Текст книги "Высота круга"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Утром ни свет ни заря он снова был у ней. Он ведь еще до того обещал проводить ее в аэропорт. Поэтому и уходить на ночь глядя не было смысла. По крайней мере, в мужском понимании. В женском же, вероятно, был.

Надя встретила его иной, чем всегда. Под глазами у нее залегли лиловато-перламутровые тени. И весь вид ее выражал незнакомую усталость.

Впустив его, она побежала в комнату. Рощин вошел следом. Надя спешно доглаживала простыню. Вчерашнюю. Выстиранную и наспех высушенную. Молчаливую свидетельницу их грехопадения.

Да, нечто новое родилось между ними. Подошла пора ехать. Надя скинула халат. Ничуть не стесняясь Рощина. И совершенно спокойно принялась подбирать одежду.

Не спеша доставала замысловатое белье. Ходила по комнате в одних трусиках. Как будто его тут и не было. Бесстрастно покачивались ее груди. Рощин зачарованно следил за мельканием ее голого тела. Волнами впитывал ее запах. Тот же, что был ночью. Уже знакомый. И опять чувствовал желание. Он не выдержал. Кинулся на нее. Когда она, сведя руки за спиной, спокойно застегивала лифчик. Повалил ее на постель. Принялся тискать. Жадно целовать ненароком пойманную грудь. Но Надя непреклонно высвободилась. Она как-то очень хорошо умела это делать. И категорически отвергла домогательства. Заявила, что после первого раза у нее должно все зажить. Так что это откладывается до приезда.

Всю дорогу Рощина грызла запоздалая досада. Стоило, конечно, отважиться раньше. Чтоб успело "все зажить". И перед разлукой можно было насытиться по-настоящему. Он вдруг почувствовал себя мужчиной. И быстро вошел в неизведанное состояние.

А в аэропорту совершенно нечаянно случился серьезный разговор. И они приняли решение об осенней свадьбе.

Дальше все следовало по плану. Как, впрочем, и должно быть у приличных людей. Практически безболезненное согласие родительских сторон. И свадьба в конце ноября. И семейная жизнь. Надины родители быстро устроили им разъезд.

Рощин дух не успел перевести. Как получил статус счастливого мужчины. Вдвоем с желанной женщиной в отдельной квартире. Пусть у черта на рогах. В Сосновой поляне. Но – вдвоем. И в отдельной.

Однако счастье вышло каким-то не таким. Ненастоящим, что ли. Потому что почти сразу началась тряска. Ни с того ни с сего. Возникли проблемы, от которых и не думалось заранее.

Начав жить, они с первых дней сознавали необходимость нормально доучиться. Каждому в своей области. Поэтому тщательно предохранялись. Тем не менее Надя забеременела. Как это получилось, он не знал. Более того. Он не знал он и про саму беременность. Пока Надя не сказала, что ей требуется обследование в больнице для женщин. А вернувшись, спокойно все сообщила. Оказывается, она была беременной. И ходила делать аборт.

Она решила все сама. Даже не посоветовавшись с ним. Впрочем, если не лукавить сейчас… Обрадовался ли бы он сам ребенку? Именно тогда? В годы бурного решающего рывка навстречу будущему?..

Надя, по крайней мере, не обрадовалась. Хоть и была женщиной. Она ведь твердо решила стать выдающейся скрипачкой. А годы, выпавшие из-за ребенка, отбросили бы ее назад. И кто знает, не навсегда ли.

И она решила. И все сделала сама. Поставив Рощина перед фактом. Впрочем, он не был особо озадачен. Тогда все казалось простым. Избавление от ненужного ребенка – как выключенный свет. Который в любой момент можно будет включить снова. Когда понадобится.

Через некоторое время снова начались проблемы.

Консерваторские занятия у Нади нарастали. Причем не просто так. А по экспоненте. Самой быстро поднимающейся кривой. И то же самое происходило у Рощина с кандидатской диссертацией. Перед ним возникла перспектива распределиться после аспирантуры в академический институт. Туда, где можно без оглядки заниматься именно любимой наукой. И больше ничем.

