Текст книги "Снайпер"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Часть четвертая
Священная война

1

Наутро Геннадий явился к Фридману чуть свет. Стояла тишина, даже сваебойная машина еще не работала.

– Ты… Винтовку уже достал, зарядил? – осторожно спросил он.

– Нет еще. Я сделаю это в самый последний момент перед выходом на позицию. Зачем вынимать ее раньше времени? Вдруг явится кто-нибудь неожиданный. Вроде слесаря из ЖЭКа для проверки батарей.

– Разумно мыслишь. И вообще…

– Что – «вообще»? – Фридман пытливо взглянул на друга.

– Скажи мне, Айзик… – пробормотал тот. – Ты… Ты сейчас спокоен?

– Я?

Фридман взглянул на свои сильные длинные пальцы. Они совершенно не дрожали. Точно он собирался играть на скрипке. А не стрелять из снайперской винтовки по живым людям.

– Как ни странно, спокоен, как видишь.

– И ты… Не боишься?

– Не боюсь чего? – уточнил Фридман.

– Того… Что собрался сейчас совершить.

Фридман хотел спокойно ответить, что он уже ничего не боится. Однако напряженный вид друга, его подрагивающие руки – его, Савельева, руки, которым не предстояло делать вообще ничего – насторожил. И он решил говорить правду.

– Как тебе сказать, Гена. Я собрался идти расстреливать людей.

Признаюсь, я никогда не делал этого прежде. И подумай сам – могу ли я внутренне хоть чуть-чуть не бояться? Ведь дело опасное.

– Да нет, я имею в виду не то… что могут засечь, схватить и так далее. Я о другом…

Фридман терпеливо молчал.

– Понимаешь… Все, что ты… мы…

– Я, а не мы. Ты тут абсолютно ни при чем. Ты дал мне винтовку, и твоя миссия завершена.

– Нет, я все равно соучастник…

– Оставим это, Гена. Вчера уже все обговорено до точки.

– Нет, я вот что хочу спросить… Ты бога не боишься, идя на это дело?

– Бога? – саркастически усмехнулся Фридман. – Господь с тобой, какого еще бога? Я полуеврей. Русский бог меня отвергнет, даже если я к нему обращусь. Но я в то же время и полурусский, поэтому о еврейском боге вообще нет речи. Я никто и у меня нет бога. Кроме высшей справедливости, которую я устанавливаю сам. Так что оставим мысли о боге, Гена – его все равно для нас нет…

– Ладно… – подавленно кивнул Савельев. – Но я вообще-то не с рассуждениями. Я с конструктивной мыслью пришел.

– Если с конструктивной, то давай обсудим, – согласился Фридман. – Поскольку нас ждет дело, то водка принципиально исключается, как это ни горестно признать. Кофе?

Савельев кивнул.

Они помолчали, ожидая, пока закипит чайник. Наконец сквозь кухню побежал мирный, вселяющий надежду будоражащий аромат только что заваренного кофе. Фридман неожиданно для себя подумал с легкой тоской – господи, как проста была бы жизнь, если бы все в ней оказалось таким, как есть сейчас, в данный момент: осеннее утро, чашка крепкого кофе, выпитая с другом… А потом… Потом серьезная репетиция перед вечерним концертом в Филармонии, где давали бы что-нибудь замечательное… Вроде фортепьянного концерта Рахманинова…И никакого дома не строил бы проклятый «ИКС», и винтовка «СВТ-40» не ждала бы в тайном пенале лоджии…

Но нет.

Кофе овевал струйкой мирного и безмятежного запаха.

Но в невидимом котловане уже закопошились строители: тонкий слух Фридмана различал вой дизельного пускача. И винтовка в самом деле ждала своего часа. Возможно, она действительно ждала именно этого дела все последние сорок или пятьдесят лет.

– Так вот что я хотел предложить тебе, Айзик. Давай дадим им последний шанс.

