Ильич перекладывал за пазухой письма и что-то шептал себе под нос. Я мерз. Протянул бумаги. Начальник караула посветил масляным фонарем. Сверился со списком. Увидев в глубине кареты регалии генерала, козырнув, пропустил.

– Гриша, – тихо сказал Кутузов, – запомни этот день. Сюда возвращаются нечасто. И неохотно. Как в дурной сон.

Карета подкатила к мрачному огромному зданию. Черные окна зияли провалами глазниц. На лестницу высыпала придворная челядь. Великий князь Павел Петрович ждал нас. Мы шли через анфилады комнат, почти пустых, в полумраке, и дворец казался музеем, забытым сторожем. Все тут было каким-то бутафорским на мой взгляд, ненастоящим. Как будто с чужого плеча: мундиры на вешалках, картины – фальшивые, лица у слуг – застывшие, деревянные. Тишина такая, что шаги отдавались у меня внутри гулким эхом.

Войдя в приемную, Кутузов не изменился в лице, но я заметил, как он сжал кулак.

– Михаил Ларионович! – Павел Петрович почти бросился к нему, – да вы загорелы! От крымского солнца или от северного ветра?

– От собственной стыдливости, ваше высочество, – поклонился Кутузов. – Стал краснеть от каждого комплимента.

Павел усмехнулся, повел в кабинет. Платов и Иван Ильич остались ждать. Я – за генералом. При свете лампад павловское лицо было изможденным, но глаза – живыми, цепкими.

– Слышал, Михаил Ларионович, что вы теперь посол. Ну-ну. Сила духа – в умении молчать, когда лучше прокричать, – сказал он, будто сам себе.

Кутузов чуть кивнул.

– Григорий – мой адъютант, – представил меня. – Мозги у него острые. Иногда пугает.

– Что ж, – Павел смерил меня взглядом, – такие и нужны в наше время.

Рассмеялся. Я промолчал.

Потом мы прошлись по Гатчине. Павел показывал свои парадные шлагбаумы, солдат в нелепых треуголках. Вновь введенные косички и прусские мундиры, которые казались на них не одеждой, а насмешкой, вызвали и моего хозяина тоску по Потемкину. Все было слишком аккуратно. Чересчур прямолинейно. Чересчур правильно. Даже камни на дорогах – вымощены по циркулю.

– Строю войско, Михаил Ларионович, – говорил он с жаром. – По образцу, как у Фридриха. Вы ведь видали его? Славного моего кумира?

Кутузов едва заметно улыбнулся:

– Видал, ваше высочество. Он тогда чихал и ругался, потому что нюхал табак, а его мундир был весь в пятнах. И в дырках, где моль завелась.

– Но каков был полководец! – Павел всплеснул руками.

– Строг, холоден, расчетлив… и одинок, – тихо сказал Кутузов. – Уроки у него – дорогие. Но полезные.

Вернувшись к обеду из смотра солдат, свита Павла разместилась внутри пустой залы. Нас посадили за скромный стол. Мария Федоровна, мягкая, будто заботливая гувернантка, расспрашивала Кутузова о детях. Платов, хоть и не любил придворных церемоний, держался спокойно. Иван Ильич ел, как на поле – быстро, без шума.

И тут я впервые увидел капитана Аракчеева. Он сидел чуть поодаль, в тени, сгорбленный, как будто стеснялся своего роста. Уши у него торчали, нос был мясистый, и глаза… холодные, как лед на дне колодца.

– Это человек, умеющий носить панталоны, – сказал Павел, кивая на него.

Я не сразу понял, что это комплимент. Кутузов фыркнул.

– Присмотритесь к нему, Михаил Ларионович, – продолжил Павел, – с ним вы уж точно наведете порядок. Он муштру любит. Почти как я фалангу.

Аракчеев чавкал, дул на суп, ел с жадностью. Ложка так и мелькала в руке. Без салфетки, неряшливо. Казалось, он впитывал пищу вместе со звуками. Я не спускал с него глаз. Что-то было в нем… тревожное. Слишком бесстыдное для простого капитана.

После обеда Павел пригласил Кутузова в кабинет. Аракчеев льстиво проводил почетного гостя. Мы остались вдвоем с Иваном Ильичом. Тот налил себе чарку. Поболтал на весу. Пробормотал как бы про себя:

– В этом доме чего-то не хватает.

– Чего? – спросил я.

– Стены дышат не так. Как в старом погребе, где спрятано что-то мертвое.