И тут проявилась тривиальная истина. Двоим одновременно карьеры не сделать. Кто-то должен отступиться. Или хотя бы переждать.

Этот вопрос был серьезным. Для обоих. Поскольку оба мечтали о многом. Выход из проблемы обсуждали вместе. И Надя покинула свою консерваторию.

Тогда Рощин не придал значения странному факту. Некоторой рассогласованности версий. Год назад Надя отказалась от ребенка в угоду будущему. А сейчас практически спокойно сдалась.

Правда, тогда все звучало бесспорно. И решили по обоюдному согласию. Ведь что казалось более реальным? Почти готовая кандидатская? Сулившая сама по себе неплохой оклад старшего научного сотрудника? Или эфемерная профессия скрипачки?

Старшего научного… – Рощин усмехнулся. – Каким простым казалось все в те годы… На пороге священного круга авгуров. Какие рисовались быстрые перспективы… И как непросто выходит на деле.

Но почему все-таки Надя бросила консерваторию так легко? Махнула на скрипичные мечты и устроилась преподавательницей в музыкальную школу. Быть может, за тот год она оценила себя трезво? И поняла наконец, что великой скрипачки из нее не выйдет? Но не имела мужества признать этот факт. Тем более, что консерваторию бросила будто бы не сама. А из-за мужа. О чем потом постоянно его попрекала…

Так или иначе, выбор был сделан.

Однако через некоторое время их ждал новый удар. Рощинская тема вспыхнула и отгорела. Как бумага на ветру. Она сулила бесконечное углубление. А на поверку оказалась исчерпанной. И даже кандидатскую из нее сделать было трудно.

Конечно, при желании выжать диссертацию он бы сумел. А потом всю жизнь подгребать жалкие остатки. Выдавливая из себя публикации по мелким задачам. Но Рощин не относился к искателям легких путей. Он был математиком. И такая судьба ему не улыбалась. Даже во сне. Он отказался от прежней задачи. Хотя пришлось все начинать фактически с нуля. Вечно генерирующий идеи Емельянов наметил новое направление. При удачной постановке это был шанс. Активно разработанное, оно лет через пять могло вывести на докторскую. Причем на такую, которая была бы не вершиной. А лишь ступенью. Одной из многих. Поднимающихся все выше и выше. Практически в бесконечную высоту.

Рощин вгрызся в эту тему. Зубами и когтями. Его не страшило предстоящее. Не пугал повторный путь восхождения. С самого начала. От покрытого зарослями подножия. До манящей и далекой вершины. Хотя времени оставалось в обрез.

Тем более, что по просьбе Емельянова в дело вник сам Старик. Который был необыкновенно осведомлен обо всем. Что творилось в ученом мире. Вникнув, он сказал, что к этой теме давно подкапывается один ученый швед. Но тот отстал на пару лет. Прибавив скорость, можно сделать диссертацию. И успеть защититься. Закрепить приоритет. Прежде, чем швед опубликует свои труды. Если же позволить ему выскочить вперед, то это конец. Придется опять искать что-то новое.

И Рощин пошел в настоящую атаку. Он почти не спал и мало ел. Занимался круглыми сутками. Днем сидел в библиотеках. Перерывал тонны литературы в поисках подвохов. Которые могли возникнуть и не только со стороны шведа. Ночью писал свое.

Именно в тот год Рощин очень отдалился от Нади. Очень. Если не сказать "совсем". Ему просто не хватало эмоциональных сил. На лихорадочное изготовление диссертации и на общение с женой. Как она жила, чем интересовалась… Все это текло мимо него.

Старания не прошли даром. Лысый швед остался позади. Очень далеко позади. Настолько, что свою кандидатскую Рощин тут же продолжил как докторскую.

Теперь он снова мог обращать внимание на жену. И вдруг увидел, что она разительно изменилась. Стала плаксивой и нервной. Вздорила со всеми и по любому поводу. Даже из музыкальной школы ей пришлось уйти. Рощин не вникал особо. Но, кажется, она переругалась с директрисой. И теперь работала учительницей пения в простой микрорайонке.