– Кому – «им»? – довольно жестко переспросил Фридман.

– Ну… строителям.

– То есть «ИКСу», губернатору, милиции и прочей сволочи?

– Ну, если ты хочешь выразиться…

– Мне кажется, у них и так все шансы. Это у нас шансов нет. Вообще никаких.

– Я не то имел в виду… Клал я на «ИКС» и на губернатора, с прибором на обе стороны. Мне просто самих строителей жалко.

Фридман молчал.

– Которых ты собрался убивать.

– Ну… Все мы люди. Фронтовики признавались, что иногда даже фашистов на войне было жалко. Потому что с виду вроде это был нормальный парень, не сделавший лично тебе ничего плохого. Кроме того, что на нем – форма вражеской армии и его глобальная задача – уничтожить тебя. Или сделать рабом…

– Да, да, да… – Савельев подавленно махнул рукой. – Согласен, согласен… Но может быть, все-таки сделать… Последнюю попытку перед действием.

– Что ты конкретно предлагаешь?

– Собрать собрание в котловане. Прямо сейчас, кого сможем вызовем. И пусть Юра скажет: так и так – я речь напишу! – мы пытались бороться за свои законные права разными законными методами, у нас ничего не вышло. И мы в последний раз предупреждаем, что если нас не послушают, мы не остановимся перед крайними мерами, и так…

– Одна тысяча восемьсот девяносто третье китайское предупреждение, – насмешливо перебил Фридман.

– Что-то вроде того. Но…

– И зачем эта клоунада? Ты что – думаешь, строители передадут начальству эту нашу угрозу. А даже если передадут?… «ИКСовские» боссы затрясутся от страха и на полусогнутых прибегут останавливать стройку?

Савельев промолчал.

– Теперь ты меня послушай.

Бывший журналист кивнул.

– Гена, друг мой… Я тебя понимаю. Я знаю, почему тебе в голову пришла такая мысль. Ты просто подсознательно боишься точки, после которой не будет возврата. Потому что тебе страшно…

– Нет, Айзик…

– Страшно. Знаю, ты не боишься, что задуманное мною дело принесет тебе вред. Ты не боишься, что схваченный, я предам тебя и скажу, кто дал мне винтовку.

– Айзик! Не смей!..

Савельев возмущено поперхнулся и вскочил из-за стола.

– Тихо, Гена. Я просто вскрыл твое подсознание. Которое тебе должно сказать, что я тебя никогда не выдам. Слышишь – никогда. Я вообще не попадусь им. Ты знаешь, у многих членов Варшавского восстания был цианистый калий. И они не боялись ничего. У меня яда нет, но я тоже не боюсь. Мне ли бояться этих негодяев… Так что об этом не думай.

Геннадий промолчал.

– На самом деле тобою движет более глубокое желание. Ты веришь в бога, даже если сам себе не отдаешь в том отчета. И тебе хочется любыми силами оттянуть момент нашего восстания, пусть даже еще на день или на два, а надежде, что какая-то высшая справедливость вступится и необходимость в наших крайних действиях отпадет… Признайся честно – так?

– Поражаюсь тебе, хитрому еврею, – с кривой улыбкой ответил Геннадий. – Ты прочитал мои мысли. Я вместе с тобой ко всему готов. И в то же время какая-то частица моей души, знающая, что нельзя убивать себе подобных, изо всех сил противится и пытается со мной же бороться.

– Так вот что я скажу тебе, брат…

Фридман мягко коснулся плеча друга.

– Первое. Бред о самом последнем предупреждении не произведет на начальство «ИКСа» воздействия, если даже до него дойдет. Второе, гораздо более важное. Юра – простой военный человек. Но он далеко не дурак. Он знает все наши прежние попытки. И если мы подступим к нему с уговорами провести еще одно собрание и устроить нечто с какой-то смутной угрозой, то первым он – пойми, он, а не дебилы строители! – догадается. О чем-то, ему не известном, но задуманном нами. И нам придется делиться с ним планами. Это недопустимо. Он может категорически не согласиться на убийства вплоть до прямолинейной военной решимости заявить о нас в милицию. И вообще нас двое – и это предельный максимум. Трое знающих – проваленная операция.