Оставив меня в размышлениях, ушел к Ивану Ильичу. Когда Кутузов вышел из кабинета наследника, на улице уже темнело. Был задумчив. Я зашагал рядом.

– Гриша… – вдруг остановился он. – Ты чувствуешь, как сгущается тень?

– Где? Вокруг?

– В нас, – тихо ответил он. – Все ближе.

Я не знал, что сказать. На горизонте сверкнула молния. Вслед за ней не пришел гром. Лишь легкий холодок пробежал по спине.

– Мы уезжаем послезавтра, – сказал Кутузов. – В Константинополь. Там начнется настоящее.

– Вы ведь знаете, куда нас посылают?

– Знаю. Но одно дело – знать. Другое – войти в этот лабиринт. Там мы будем одни. Без флангов, без прикрытия. Помилуй бог, только ум и выдержка!

Я кивнул.

– А вы… не жалеете, что согласились?

– У меня нет времени жалеть. Есть только время действовать.

И тогда из-за поворота, где должна быть только пустая улица, шагнула фигура. Высокая, в темном. Лицо скрыто. И – прямо на нас.

Кутузов резко отступил в сторону.

– Назад, Гриша! Не сейчас.

Фигура остановилась. И развернулась. Без звука ушла в темноту.

– Кто это был? – прошептал я, взводя курок пистолета.

– Кто-то, кто придет еще. В самый последний день.

Кутузов смотрел вслед силуэту.

* * *

На следующий день, за завтраком в гатчинском дворце, Павел Петрович встретил Кутузова оживленной улыбкой:

– С дочерьми, Михаил Ларионович, я вас догнал. А вот с сыновьями – перегнал!

– Что ж поделать, ваше высочество, – развел руками Кутузов с притворной виновностью. – Не у всякого генерала хватает мужества и терпения вырастить целый полк у себя дома.

Великий князь поинтересовался здоровьем Екатерины Ильиничны и детей. Михаил Илларионович ответил сдержанно, поблагодарил за внимание. После чего выразил соболезнования по поводу кончины младшего брата Марии Федоровны – вюртембергского принца Фридриха, умершего прошлым летом в Галаце. Павел кивнул, задумчиво:

– А ведь Потемкин пережил его всего на пару месяцев… Был на отпевании. И вот что странно, Михаил Ларионович: вышел из церкви, а вместо кареты ему подали погребальную колесницу – ту самую, на которой Фридриха везли. Представьте себе! Потемкин в ужасе отшатнулся… А ведь он верил в эти знаки. Верил крепко, как старуха в иконы.

– Потемкина любили в армии. Признаться, вот мы с моим адъютантом Григорием, – кивнул мне в конец стола, – тоже были его почитателями. И Суворов уважал Светлейшего. Жаль, рано покинул нас. Но интриги, здесь за столом, я полагаю неуместны. Сейчас вместо Потемкина Платон Зубов всем заправляет во дворце вашей матушки.

Павел нахмурился:

– Не иначе как знамение свыше сгубило Светлейшего.

Он и вправду был падок на странности. Слова «знамение», «предостережение», «рок» звучали в его речи чаще, чем полагается мужчине в генеральском мундире. Переводя тему, наследник с увлечением заговорил о воинских смотрах, жалел, что Кутузов прибыл слишком поздно – не успел на вахтпарад. А потом – как водится – перешел к Фридриху Второму, своему кумиру.

– Вам повезло, Михаил Ларионович. Вы видели этого орла! – повторил он вчерашний восторг. Глаза великого князя блестели. Поднял бокал. Бросил взгляд в сторону Аракчеева. Тот орудовал ложкой, шумно сопел, вгрызаясь зубами в запеченную баранью ногу. Неряшливо вытирал жирные руки о подол камзола.

Мне было забавно видеть такого мужлана, неспособного прилично вести себя за столом, который вскоре станет могущественным фаворитом. С дальнего края стола, где разместили нас с низшими по рангу офицерами, мне были видны его глаза. Их впоследствии назовут «аракчеевскими». А время – «аракчеевщиной», почти как «бироновщиной» при Анне Иоановне.

– Сам Фридрих вас принимал? – между тем донимал вопросами Павел.

Кутузов вспомнил прием прусского короля. Шляпа в одной руке, костыль – в другой. Синий мундир засыпан нюхательным табаком. Голова наклонена, будто не у орла, а у вороны. И все же – повелитель! Считай, половина Европы стояла у него на коленях.