А потом… Еще через год или полтора… Надя пошла по врачам. Просто так, для справки на работе. И вернулась вся в рыданиях. У нее нашли какие-то внутренние заращения. Что-то непонятное, женское. От чего нельзя иметь детей.

И вот тут Рощин почувствовал отчаяние. Странно, конечно. Вроде бы совсем недавно его не тронуло известие об аборте. Но сейчас все изменилось. Он занял прочное положение. Некоторую высоту. Пусть временную, но свою. И не боялся, что кто-то его опередит. Он вошел в период, когда можно немного пожить спокойно. И обзавестись наследником. Момент был подходящим. Но оказалось, что подходящего момента не будет больше никогда.

Рощин вздохнул. Потянулся взглядом через проход. Туда, где на руках дремлющей женщины спал мальчишка с ушастым зайцем.

Вот тогда-то и начала в нем копиться злость на Надю. Не на нее саму даже. На сам факт того, что они оказались мужем и женой. Так называемой семьей. В которой от семьи ничего не осталось. Потому что между собой они уже давно не были дружны. Жили рядом двое чужих людей. Каждый со своими проблемами. По инерции, что ли.

Ошибка. Это была ошибка, – подумал Рощин, глядя на заячьи уши. – За которую уже не расплатиться.

Это ошибка? Надина ошибка? Или… Ошибка другое. Причина еще более глубока?..

Стоило лишь задуматься о том. И в памяти ожил эпизод. Случайный в общем-то. Но тщательно скрываемый им от самого себя.

Четыре года назад. Летняя школа по теории чисел на Кавказе. В Краснодарском крае. Среди настоящих гор. Рощин вошел в Петербургскую делегацию. Они жили в маленьких домиках. Которые были расставлены там и сям. Словно альпийская деревня. На склонах горных полян. Где цвели какие-то незнакомые цветы.

Место было замечательным. А участие стоило дешево: все-таки то было даже не СНГ, а Россия! И народу съехалась тьма. Из разных городов.

Среди прочих была одна аспирантка. В общем, уже не очень молодая. Лет тридцати с лишним. Кажется, из Новосибирска. По имени Марина. Разведенная, как объявила в первый же вечер знакомств.

Семинары пенились ключом. Было много интересных тем. А каждое вечернее заседание заканчивалось хорошим ужином. Где закуску запивали отнюдь не минеральной водой.

И эта самая Марина… Чтоб ее разорвало!

Может быть, она была умна. Или красива. Рощин этого не помнил. Как не запомнил, вероятно, и никто из участников. Умом ее никто не интересовался. Красоту заметить не успевал. Поскольку она подавляла всех своим бюстом.

Причем грудь Маринина не поражала особым размером. Она просто торчала вперед. Очень вызывающе. И одновременно призывно. На это невозможно было не обратить внимания. Тем более, что Марина одевалась соответствующе. Так, чтоб еще больше все подчеркнуть. Носила какое-то белое одеяние. Вечно норовящее спасть с ее плеч. Но не спадавшее совсем. А только каждую минуту менявшее степень ее обнаженности. То оба плеча вдруг оказывались глубоко оголенными. Казалось, одежда держится, лишь случайно зацепившись за грудь. В следующий момент Марина была с одной стороны прикрыта полностью. Зато с другой рука становилась голой до самого локтя. Но никогда не было видно никаких бретелек. Казалось, что грудь ее, тверда как таран. И держится прямо сама по себе. Без всякого бюстгальтера.

Это вызывало невольный интерес. Тем более, что остальные аспирантки были какими-то плоскими. Как и полагается лицам женского пола, отдавшихся математике. Про которых мудрый и едкий Старик утверждал: "Женщина-математик – и не женщина, и не математик".

На Марину смотрели все. И во время ее короткого доклада. И особенно – после. По вечерам, когда все расслаблялись. И наступала пора отдыха и развлечений.

Рощин не был ловеласом. Он даже Наде ни разу в жизни не изменил. Ему не требовалась любовница. Его вообще мало интересовали женщины. Поскольку единственной возлюбленной была математика.