Савельев нехотя кивнул.

– Послушай дальнейшие мои слова спокойно.

Геннадий положил ладони на стол.

– Кто бы ни хотел присоединиться к нам в нашей преступной затее, лишь мы двое – ты и я – имеем причины стоять до конца и ни в чем не признаваться. Я – потому что легко проверить, что я хранил у себя дома винтовку и снайперскую экипировку. А ты – поскольку теоретически можно проследить путь этой самой винтовки. Любой другой глубоко не замешан и может предать просто от слабых нервов. Так?

– В общем так.

– Но еще важнее третье. Я иду на войну самостоятельно и лично.

Отвечаю за себя сам и никого не подставляю. Если предположить теоретически, что мы уговорили Юру провести собрание и он высказал строителям угрозу, которая, разумеется, будет игнорирована – то после первого выстрела его потащат в милицию. Сопоставив очевидные факты: угрожал, значит знал. Мне хватило видеть, как изуродовали его за невинный пикет с помощью собственной машины. И страшно думать, что сделают с ним, признанным организатором действий, если мы его таковым выставим. Ты со мной согласен?

– Да. Ты очень умен. Я об этом как-то и не подумал.

– Мы не имеем права втягивать кого-то, могущего пострадать в нашу войну. На том стою и с точки не сдвинусь.

– Согласен.

– Тогда приступаем к действиям.

– Хорошо, – согласился Савельев, слегка побледнев. – Сегодня ты будешь стрелять с нашей крыши?

– Да. Как решили, – спокойным голосом ответил Фридман. – Первая попытка практически безопасна и пусть она пройдет с самого удобного места. Твоя задача подогнать машину к третьему подъезду.

– Хорошо. Сейчас я поставлю ее возможно ближе и вернусь к тебе с ключами.

– Знаешь… – Фридман по-детски улыбнулся. – А без ключей нельзя?…

Ты ведь знаешь мою способность к технике. Вдруг я не смогу открыть замок.

– Ладно, – улыбнулся Геннадий. – Я оставлю машину открытой. А сам буду в соседнем дворе. И заберу ее, как только ты закончишь работу… Впрочем, может быть, мне подогнать машину к третьему подъезду уже с винтовкой?

– Излишний риск не нужен. Моя фигура с удочками может кому-то запомниться лишь после выстрелов. До я никому не интересен.

– Ну что ж. Тогда за дело…

Савельев встал и направился к двери.

– Подожди, Гена…

Журналист послушно остановился в проеме. Фридман вынул из кармана домашней куртки небольшой белый, запечатанный конверт.

– Вот, посмотри.

– Что… это? – спросил Савельев.

– Ну… ничего особенного, – ответил скрипач, не давая конверт ему в руки.

– А…

– В общем так. Ключи у тебя есть.

Савельев кивнул; они с самого начала дружбы на всякий случай обменялись ключами от квартир.

– Я кладу этот конверт вот сюда. Смотри…

Фридман открыл кухонный шкафчик, приподнял стопку кастрюль и засунул конверт глубоко под старую, слегка замасленную клеенку, лежавшую на дне.

Геннадий молча следил за его действиями.

– В случае если… Если меня… В общем, если поймешь, что меня взяли, ты должен проникнуть сюда вперед всех и забрать этот конверт.

– А что в нем?

– Мое завещание, – усмехнулся Фридман. – Ну ладно, мы заболтались с тобой. Пора…

Словно напоминая об этом, дом сотряс первый удар по свае.