– Был удостоен, ваше высочество, – отозвался сухо Михаил Илларионович. Любовь Павла Петровича к покойному прусскому монарху казалась ему юношеской, почти школьной. Когда наследник принялся расхваливать линейную тактику пруссаков, он только кивал, а про себя, очевидно, думал: «Отстали вы, батенька, от жизни… Много ли толку с этих строевых фокусов?»

Вскоре Павел пригласил нас в танцевальную залу. Она была обставлена крайне скудно: ни золота, ни серебра. Белый саксонский фарфор, вазы без каких-либо растений. Никаких каламбуров, шуточек и прочих матушкинских изысков. Все чинно, все по уставу. Даже люстры с портьерами казались здесь неуместными, будто появились случайно. Все отдавало муштрой. Мне показалось, что бальная зала никогда не видела танцев.

После застолья Мария Федоровна расспрашивала о дочерях Кутузова с материнской основательностью – с таким же видом она, вероятно, проверяла бы куриный насест. Павел же завел разговор о Турции – напомнил о назначении. Помимо знакомых лиц – Бенкендорфа, Плещеева, фрейлин Нелидовой и Аксаковой – присутствовал кто-то новый: молодой капитан с большими ушами, в обтянутом сюртуке.

Павел лично провел моего хозяина в библиотеку. Я последовал за ними в числе дворовой свиты. Сорок тысяч томов, купленных у барона Корфа, стояли стена к стене в зале с колоннами. Павел удобно устроился в кресле, закурил, перебирая темы, как карты.

– Репнин, бывший послом в Турции, рассказывал: у них, турок, книг почти нет. Думают, будто книга – лишь напоминание о человеческой глупости. Читают один Кора́н, – усмехнулся он.

– Да у них, ваше высочество, и грамотного-то не сыщешь днем с огнем, – заметил Кутузов.

На несколько секунд оба замолчали. Затянулись. Сидели только они и великосветские дамы, которым было разрешено присутствовать на этом прощальном обеде в честь генерала-поручика Кутузова, будущего посла от Российской Империи. Даже Бенкендорф предпочитал стоять за спинкой кресла, чего уж говорить об остальных офицерах. Аракчеев, так тот и подавно еще не имел той силы, которая только сейчас начинала набирать свои обороты. Я стоял в числе ординарцев. Иван Ильич мило беседовал в стороне с двумя дамами. Матвея Ивановича Платова окружили генералы из свиты будущего государя. Каждому было интересно знать мнение ближайшего сподвижника Кутузова, который присутствовал еще при взятии Измаила.

– Михаил Ларионович, – неожиданно заговорил Павел, – а со мной ведь тоже однажды случилось… хм… таинственное происшествие. Рассказать?

– Слушаю вас, ваше высочество.

– Было это года три назад, весной. Сидели мы как-то допоздна с Куракиным. Говорили о странностях, о неведомом. И вдруг – голова как налитая стала. Я говорю: «Пойдем прогуляемся, князь. Инкогнито. Чтобы никто не узнал». Вышли. Ночь лунная, тени глубокие. Я посередине, слева лакей, за мной Куракин, потом еще один слуга. И вдруг вижу: в нише дома стоит человек. Высокий, в плаще. Шляпа надвинута. Рядом пошел. Думаю: гвардеец. Шаг-то тяжелый, чеканистый. И вдруг – будто левый бок холодеет. Спрашиваю Куракина: «Кто это идет слева?» А он мне: «Слева – стена, ваше высочество!» Я руку протягиваю – и точно: стена. Холодная. А человек рядом.

Павел затянулся, сбивчиво продолжил:

– И вдруг он говорит. Сквозь плащ. Голос глухой, будто снизу: «Если хочешь умереть спокойно – живи, как следует». На площади у Сената он приподнял шляпу. И я увидел – это был Петр Великий. Мой прадед! Потом исчез. А я увидел его снова – когда матушка поставила памятник…

Павел замолчал. Вглядывался в огонь.

– Ну, что скажете, Михаил Ларионович?

Кутузов чуть заметно улыбнулся:

– Меньше табаку, ваше высочество. Голове будет полезней.

Павел рассмеялся, но в его взгляде промелькнуло: а ведь не поверил…

Кутузов, видимо, вспомнил, как Порошин, бывший воспитатель наследника, жаловался на впечатлительность юного Павла. Та самая впечатлительность теперь носила мундир и готовилась стать государем.