Но не посмотреть на Марину он все-таки не смог. И глаза тоже отвел не сразу. Она это заметила. Она, конечно, замечала все мужские взгляды. Но почему-то выделила именно его. Из десятка других. Гораздо более падких мужчин.

И с первого ужина сидела рядом с ним. Рощин изо всех сил сопротивлялся. Но вблизи еще мощнее действовало очарование Марининой белой одежды. И загадка ее выпяченной груди.

Потом-то он все узнал.

Не было никакого таинственного одеяния. Была простая белая мужская футболка. Огромного размера. С огромной растянутой горловиной. Без всякого вмешательства свободно сползавшей с места на место. То к левому, то к правому ее плечу.

И грудь ничего не таила. Марина носила самый обычный бюстгальтер. Просто лямки не надевала на плечи. А оставляла болтаться по бокам. Широкая футболка их скрывала. Равно как и застежку на спине между лопаток.

Уловки оказались хитрыми. Хотя и достаточно примитивными.

Но все это Рощин узнал позже. Когда клюнул на действительно своеобразную приманку. И тут же попался.

Крючок он почувствовал сразу. Какое-то время пытался сорваться. Держался подальше от Марины. Где это представлялось возможным. Они ведь были приписаны к разным секциям. Не бродил в свободные часы по горным тропинкам. Сидел тихо в своем домике и читал уже вышедший сборник тезисов. Так была меньше опасность случайно на нее наткнуться. Но за ужином она неизменно была рядом. Разговаривала со всеми сразу. Но Рощин отчего-то знал, что целью является именно он.

Окончательно он пропал на танцах. Которые решили устроить однажды после ужина. Ничего странного тут не таилось. Ведь основная масса участников оказалась примерно Рощинского возраста. Или даже моложе. И в танцах под магнитофон не было ничего плохого. Впрочем, цель устроителей наверняка была не столь невинной. Не исключено, что многим, вырвавшимся на свободу, хотелось получить здесь от жизни все. Ну пусть не все. Но нечто большее простой болтовни на семинарах. И только он до последнего момента этого не понимал. Засушенный сапог… Не видящий ничего кроме своей алгебры.

Танцевать Рощин в общем-то не умел. Быстрых танцев просто не понимал. А медленные забыл, когда танцевал. Наверное, еще в студенческие времена. На совершенно безобидных вечерах. Помнил только, что надо топтаться под музыку. И не наступать на ногу партнерше.

Первый же танец был с Мариной. И Рощину это уже не казалось странным. Он шел с ней на пятачок травянистого луга. Где устроили танцплощадку. И чувствовал, что вот сейчас точно пропадет… Он сделал, как было принято в студенческие времена. Одну руку подал ей. Вторую положил на талию. Оставаясь от нее на расстоянии сантиметров десяти. Но уже через несколько секунд Марина крепко обнимала его за шею. Притиснувшись всем своим телом. От загадочной груди до невидимых колен. А его руки как-то сами собой переместились. И лежали обе на ней. Причем не на талии, а гораздо ниже. На том месте, откуда сокурсницы молниеносно стряхивали нахалов. Марина же его поощряла. И сама прижималась все теснее. Грудь ее совершенно расплющилась. Растеклась по Рощинской груди. Он старался хранить стойкость. Но обреченно понял, что мужская его суть ему неподвластна. И уже давно полна желанием. И хочет обладать этой чертовой Мариной. Он попытался управлять своим телом. Не прерывая танца, отстранился от нее нижней половиной. Чтоб она не заметила его состояния. Ему почему-то это казалось стыдным. Но Марина сразу все поняла. И не дала уйти. Напротив, притиснулась еще плотнее. И как-то по-особому охватила его бедрами. Так что ее выпуклый мягкий живот прижался как раз к тому месту. Которое Рощин хотел спрятать. И она совершенно бесстыдно терлась о его твердую плоть. Ему казалось, будто он уже проник в нее сквозь одежду. Они словно занималась сексом. Прямо в танце. На ходу. На глазах у всех.

Рощин понял – это все. Сопротивление бесполезно.