2

Над крышей носился по-осеннему холодный ветер. Однако солнце светило довольно сильно, нагревая черную смолу, которой была залита вся ее поверхность от парапета до парапета. И сделав несколько шагов. Фридман почувствовал, как снизу его окутывает теплом. К счастью, смола все-таки не разогрелась до такого состояния, чтобы на ней отпечатались следы ног. Хотя и это не оказалось бы катастрофой: обычные ботинки лежали в сумке с ракетками, спрятанной за огромным пыльным мотором лифта. А кроссовки он собирался надевать только при выходе на позицию.

Внизу вовсю шла работа.

Еще не подходя к краю, а пока лишь стоя в проеме двери, под прикрытием лифтовой будки и осторожно привыкая к общей обстановке, Фридман всем телом ощущал глухие удары, сотрясавшие их утлый дом.

Новые кроссовки, новый спортивный костюм, натянутый для скорости переодевания прямо поверх привычных пиджака и джинсов, черная шапочка до самых глаз… Как ни странно, но во всем этом, купленном исключительно для обеспечения собственной безопасности… точнее неуловимости, Фридман уже ощущал себя истинным снайпером.

Правда, еще переодеваясь, он мгновенно заколебался: с точки зрения сокрытия следов пиджак, конечно, следовало снять. Ведь раскаленные частицы пороха проникнут через спортивный костюм и останутся на ткани… Впрочем, это не решало проблемы в случае провала; проба рук все равно выявила бы стрельбу. Стоило просто надеяться, что он не попадется лишь потому, что не должен попасться.

Фридман сделал несколько глубоких вдохов и размеренных выдохов, приводя себя в спокойное состояние. В самом деле, беспокоиться не следовало. Все было продумано заранее, и все заранее продуманное сделано. И сейчас он ощущал полную, хладнокровную готовность к первому нападению.

И винтовка – укутанная в мешковину, бесформенная, но от этого не менее грозная винтовка «СВТ-40» – висела на его плече.

Дома Фридман снарядил один магазин десятью патронами. Но сюда нес его в кармане: винтовка с примкнутым магазином становилась очень громоздкой и слишком сильно распирала чехол с удочкой. Поэтому Фридман вщелкнул его на место, лишь когда оказался в укрытии – забрался по дрожащей лестнице в лифтовую башню и аккуратно задраил за собой подготовленный позапрошлой ночью люк. Наверное, следовало сначала переодеться, а лишь потом заряжать оружие – но Фридман подсознательно ощущал себя в больше безопасности, когда знал, что винтовка готова к стрельбе. Словно опасался, что ему придется от кого-то отстреливаться, еще даже не выйдя на позицию.

Впрочем, все это осталось позади.

Полностью переодетый и экипированный, со снаряженной винтовкой Фридман стоял на пороге дверного проема. готовый ступить на крышу.

Кажется, весь он сейчас превратился в слух. И хотя дом методично сотрясался от ударов сваебойного молота, на крыше лифтовой будки посвистывал ветер, запутавшийся в антенных проводах, а со двора долетал приглушенный высотой шум подъезжающих и отъезжающих машин, ухо музыканта фильтровало эти звуки, пытаясь уловить лишь опасные для себя: шаги на площадке, глухое дребезжание грубой алюминиевой лестницы. скрежет отпираемого замка…

Нет, таких звуков не доносилось. Если бы Фридман верил в бога, он попросил бы его сейчас, чтобы сегодня – точнее, даже не сегодня, а конкретно в ближайшие десять-пятнадцать минут – не сломался лифт третьего подъезда и не упала от ветра антенна. Но в бога он не верил, оставалось верить лишь в свою удачу.

Внизу стояла тишина.

Оттянув на себя рукоятку затвора, Фридман для чего-то затаил дыхание и резко ее отпустил. Ощутив физически, словно частью себя, как первый патрон захвачен из магазина и с легким щелчком дослан в ствол. Короткий, тихий, распадающийся на несколько отдельных – и наверняка имеющих конкретные причины – звуков, лязг взводимого оружия полностью успокоил его нервы. Уверенно, будто шел на точку в тысячный раз в жизни, Фридман взял винтовку и средним пальцем выключил предохранитель. Внутри щелкнула невидимая пружина, сообщая, что винтовка готова, но пока безопасна.

