Текст книги "Гуляйполе"

Автор книги: Виктор Смирнов

Соавторы: Игорь Болгарин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава шестнадцатая

В хате Антони видны были следы скорых, похожих на разгром, сборов. Из раскрытого саквояжа торчали наспех уложенные вещи.

Вольдемар торопливо гримировался. Движения его были быстрыми, профессиональными. Он припудрил брови, наклеил бородку, усы.

Просмотрел несколько паспортов, выбрал один, остальные бросил в пылающую печь, где уже догорали какие-то бумаги. Туда же побросал все, что еще оставалось на гримерном столе…

Надел сюртук, подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел респектабельный мужчина. Вольдемар подмигнул ему, как доброму знакомому.

Выйдя из дома, он не стал запирать за собой дверь, оставил ее приоткрытой. Неподалеку, за садочком, его ждала бричка с извозчиком. Убедившись, что седок удобно уселся, извозчик тронул бричку с места. Попетляв по окраинам, выехали на широкий шлях, ведущий к станции.

Резво бежали лошади, глухо стучали копыта по отсыревшей утренней дороге…

В купе вагона первого класса, где на окнах висели шторы с кистями и где подавали чай в серебряных подстаканниках, на мягких диванчиках, визави, сидели два благообразных пассажира. Один из них – преображенный Антони. Второй – полный, с двойным подбородком господин.

– И здесь полыхает, – взволнованно сказал господин, приоткрыв штору и глядя на копотный дым и языки пламени в степи.

Возле какого-то полустанка поезд замедлил ход. Подсвеченные вагонными огнями, мимо проплыли лица стоящих на перроне солдат. Поблескивали штыки.

Антони не смотрел в окно.

– Вы, я вижу, ко всему привычный человек! – заметил полный.

– Приходится привыкать. Дела-то не могут стоять, – бросил Антони, помешивая чай массивной серебряной ложечкой.

– И какие же дела, позвольте полюбопытствовать? Или это у вас, у коммерсантов, как всегда, тайна?

– Да что вы! Какая тайна! – улыбнулся Антони. – Я, знаете ли, в некотором роде сеятель… Бросаю в землю семена.

– Шутка? – Полный внимательно посмотрел на ухоженные руки Антони. – Или… Мне кажется, я догадался. Вы торгуете семенным зерном. Оптовик!

Антони благодушно покачал головой: мол, как вы догадались?

– А я вот, знаете, купил позатот год на Екатеринославской хлебной бирже пятьсот пудов отборнейшей пшеницы. Озимой. Какой-то новый канадский сорт. Денег истратил! И что вы думаете?! Осенние всходы были прекрасные, а весной заморозки уничтожили все посевы. Не для нашей климатической зоны сорт… Убыток!

Еще одно зарево уплыло за край окна. Позвякивали ложечки в полупустых стаканах.

– Мои семена всегда всходят, – отозвался Антони, поправляя усы. – Если не этой весной, так следующей… Обязательно всходят!

Попутчик поглядел на Антони с удивлением. Он, видимо, был тугодум. Наконец разразился смехом:

– А вы, извините, шутник… Завидую вашему самообладанию. В такое-то время!

А по улице Гуляйполя двигался уже какой по счету обоз!

Махно и Семенюта, притаившись под густыми ветвями сирени, свисавшими едва ли не до земли, ожидали, пока проедут телеги.

Когда обоз почти поравнялся с ними, они увидели, что в телегах под охраной солдат сидят крестьяне.

Махно вцепился пальцами в плечо Семенюты:

– Куда их?

– Известно, в уезд. А может, в губернию, в Катеринослав. На суд.

Обоз замыкали несколько полицейских. Кавалькада скрылась вдали, за серой пеленой пыли…

– Надо до Вольдемара, – сказал Нестор. – Може, хоть он пидскаже, шо робыть.

Приблизившись к знакомой хате, они увидели полуоткрытую дверь.