Он вздохнул, с трудом вырывая себя из тех воспоминаний. Выглянул наружу. Там не было ничего особенного. Кроме ночной черноты. Да куска крыла. Мерно освещаемого пульсирующим розовым огнем.

Так бывало всегда. Он тщательно прятал от себя эти воспоминания. Однако стоило только сдаться и начать… Как в памяти одна за другой прорезались мельчайшие детали. Подробности. Запахи. Звуки.

Они вышли из круга танцующих. Марина крепко держала его руку. И куда-то вела. Рощин уже знал – куда. Он понимал, что не должен сдаваться.

И пытался перебить мысли о Марине. Думал о том, что он женатый человек. Что не ищет случайных связей. Что приехал сюда не развлекаться, а заниматься наукой. Что должен вспомнить о Наде. Он пытался. Надеясь, что воспоминание о жене его отрезвит. Выбьет из ненормального состояния. Погасит желание. И позволит вырваться от Марины.

И он думал об этом. Но обрывки правильных мыслей летели в голове, не задерживаясь. Потому что на самом деле его занимало другое. Как проскочить незаметно мимо всех. Чтобы никто не привязался с разговорами. Не потащил играть в теннис. Не оттянул еще на минуту все. Что должно было случиться как можно скорее…

Домик Марины стоял на отшибе. Она жила одна, без соседки. Видимо, у нее имелся опыт в подобных делах. Но Рощин не размышлял.

Они целовались с неожиданной жадностью. И мешали друг другу в узкой тесноте. Им никак не удавалось раздеться. Наконец с трудом разъединились. Судорожно и одновременно избавились от одежд.

Рощин наконец увидел Маринину грудь. Она совершенно не оправдала ожиданий.

Впрочем, как он мог утверждать такое? Ведь Рощин не знал ни одной женщины, кроме Нади. И обнаженной ни одну не видел. Надя имела белую кожу. Гладкую и почти шелковистую. Груди ее сохраняли девичью упругость. Смотрели прямо. И тоже были белыми и гладкими. А кожа на них казалась вовсе прозрачной. Сквозь нее просвечивали синеватые жилки сосудов. Которые шли откуда-то из подмышек. И осторожно сплетались вокруг сосков. Которые лишь слегка розовели. Нежно и мягко. Едва выделяясь на груди. Рощина не интересовали другие женщины. Но он имел подсознательное представление. Считал, что все женские тела выглядят примерно как Надино…

Марина оказалась совсем иной. Облик ее не мог назваться девичьим. Лишенный поддержки бюст сразу обвис. И вообще не представлял ничего сверхъестественного. Обещанного наперед. Груди Марины были не маленькими. Но и не большими. Наверное, самыми обыкновенными. Усредненными для общего женского типа. И казались не очень свежими. С темными, грубыми сосками. С неровной кожей. Покрытой мелкими пятнышками, морщинками и растяжками. Впрочем все ее тело не было ни белым, ни юным. Живот оказался не просто выпуклым. А даже слегка отвисшим. На нем собрались жировые складки. В самом низу над черным треугольником волос виднелся шрам от какой-то операции. Бедра выглядели чересчур широкими, непомерно расходясь в обе стороны. Колени торчали как-то сухо и остро. А сами ноги казались тонкими, почти худыми.

Всего этого было незаметно. Пока Марина оставалась в одежде. Но теперь…

Рощин глядел на нее. С внезапной для себя жадностью. Рассматривал вторую из увиденных голых женщин. И чувствовал разочарование. Спеша сюда, он надеялся найти привычное. Гладкое, белое, упругое юное тело. Перед ним же предстало нечто незнакомое. Не юное, не очень гладкое. А даже вовсе кое-где обвисшее. И скорее желтоватое, нежели белое. Почти потерявшее внешнюю привлекательность. И даже чем-то слегка отталкивающее. Тело абсолютно чужой. Совершенно посторонней. И в общем-то, не нужной ему женщины. Чей вид, вероятно, вполне соответствовал реальному возрасту. Который Марина упорно скрывала.

Но отступать он не собирался. Желание его приостыло. Но еще не пропало совсем.