Он ступил на крышу, сделал пару шагов и огляделся.

Крыши соседних домов лежали на одном уровне с ним – или, возможно, даже чуть ниже. Во всяком случае, из окон его вряд ли могли увидеть. Разумеется, его увидели бы с соседней крыши.

Но тут оставалось лишь уповать на то, что сейчас никто не полезет по какому-нибудь делу на крышу. И тем более на лифтовую башню одного из соседних домов.

Перед собой Фридман видел только лес. слегка приподнимающийся над метровым парапетом крыши. Стройплощадка, разумеется, не просматривалась от выхода из лифтовой башни третьего подъезда. Однако он знал. что ему нужно пройти вдоль всего дома, поскольку позиция была приготовлена и просчитана именно от уровня их первого подъезда.

Осторожно – не чувствуя никакой опасности. но внутренне будучи готовым к чему угодно – Фридман сделал несколько шагов в сторону парапета крыши. Оглянулся и увидел, что на него смотрят окна последнего этажа дальней двенадцатиэтажки, показавшейся сбоку от лифтовой башни. Фридман сделал шаг в сторону, чтобы возвышающаяся четырехугольная постройка оказалась между ним и двенадцатиэтажкой. И шел так, наискосок, пока не добрался до края крыши. Не удержавшись, выглянул за край парапета.

Стройплощадка – совсем далекая отсюда – лежала слева. Звук сваебойной машины долетал с некоторым опозданием, приходясь между ударами молота. различимыми по выбросам дыма. Требовалось пройти метров семьдесят вдоль крыши.

Сделав несколько шагов, Фридман опять увидел высунувшуюся из-за лифтовой башни двенадцатиэтажку. Он пригнулся на корточки, потом встал на четвереньки, потом лег на сильно пахнущую, нетвердую черную заливку – проклятый дом все равно смотрел на него последним этажом.

Мгновенно оценив ситуацию, Фридман понял, что ему очень не хочется преодолевать длинное открытое пространство вдоль края крыши, будучи видимым из двенадцатиэтажки. Зная, что время нужно свести к минимуму, он все-таки принял единственно верное, на его взгляд, решение.

Вернулся к лифтовой башне. Пригнувшись, быстрым рывком преодолел расстояние до противоположного края крыши. Лег под парапет и посмотрел в сторону двенадцатиэтажки. Отсюда он ее не видел, высоты ограждения хватало, чтобы спрятаться у самого основания. Распластавшись, как ящерица, он на четвереньках, почти ползком, добрался до первого подъезда. Затем столь же быстрым броском укрылся за лифтовой башней. Держась под ее прикрытием, снова пересек крышу. И теперь оказался практически на заранее продуманной позиции. Правда, решив во что бы то ни стало укрыться от окон двенадцатиэтажки, он был вынужден сместиться метров на двадцать левее, нежели они рассчитывали. Но расстояние до цели вроде бы изменилось не сильно. Во всяком случае, приблизительно вычисленное значение прицела, скорее всего – и даже наверняка! – оставалось прежним.

Фридман выглянул из-за парапета – пока еще не подняв винтовки, а лишь оценивая расстановку целей. Расчет оказался верен. Стройплощадка, теперь очень близкая, лежала прямо перед ним. Точнее сказать – под ним.

Равномерно бухала сваебойная машина. Около нее стояли двое строителей в красных пластмассовых касках. Один из них держал мерную рейку. Второй, видимо, просто маялся бездельем.

Цели виднелись в профиль, и Фридман подумал, что стрелять придется в висок, через.

В дальнем углу стройплощадки дымилась труба бытовки. Вероятно, там находится еще кто-то. Кто выбежит на выстрелы. То есть… то есть убивать сегодня придется как минимум четверых.