– Вольдемар, – негромко позвал Семенюта. – Антони!

Но им никто не ответил.

– Може, його арестовалы? – прошептал Махно.

Они достали оружие, взвели курки и неслышно проскользнули в темную хату.

– Никого!

Занавесили окна. Вспыхнул несмелый поначалу огонек керосиновой лампы. Постепенно осветилось все жилище.

Повсюду они увидели следы разгрома.

– Похоже, шо арестовали!

Семенюта подобрал несколько обрывков бумаги у неостывшей еще печи. Внимательно их рассмотрел. Заглянул в глубь печного зева, порылся в куче пепла и извлек оттуда несколько не до конца сгоревших документов, остатки гримерных пастилок, обуглившуюся часть черной накладной бороды. Показал Нестору. Тот все понял.

– Удрав? – еще не веря в случившееся, спросил Нестор.

– Смылся, – подтвердил Семенюта. В горестном раздумье он уселся на лавку. – Тайком. Как ворюга какой-нибудь… Эх, Антони, Антони!

Махно наморщил лоб.

– Може, он на время? Ну, пока тут таке творится. Шоб себе для главного дела сберегты. А як все уляжеться, он снова появится.

Семенюта вдруг вскочил, бросился к громоздкому обшарпанному комоду, стоявшему в дальнем углу комнаты. Упершись плечом, отодвинул его в сторону. Под ним оказался прикрытый досками неглубокий приямок.

– Неси сюда лампу! – приказал он Нестору, торопливо сбрасывая доски.

Свет лампы осветил приямок. На его дне рядами лежали металлические цилиндры с длинными деревянными рукоятками. Жирно поблескивали.

– Ф-фу ты, черт! – облегченно вздохнул Семенюта.

– Шо це? – спросил Нестор.

– Бомбы германские. Новейшие. Последний привет от Антони…

– А де запалювать?

– В том-то и штука: им не надо никакого фитиля. Тоже Вольдемар привез. Капсюль вставляется – и все. Дернешь за колечко, и через три секунды – та-ра-рах! Все вдребезгы!

– Сурприз буде панам, як прийде наше время, – повеселел Нестор.

Они уселись на комоде и долго молчали.

– Слухай, а як же мы будем без Антони? – озабоченно спросил Нестор. – Таки дела почалысь… Хто подскаже?

– Сами будем! – зло ответил Семенюта. – Своими головами обойдемся!..

В Гуляйполе и на следующий день продолжилось невиданное движение. С дальних степных уездов, под усиленной охраной, гнали на станцию крестьян-бунтовщиков.

В окно были хорошо видны угрюмые лица арестованных, безразличные лица конвойных. Конвойные шли по обеим сторонам колонны, держа в руках винтовки с примкнутыми штыками.

Петро Шаровский отошел от окна.

– Ну, шо там? – спросил у него отец, маленький, горбатый человек с жидкой бородкой. Он сидел за низеньким столиком, на котором были разложены принадлежности сапожника, иглой-цыганкой проворно тачал голенище.

– З утра вже третю колону прогналы. Та вчора…

– Взялысь! Ну, взялысь! Весь уезд перешерстять!

– Знаете, тато, може, мени тоже на время кудысь втикты? – спросил Петро.

– Чого? – удивился отец.

– Под цю гребинку може и невиновный попасты.

– Якшо не ела душа чесноку, то й вонять не буде.

– Ни. Скрыюсь! – уже решительно сказал Петро.

Отец ничего не ответил. Он был уже изработавшийся, в свои сорок с небольшим – старик. Все соки жизни перелились в сынка – двадцатилетнего, пышущего здоровьем, румянощекого гиганта.