Ведь тело все-таки было. И оно было раздето для него. Желтовато светилось в занавешенном полумраке. Темнея ровным треугольником волос. К которому он только что прижимался сквозь одежду. И если не смотреть… Если закрыть глаза… И вспомнить ощущения. Переполнявшие его во время танца. Всего несколько минут назад. То. То, пожалуй…

Он потянулся к ней. Хотя почти боялся ее. Шагнул. Приблизился. И… И потрогал зачем-то ее груди. Разочаровавшие. Не юные и не глядящие вперед. Висящие тяжеловато. И наверняка даже не упругие. Но едва он взял их в ладони…Едва ощутил твердое прикосновение сосков где-то между пальцами… Как…

Его словно ударил разряд. Ничего подобного он никогда не испытывал. Держать груди Марины было все равно что схватиться за оголенные провода. Рощин едва не потерял сознания. Перед ним была женщина. О существовании каких он не подозревал.

Ночь пролетела как одна минута. Первые секунды он чувствовал налет стыдливой неловкости. Ведь искушенная Марина сразу принялась выделывать бог знает что. А он, оказывается, не знал и десятой доли. Простого и невероятно сложного. Что могут совершать друг с другом мужчина и женщина. Рощин плохо ориентировался в происходящем. Они перемещались в постели, словно в невесомости. Они доходили до совершенно немыслимой степени взаимного обладания. Задыхались от чрезмерного наслаждения друг другом. А Марина находила все новые и новые приемы. И каждый оказывался еще более захватывающим. Он уже не знал, где было его тело, а где ее. Губы их блуждали сами по себе. То сливаясь в жадных, незнакомых доселе поцелуях. А то припадая к таким местам, которые казались предназначенными для совсем иных целей.

Он вообще не подозревал о таком чудовищном разнообразии. О способах, которыми можно получать удовольствие от секса. О том, что для этого пригодны не только конкретные органы. А практически все. Губы. Язык. Пальцы. Груди. Каждая по отдельности. Или тесно сдвинутые вместе. Соски. Пупок. Сам живот. И даже складки на нем. Даже складка между ягодиц. И сами ягодицы. Колени. И подколенные ямочки. И подмышки. И разные другие части тела. Которые прежде даже не приходили на ум. Марина играла на нем. Как виртуозный программист на хорошей клавиатуре. У которого пальцы мелькают неразличимо быстро. Так, что за ними не уследить. А можно лишь наблюдать молниеносную смену окон на мониторе… И ему самому ничего не оставалось. Нужно было лишь расслабиться и подчиниться цели. Доставить удовольствие партнеру. И стократно получить его самому.

Несколько раз Рощин доходил до точки. По привычке молча. Содрогался, отдавая Марине свое. И отваливался на простыню. Совершенно изнеможенный. Она давала ему отдохнуть. А потом все как-то само собой начиналось сначала. Руки ее осторожно скользили по его телу. Влажные и горячие губы вдруг оказывались в необходимом месте. Марина не принуждала его. Она лишь ласкала. Мягко, но настойчиво. Помогая себе пальцами. И упругим, дразнящим кончиком языка. Этот язык, как молния, остро касался таких его частей… На которые Надя не любила даже смотреть. И с каждой секундой ласки оказывали действие. Рощин не имел в прошлом подобной практики. Но через несколько минут был снова готов. И все повторялось вновь…

Утром он выполз от нее еле живой. Тихо проскользнул в свой домик. Постарался привести себя в порядок. И успеть к общему завтраку. Ему было стыдно вспоминать. И в то же время хотелось все повторить. Тем более, что школа заканчивалась лишь через несколько дней. Вечером он опять сидел рядом с Мариной. Она ничем не выдавала происшедшего. Лишь после ужина взглянула вопросительно. Он кивнул. И все повторилось. Вернее, продолжилось.

Рощин клял свою податливость. Упрекал за измену жене. За то, что оказался на поверку простым бабником. Но тем не менее все оставшиеся ночи провел с Мариной.