Четверых, так четверых, – равнодушно подумал Фридман, снова прячась за парапет.

Встав на колени, он снял с плеча винтовку. Нагревшееся дерево цевья приятно ощущалось в руке. Ладонь слегка щекотали потемневшие зарубки на прикладе, напоминавшие об успехах прежнего владельца оружия. А сейчас старая винтовка лежала в его руках. Она ощущалась тем, чем являлась – орудием убийства – и в то же время таким же привычным и послушным инструментом, каким была скрипка.

Фридман знал: теперь стоит подняться, как счет пойдет на секунды между выстрелами, потом рванется спокойная лихорадка: отход с позиции, переодевание, бегство в подъезд, избавление от винтовки.

И он чуть медлил, привыкая к ощущению боевого оружия, которое вот-вот должно сработать. Не по мишени – по живому человеку.

Кругом стояла мирная, совершенно спокойная осень. Пахло издали лесом, что тихо ждал за оврагом. Еще ближе овевал его запах чуть нагревшегося под прохладным солнцем битума. И еще ближе ласкали его запахи оружия. Характерный вкус металла, запах старого лака от приклада, свежей ружейной смазки… И через все это – как первый гобой через многоголосие оркестра в интродукции к «Лебединому озеру» – пробивался застарелый и неустранимый, будоражащее кисловатый запах пороха.

Фридман на секунду забыл обо всем, наслаждаясь многообразием запахов; он тонко воспринимал мир как музыкант, да плюс к тому как всякий близорукий человек, получал дополнительную, избыточную для обычных людей информацию от всех органов чувств, параллельно со зрением.

Он наслаждался мальчишеским ощущением оружия, и даже сам себе подсознательно не мог сказать, что разум просто оттягивает момент первого выстрела. Момент, до которого все остается хоть и опасной, но игрой, а после станет преступлением. И смертным грехом, с точки зрения всех религий.

Впрочем, нет. Никаких подсознательных колебаний в нем давно уже не было. Он решил идти на убийства, и не собирался отступать. И сейчас в самом деле медлил, просто свыкаясь с обстановкой. Во всяком случае, он даже мысленно не впускал уже в себя саму возможность отступить.

Не из стыда перед Савельевым или перед самим собой… Нет – просто ярость его и нееврейская горячая злость и желание покарать захватчиков столь остро вошли в его существо, что стали неотделимыми от него самого.

Слишком долго медлить было нельзя. Ведь в самом деле мог сломаться лифт или прийти команда по осмотру антенны… Фридман вдруг сопоставил факт: телесигнал довольно часто пропадал «по техническим причинам» именно в понедельник, значит мастера поднимались на крышу… Он на мгновение пожалел, что выбрал для своего акта этот день.

Однако стоило надеяться на удачу.

Привыкнув к тяжести винтовки в руках, Фридман проверил боковой маховик, заранее выставленный на шестьдесят метров, и снова высунулся над обрезом.

Оптический прицел бросил котлован прямо ему в лицо. Фридман ждал этого, но эффект оказался столь сильным, что в первый момент он отшатнулся. Стройплощадка была большой, он видел лишь крошечную ее часть, вырезанную кружком с тремя черточками неполного перекрестия.

Вспомнив «Искусство снайпера», Фридман прицелился ниже трубки, через открытый прицел – в привычную прорезь с мушкой. И зафиксировав винтовку, снова прильнул к окуляру.

Теперь он прекрасно видел оператора сваебойной машины. Тот сидел в удобной позе, равнодушно опустив руки на рычаги: вероятно, запущенный процесс не требовал вмешательства, нужно было лишь остановить машину, когда свая войдет достаточно глубоко.

Каски оператор не носил, но из-под обреза окна виднелся лишь край его широкого затылка. Зато хорошо просматривалась спина. Фридман разглядел даже размахрившийся нижний кончик буквы «Ц» на двухцветном, желто-белом логотипе «Строймеханизация».