Из-под стрехи сарайчика, предварительно оглянувшись по сторонам, Петро вытащил две толстые пачки денег в банковских упаковках, спрятал в карманы. Но карманы предательски оттопырились. Тогда он переложил деньги за пазуху, разместил их под мышками, с двух сторон. Помахал руками: убедился, что не мешают. Пошел со двора…

Паровоз с тремя вагонами остановился возле похожего на амбар вокзала. Рядом торчало обросшее строительными лесами здание нового вокзала, необходимого бурно растущему городу. Из вагонов повалили люди, потащили клунки, мешки с визжащими поросятами, клетки с курами, сапеты с огурцами и помидорами. Они суетились, осаждая стоявших тут же, почти возле самых рельсов, извозчиков. Пусть бунты, пусть революции, но торговать надо. Такова селянская жизнь. День пропустишь – год плакать будешь.

Лишь один Петро никуда не спешил. Он медленно пошел стороной, по пустырю, густо поросшему чертополохом. Мощенная камнем дорога привела его к первым городским хаткам, таким же, как и гуляйпольские, бедным и неказистым.

Но чем дальше он шел по улице, тем красивее и богаче вырастали на его пути дома: двухэтажные и даже трехэтажные, пестро разукрашенные, с большими окнами. «И как это додумались люди хату на хату ставить? – размышлял Петро. – И ничего, держатся. Интересно, а чи не страшно людям в третьей хате, на высоте жить?..»

Потом он вышел к улице, сплошь уставленной торговыми домами. Вокруг было море вывесок. Ярко расписанные, золоченные, они призывно блестели на солнце.

Вот на вывеске полукругом выведено нечто непонятное – «Антиквария книжной торговли», а по центру крупными накладными металлическими буквами написано «Посредникъ». Чтобы прочесть нижние строки, Петро подошел поближе. «Продажа по уменьшенным и решительным ценам».

Книги Петра не интересовали, и он пошел дальше, к следующему магазину и следующей вывеске. «Боннэ-младший. Мужские и женские шляпы. Новости и модели первых домов Парижа».

Еще дальше: «Главное депо часов И. Швагера. Большой выбор. Карманные часы, золотые, серебряные, черные. Богатый выбор цепочек».

Часы! Они ему, конечно, нужны. С массивной цепочкой. Такие, как у заводчика Кернера. Или даже еще лучше!

Петро уже хотел было зайти в магазин, но увидел стоящего у двери дородного бородатого генерала, и заходить расхотелось.

Еще вывеска – черная, матовая. «Печаль. Погребальная контора. Муллер и Богельман». За большой застекленной витриной стоял раскрытый гроб, лакированный снаружи и обтянутый шелком изнутри, с литыми бронзовыми ручками. Хоть сейчас ложись.

– Завидно? – спросил Петра кто-то сзади.

Он обернулся. Невысокого росточка мужичок в поношенной тельняшке, с синяком под глазом, насмешливо смотрел на Петра.

– Шоб в таком полежать, стоит и помереть… Слышь, пятачка не найдется? А то и впрямь помру. Котелок трещит. Я ить это… Лоцман первой статьи. Мой дед инператрицу Катерину Великую через пороги сплавлял. Во, баба! Не побоялась!.. Ну, не пожалей пятачка!

– Нету! – Петро торопливо пошел дальше. Город, он и есть город. Тут только и держись за карман!

Еще дом. И вывеска, зазывнее всех прежних: «Погреба Александра Зост. Оптовая и розничная продажа вин и других веселящих напитков». В дверь заходили и выходили люди, одетые по-простому. Не господа, нет! И Петро тоже зашел в сумеречный коридорчик, спустился по каменным ступеням вниз. Ему тоже хотелось «веселящего», чтобы скинуть крестьянскую робость. У порожка Петра подхватил под руки половой, усадил за стол.

– Вот сюда-с. Здесь удобнее и не сквозит! – заботливо сказал он. – Могу предложить роскошное французское шабли. Только что с парижских погребов.

– Ну шо ж… можно, – робко согласился Петро.

Тут же перед ним появилась красивая бутылка со светло-золотистым напитком, высокий бокал на тонкой ножке.

– Тару-то побильше дай, – критически оглядел бокал Петро.