И какие это были ночи…

В первую он был ошарашен. Теперь ему казался смешным свой испуг при виде ее неюного тела. Он уже понимал, что внешний вид не стоит ничего. Важна лишь внутренняя суть. Точнее, обоюдное желание. Помноженное на опыт. Который быстро приходит во время игры.

Он научился ласкать Марину. Доставляя ей именно то удовольствие, какого ей хотелось. И самому не оставаться внакладе. Получать наслаждение от простой игры с ее телом. Даже выбирать позу, в которой хотелось ею обладать. Марина была согласна на все. Она казалась сексуальным автоматом. Она не знала усталости. Если бы не семинары, они не вылезали бы из постели вообще. Привыкнув к ней, он научился правильно расходовать энергию. Иногда даже стал засыпать рядом с ней после особенно бурной схватки. Спала Марина или нет – он не знал. Только временами чувствовал сквозь сон, как его тело ласкают ее губы. Умело и быстро порождая новое желание. Которое нарастало лавиной. Не вырывая полностью из сна. Марине удавалось возбуждать его с особой виртуозностью. И так, в полусне, она осторожно доводила его до высшей точки. Одними лишь губами. Пройдя пик и почувствовав завершение, он вроде бы продолжал спать. И потом мог думать, что все лишь приснилось. Если бы через несколько секунд… В таком же полусне… Не чувствовал, как Марина целует его влажными губами. Пахнущими остро и характерно. И как в него осторожно проникает ее горячий язык. И во рту появляется теплый и горьковатый вкус. Очень знакомый. Хотя до сих пор и не изведанный им. Это казалось извращением. Возможно, им оно и было. Но ночью все принималось вполне естественным. Марина впадала от такого способа в какой-то особенный экстаз.

И никогда, никогда в жизни. Никогда Рощин не только не испытывал. Даже не подозревал, что можно испытать такое. С одной лишь единственной женщиной…

Для него, взрослого и давно уже женатого мужчины это было странно. Словно второе открытие женщины. Страшноватое, но сладчайшее безумие. Подобное экскурсии подростка в мир настоящего секса. Куда его, дрожащего, шутки ради сводила сорокалетняя подруга матери.

И, кроме того… Рощин прежде даже не представлял, что занятия сексом…Так приятны. И так важны для него. Вроде бы расходующего всю свою энергию исключительно на напряжение ума.

Когда школа закончилась, Рощин уехал. Очень тихо. Не обменявшись с Мариной координатами. Даже не простившись с нею по-настоящему. Он подсознательно боялся привязаться к ней в мыслях. И потом дома вместо науки думать о командировке в Новосибирск.

Дорогой он как-то отрезвел. Марина отдалялось. Уже не грело предвкушение очередной ночи. Кроме того, он был измочален неделей непрерывного секса. И в таком состоянии снова ощутил стыд. Перед Надей. И перед самим собой. Потому что время, проведенное с Мариной теперь казалось скотством. Ведь там не имелось намека на чувства. На какую-то человеческую нежность. Кипела лишь оголенная животная страсть. Стремление двух половых органов занять биологически предписанную позицию…

Вспомнились неэстетичные моменты их встреч. Которых он прежде не замечал. Влажные, некрасиво слипшиеся волосы на потных Марининых бедрах. Тяжелый запах ее разгоряченного тела. Насмешливые хлопки воздуха между их сливающимися и разъединяющимися телами. Когда обхватив ее снизу, Рощин упорно торопился к пределу. Белая пена, появлявшаяся в углах ее рта в моменты наивысшего возбуждения. Или еще совершенно ужасное зрелище. Когда Марина раскорячивалась и склонялась над ним. И буквально всосав в себя его плоть, ожесточенно работала языком. При этом, запихивала свободную руку себе между ног. И доводила сама себя до экстаза быстрее, чем успевал он… И вершина всего. Ее любимые ночные забавы. Возбуждение его, спящего. Односторонний половой акт во сне. И под конец непременное угощение изо рта в рот. Вот это вообще казалось отвратительным до тошноты. Сейчас Рощин удивлялся, как его тогда ни разу не вырвало.