Он быстро подумал – что выбрать? Край затылка или левую часть спины? Ни то ни другое не гарантирует смертельного ранения… Но это не главное, более важен другой выбор.

В кого стрелять первым?

В оператора, или в подсобных?

Фридмана не волновали моральные аспекты, причастность каждого из рабочих к строительству и всякая подобная чушь, которая мгновенно замутила бы сознание менее решительного человека на его месте. Его волновало иное: звук сваебойной машины заглушит выстрелы. Но, возможно, оператор держит невидимую из-за спины кнопку? И когда он упадет, машина замолкнет, и следующие выстрелы прогремят в тишине?

Но это было лишь предположением.

И скорее всего, ложным.

Фридман снова оторвался от оптики. Свая ушла уже на половину длины. Точнее, ей оставалось метра три до уровня других. Значит, стоило спешить.

Или ждать, пока забьют эту сваю, установят и начнут следующую…

Возможность еще одной передышки перед началом убийств ожгло-таки душу лазейкой отсрочки. Но решимость отсекла этот путь: за время, пока рабочие будут подвешивать другую сваю, на крышу в самом деле могут нагрянуть телевизионщики.

И стрелять надо сейчас.

Фридман перевел прицел на рабочего, державшего мерную рейку. Теперь тот повернулся лицом к дому. Да еще сдвинул каску на затылок. Идеально подставившись под огонь.

Вот теперь Фридман наконец разглядел свою первую жертву. Простые широкие скулы, черные усы, добродушные складки около носа. Лицо усталого рабочего человека не сделавшего ему лично ничего плохого, а лишь исполняющего свою работу.

На секунду сердце его дрогнуло.

Но тут же вспомнился один из самых любимых фильмов – «Пианист». Самый страшный и самый лучший фильм о Варшавском гетто. Всего один кадр – из периода когда основная часть евреев была уже вывезена и сожжена в Треблинке, и лишь горстка трудоспособных оставалась для очистки территории.

И вот этот отряд, шатаясь от усталости, возвращался в свой барак.

На улице евреев остановил дежурный эсэсовец. Внимательно осмотрел лица и фигуры. Потом приказал лечь лицом на землю нескольким мужчинам. Которых, видимо, посчитал уже не способными приносить пользу рейху.

Затем вынул из кобуры пистолет и стал методично приканчивать забракованных точными выстрелами в затылок. Тела людей, инстинктивно прикрывавших голову руками, дергались в мгновенной агонии. Пройдя всю шеренгу, он остановился над последним.

Пистолет щелкнул и дал осечку. Эсэсовец дернул спуск еще раз, потом понял, что просто кончились патроны. Неторопливо вытащил новую обойму, вставил и пристрелил оставшегося.

Фридмана в фильме поразила не жестокость убийства, а равнодушная усталость безразличного человека, выполнявшего свою работу.

Работу, за которую платили деньги. Выдавали водку, курево и колбасу.

Сомнений не осталось.

Фридман быстро нашел переносицу того, кто держал рейку.

Потом перевел прицел на его напарника. Тот по-прежнему стоял в профиль.

Фридман аккуратно выключил предохранитель и всем телом ощутил щелчок внутренней пружины. Винтовка сама стремилась к бою.

Он вспомнил главу из книги. В быстром бою снайпер не имел права зацеливаться. И мог тратить не более двух секунд на каждый выстрел. Отмечая время мысленным проговариванием слов: «Двадцать два – двадцать два». Также подчеркивалось, что перевод огня с цели на цель настоящий снайпер должен вести не руками, а корпусом. Однако на это требовались месяцы подготовки. Но также он читал, что имеется довольно редкий способ наводки пальцами. Силой своих пальцев, равно как и быстротой их работы, Фридман был доволен всегда. Дома, читая книгу и тренируясь с винтовкой на кухне, быстро переводя прицел на окна дальнего дома и совершая мысленные выстрелы, Фридман вроде бы натренировался. От пальцев требовались те же быстрота, четкость и твердость, как при игре на скрипке, когда нужно взять подряд очень быстро несколько сложных аккордов в большом диапазоне – от корпуса до завитка. Левая рука Фридмана работала, вероятно, лучше, чем у профессионального снайпера.