Официант понял, с кем имеет дело: поставил перед клиентом пивную кружку. Петро вылил в нее содержимое бутылки. Половой спокойно наблюдал. Такое, с позволения сказать, шабли не жалко. Его делали в двадцати верстах от Херсона, в Голой Пристани.

– Шабли, говоришь?

– Так точно-с. Девяносто восьмого года.

– Ну, насчет года… Это ж не баба, – усмехнулся Петро и в пять или шесть глотков опорожнил кружку. Ему очень хотелось казаться человеком взрослым и бывалым. Настоящим горожанином!

Посидел, оглядывая подвальчик. Попытался подозвать полового, щелкнув пальцами. Он видел, так делали подгулявшие купчики в гуляйпольском трактире. Но пальцы отказывались щелкать, и он помахал рукой.

– Как находите вино?

– Кисле… А скажи, брат, казеночка у вас водится?

– Вам сколько?

– До сих пор, – пальцами показал Петро на пивной кружке почти половину.

– Сей момент. – Официант удалился.

Выйдя из погребка, тяжело ступая, Петро пошел обратно. Шел целенаправленно к главному депо часов господина Швагера. Не оробел перед бородатым генералом, стоявшим у входа. Тем более что генерал почтительно открыл перед ним дверь.

В зале было малолюдно, и на все лады здесь звенели, цокали, щелкали и вызванивали десятки самых разнообразных часов.

– Что желает молодой человек? – спросил сутулый седовласый продавец в белом халате. Ну прямо доктор!

В другое время Петро бы сконфузился, но сейчас он повелительно бросил:

– Часы.

– Я догадался, поскольку ничем иным мы не торгуем… Какие вам часы? Могу предложить карманные, анкерные. Самые дешевые – всего червонец. Но, смею уверить, они вас не разочаруют.

– Нашо мени дешевые? – обиделся Петро.

Седовласый пристально вгляделся в клиента, с легкой усмешкой сказал:

– Может быть, вас устроят золотые пятьдесят шестой пробы, глухие, анкерные, брегет, завод без ключа, на девятнадцати камнях? С ручательством на четыре года. – И он положил перед Петром невероятной красоты золотые часы. – Вот-с, сто семьдесят рублей.

– Берем, – согласился Петро. – И ще цепочку. Тоже золоту.

– Итого двести пять рублей. Вон касса, пожалуйте.

Петро увидел кассу, но отошел в сторону, за колонну. Там извлек из-за пазухи пачку денег, отсчитал.

Склонившись к зеркалу, седовласый наблюдал за Петром. Он увидел толстую пачку денег в надорванной упаковке…

Когда клиент получил свои покупки и важно удалился, продавец подобрал с мраморного пола оброненный обрывок банковской упаковки. Осмотрел ее.

Выйдя от Швагера, Петро пошел по залитой солнцем улице. Он нравился сам себе: богатый, удачливый. Нравилась покупка. Он держал в руках часы и то и дело подносил их к уху. Часы были тяжелые и живые.

А тем временем седовласый продавец часов, он же хозяин магазина господин Швагер, подошел к двери магазина, пальцем подозвал швейцара и что-то ему объяснил.

Швейцар торопливо пошел вслед за Петром. По пути увидел городового, направился к нему, придерживая тяжелую, расшитую позументом, фуражку:

– Обрати внимание на того клиента, братец. Фармазон, не иначе. С вот такой толщины пачкой денег ходит. Швыряет, не считается. И деньги, заметь, не в гаманце держит, а в банковской упаковке.

…Теперь Петра уже сопровождал городовой. До границы своего участка.

Когда Петро скрылся в магазине одежды Джона Лоренца, в тени акации его уже ожидал малоприметный человек в котелке.

Преображенный, в новом «барском» костюме, в брюках «Вилье», Петро шел дальше, и за ним неотступно следовал «котелок».