Рощин пытался приложить все это к своей обычной жизни. Представить Надю на месте Марины. Хоть на секунду. Этого не удавалось даже в самых безобидных вариантах… Ему было стыдно и противно. Хотелось поскорее забыть эту женщину. Стереть все, что было между ними. И ее саму вычеркнуть из памяти.

Но потом… Потом сам собой пришел третий уровень восприятия. Острота сгладилась. События словно подернулись туманом. Гадость разнузданности не то чтобы забылась. Просто вдруг перестала казаться таковой. Виделась лишь чудесным разнообразием. И все это прошлое превратилось в тайный клад. Кляня себя и стыдясь, Рощин время от времени прогонял в памяти те ночи. Мучительно переживая и растягивая каждую минуту. Которую был с Мариной. Это была бездна. Отрыв. Полет над ужасной. Но неимоверно сладкой пустотой. Внезапный и случайный дар обстоятельств.

А Надя… Надя ничего не заметила. В их отношениях ничего не изменилось. Внешне.

Однако сам Рощин сделался иным. И его невольно потянуло к сравнениями. Надя всегда оставалась холодноватой в постели. И никогда не отдавалась ему по-настоящему. Не раскрывалась перед ним до дна. Да и его, по правде сказать, не слишком желала. Теперь это стало ему совершенно очевидным.

Раньше он не замечал этого. Поскольку не знал, как может быть иначе. А теперь вдруг ощутил, что в жизни чего-то не хватает. Он вновь и вновь прокручивал в мечтах стыдливые подробности Марининого мастерства. И было ясно, что Надя проигрывает безнадежно. Хотя до встречи с Мариной все казалось нормальным.

Ему снова хотелось испытать хоть часть тех головокружительных трюков. Но он знал, с Надей этого не будет. Что ее не склонить к такому. Ничем. Ни намеками, ни прямыми просьбами. Потому что она совершенно другая. Воспитана по-другому. И жизнь воспринимает иначе. И в желаниях Рощина разнообразить отношения не увидит только распущенность.

Наверное, в тот момент имелся разумный выход. Ему нужно было найти любовницу. Отыскать женщину с темпераментом вроде Марининого. И насыщаться с нею. Давать выход своей неожиданной сексуальной энергии. Но… Но с Мариной все вышло просто и само собой. Как не могло быть повторено здесь. По разным причинам. Сейчас Надя была рядом с ним. И встречаться с женщиной на стороне означало изменять ей. Причем уже не под натиском обстоятельств, а вполне целенаправленно. Обманывать ее. Лгать, покрывая несуществующими делами встречи в чужой постели… Рощин этого не желал принципиально. Это было бы совсем уж грязно и по-скотски. Он вообще с детства не любил и не умел врать. Кроме того, поиск женщины и поддержание отношений требовало бы от него усилий. Самостоятельных усилий. Собственной энергии. Которую он не хотел тратить ни на что, кроме математики.

И тогда Рощин нашел другой выход. Он продолжал заниматься сексом с уже почти безразличной ему Надей. Но представлял, будто на самом деле ласкает Марину. Это помогало. Но казалось страшным. Потому что означало распад реальных отношений.

Вот тут-то и спрятана главная ошибка, – вырвав себя из воспоминаний, с неожиданной ясностью подытожил он. – Женитьба на Наде без познания женщин. Она была первой. И единственной. Я не знал ни одной другой. Не представлял, как может. И как должно быть с иными женщинами. Оказался во власти единственной ночи. Впрочем, по сути не во мне дело. И не в Наде.

Виновата система взглядов, в которых их воспитали. Состоявшая из чудовищной смести христианских и коммунистических догм. Одинаково проповедовавших бесполый аскетизм. Где считалось аморальным встречаться с женщиной просто для удовольствия. Где жениться требовалось обязательно на девушке. Секса в России не было. Но даже несуществующий, он был возможным лишь в браке. Эта демагогия властвовала с детства. И исказила общечеловеческую реальность. Которая совершенно очевидна теперь в отношении между полами. Конечно, сейчас можно винить систему. Но ведь можно было думать своей головой. И противостоять внушенным догмам…