Сейчас, проверяя себя в последний раз, Фридман убедился, что должен уложиться соседними выстрелами в «двадцать два – двадцать два».

Впрочем, самый первый выстрел поспешности не требовал. Фридман навел острие прицельного пенька – теперь он знал, так правильно именуется мушка в оптическом прицеле – на переносицу усатого. И отрепетированным до автоматизма движением начал выбирать спуск. Палец шел плавно, увлекая крючок нужной частью: сгибом сустава между первой и второй фалангами. Обострившимся до предела чутьем музыканта Фридман слышал, как около его щеки внутри винтовки входят в зацепление и снова расходятся какие-то металлические части, отщелкиваются пружины… Он не спешил и не медлил, но спуск получился идеальным, как учил двадцать пять лет назад евпаторийский тировщик: выстрел грохнул неожиданно.

Фридман успел отметить и прочувствовать сразу все: нежный удар отдачи и факт того, что винтовка не вздрогнула в его руках, и обдавшее его приятное пороховое облачко, и даже красное пятно, которое мгновенно вспыхнуло на переносице усатого, превратив его в индийца.

Двадцать два – двадцать два…

Курильщика пришлось убрать выстрелом в висок.

Грохот двух выстрелов почти слился. Внутри винтовки еще тихо позванивала пружина, дославшая очередной патрон, а два тела в темно-синих спецовках безжизненно валялись на сером песке котлована.

Фридман отметил это сторонним взглядом, а сам продолжал счет, ощущая винтовку на кончиках напряженных пальцев.

Двадцать два – двадцать два…

Человек с надписью «Строймеханизация» на спине зачем-то потянулся вперед, в окне показался затылок и третья пуля вошла точно в основание черепа.

Оператор упал, но машина продолжала молотить, как ни в чем ни бывало.

Видимо, она в самом деле требовала лишь команды на остановку.

Господи, до чего же просто оказалось убивать людей… – отрешенно думал Фридман. Неправдой оказался приступ тошноты после убийства первого врага, который описывали фронтовики. И раскаяние, и онемение пальца, неспособного нажать на спуск.

Все это на поверку вышло ханжеской, морализаторской чепухой.

И даже кисловатый пороховой дымок, что сизой лентой курился из щели закрытого затвора, казался невероятно приятным, вкусным и обнадеживающим.

И прав был евпаторийский учитель: неважно, как ты стреляешь, важно – в кого.

Фридман весь напрягся, но не уходил, помня про сидящих в бытовке.

Машина продолжала молотить. Свая ушла в землю глубже соседних. Но ее никто не останавливал. Наконец опускание молота достигло предела: раздались глухие удары об землю, металлический скрежет. Потом весь аппарат закачался, как игрушечный кораблик на луже. Что-то страшно загремело в приводе, раздался хлопок и машина окуталась сизым дымом.

Дверь бытовки раскрылась и, роняя на ходу неприлично белые игральные карты, к сваебойному молоту побежали целых три человека.

Фридман вскинул винтовку.

Снимать бегущих было заманчиво. Но Фридман, будучи профессионалом в скрипке, представлял, насколько трудно без специальной тренировки точно поразить движущиеся цели.

Поэтому, сжав зубы и слушая «Верую» Баха, он терпеливо ждал, когда рабочие подбегут к машине и остановятся, размахивая руками.

Тогда винтовка грохнула еще три раза.

После чего в самом деле осталось лишь побыстрее уходить вниз.

Потому что на стройплощадке больше уже никто ничем не размахивал.

Только дымила, медленно разгораясь, сваебойная машина.