Петро внимательно разглядывал вывески, возле каких-то магазинов останавливался. Немного поразмыслив, двигался дальше. Еще одна вывеска ему приглянулась: «Магазин А.И. Высоцкаго. Всевозможная мужеская и дамская обувь в богатом выборе». Зашел…

И вышел в красивых хромовых штиблетах с чуть загнутыми носами.

В конце концов «котелку» надоела эта экскурсия, он ускорил шаг, догнал Петра и положил руку на его плечо.

– Шо таке? – возмутился Петро. – В чем дело?

– Ничого такого особенного, – сказал «котелок». – Пидете зи мною до участку и там станемо выяснять вашую личность.

Петро дернулся, попытался вырваться.

– От цього не надо. Цього я не люблю.

«Котелок» был худой, но жилистый, и держал Петра крепко. Он мгновенно почувствовал внутреннюю слабину румяного гиганта.

И вскоре Петро сидел за грубым столом в помещении тюрьмы. Его молча изучал исправник Демьян Захарович.

На Шаровском был купленный в магазине дорогой костюм, но ни в его лице, ни в фигуре не осталось ничего от гордого паныча, что вальяжно, с независимым видом фланировал по улицам города. Куда-то испарился хмель. Разбитая губа, синяк под глазом, измятая одежда и полуоторванный ворот рубахи говорили о том, что по дороге к исправнику Шаровскому изрядно досталось.

Процедура допроса была рутинная. Исправник выглядел спокойным и деловитым. Его морщинистое лицо рано состарившегося на неприятной службе человека было почти благодушным и говорило о том, что молодой селянин для него – задачка простая, как огурец.

– Ну, рассказывай, – даже с некоторой ленцой обратился он к Шаровскому. – Как, когда, с кем ограбил почтовую карету? Сколько взяли денег, как убивали людей?..

– Не знаю ничого, – хмуро ответил Шаровский, скрывая волнение. – Ниякой кареты…

– А деньги откуда? – Исправник выложил перед Шаровским нерастраченные им деньги. – Вот эти деньги?

– Ци деньги?.. Ну… найшов…. коло дорогы… в трави…

– И эти? – Исправник вынул из ящика нетронутую пачку в банковской упаковке. Поднес к глазам, медленно прочитал надпись на упаковке: – «Азово-Донской банк»… Эти тоже нашел?

Шаровский пожал плечами:

– А шо такого? Мабуть хтось потеряв…

– Дурочку-то валять не надо, Петро, – по-отечески покачал головой исправник. – Не хочешь правду говорить?.. Бывает. Только не у нас. У нас со временем все начинают говорить.

Шаровский спрятал под стол нервно подрагивающие пальцы. И неожиданно вскочил во весь свой внушительный рост. Секретарь уездной полицейской управы, который вел запись, резко дернулся на табурете. Двое стражников, стоявшие у двери, бросились было к Шаровскому, но исправник жестом остановил их.

– Хочь убыйте! Насмерть! – выкрикнул Петро. – Ничого не скажу! – И он горделиво откинул голову.

– Ну а кричать-то… кричать зачем? – Демьян Захарович обернулся к охранникам: – Охрименко! Залата! Отведите его на… на экскурсию!

– В третий блок?

– Нет, зачем? Я думаю, достаточно будет покойницкой.

Стражники увели Петра.

– Нашатырный спирт не забудьте, – посоветовал им вдогонку исправник.

Сторож в кожаном лоснящемся фартуке, с цыгаркой во рту, открыл скрипучие ворота, ведущие во двор покойницкой.

Шаровский отвернулся при виде стоявшей во дворе телеги, прикрытой брезентом. Из-под брезента свисали вниз чьи-то руки и ноги…

– Чого не разгрузили? – поморщился один из стражников, видимо, старший.

– А местов нету, – равнодушно, не выпуская изо рта цыгарки, пояснил сторож. – Пока тут полежать. Куды им спешить?

Они спустились в полуподвальное помещение покойницкой. Страшные скрипучие двери. Каменный, политый водой пол и каменные же, похожие на склепы, столы, на которых по одному, по двое лежали уже раздетые мертвецы.

Увидев лицо голого человека, покрытое коркой засохшей крови, и вытекший глаз, Шаровский отвернулся и постарался не глядеть по сторонам. Но в поле его зрения, как нарочно, то и дело попадали белые, словно мелом обсыпанные, чьи-то ладони, ступни.

– Ты гляди, гляди! – толкал его стражник. – Це все бунтовщикы. А вчора ще живее нас з тобой булы!

Второй стражник свернул цыгарку и, прикуривая, обьяснил:

– Щас это просто. Особое, понимаешь, положение. Никаких тебе фиглив-миглив. Хто з оружием и не хоче повиниться, а то ще й сопротивляеться – з такымы дуже просто.

– Без суда и следствия, – ввернул первый.

От вида покойников и от удушливых запахов карболки и гашеной извести Шаровский почувствовал головокружение, пошатнулся. Он закрыл глаза и ступал осторожно, ориентируясь на голоса стражников.

– Готовый!..

Стражники подхватили его под руки, сунули под нос склянку с нашатырем.

– Дай и мени! – Один из стражников тоже понюхал нашатырь и зажмурился от острого запаха, потом строго сказал Петру: – Хиба не чув? Начальствие велело, шоб ты все хорошенько разглядел, як оно бывает и як все заканчуеться… Эх, одежка на тебе добрая… И сапоги… Рублив, мабуть, десять отдав?

– Надо його тут росстрилять, а одежу забрать, – предложил второй стражник. – Все одно тут все голи…

– А шо, це мысля! А начальству скажем, что хотив втекти. – Стражник достал из кобуры револьвер, повернулся к стоящему у двери сторожу: – Васыль, будеш свидетелем. Скажеш, шо парубок хотив втекты, а колы пиймалы, кынувся на нас. Шо було робыть?

– Сказать можно, – согласился меланхоличный сторож. – Отдасте мени його рубаху. Добра рубаха, пошты нова. Тилькы ж не прострельте. Стриляйте в голову…

И трудно было понять, то ли это серьезный разговор, то ли заранее продуманный спектакль. Шаровского охватил неподдельный ужас.

– Выведить мене отсюдова! – неожиданно тонким голосом закричал он. – Ведить до начальствия! Я бильше не можу. – И зашелся самым настоящим детским плачем.

В той же комнате, где начинался допрос, перед Шаровским теперь стоял стакан чая в тонком стакане, на блюдечке лежал посыпанный маком коржик. Петро жадно пил чай и старался поймать взгляд Демьяна Захаровича. Это был уже не тот Шаровский.

– Ты коржик кусай… коржик… – ласково уговаривал его Демьян Захарович. Такой занятой человек, а вроде и сам не спешит, и Петра не подгоняет. Коржик предложил. Хороший человек. Лучше батьки родного.

– Ага, ага! – Чтобы не раздражать Демьяна Захаровича, Петро старался как можно быстрее допить чай.

Исправник дождался: звякнула ложечка о пустой стакан.

– Ну вот! Молодец! А теперь рассказывай… по порядку… с чего все началось? Кто атаман? Или как там у вас? Главарь? Кто в банде? Имена, фамилии.

– Сичас, сичас, – давился Шаровский, теперь уже не чаем, а накопившимися слезами. Ласковый голос исправника действовал на него сильнее угроз.

– Ничего, не торопись… Ты вон коржик не доел. Хороший коржик, с маком. Я тоже такие люблю.

Петру очень хотелось помочь доброму человеку. Он с трудом проглотил остаток коржика.

– Я не хотив! Это все Семенюта. И ще Антони. Вольдемар Антони – вин не наш, не гуляйпольский…

– Ты не спеши. По порядочку. Вот Семенюта. Как его звать, где работает? – С ласковой беседы исправник умело повернул на допрос.