Текст книги "«Попаданец» специального назначения. Наш человек в НКВД"

Автор книги: Виктор Побережных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 15

– Товарищ майор! Да, да! Вы! Постойте, пожалуйста!

Поняв, что обращаются именно ко мне, я остановился и с интересом уставился на подходящий патруль. Честно говоря, я уже и не помнил, когда в последний раз моей персоной интересовался патруль? Точно не в этом году. Всегда получалось так, что я был либо не один, либо на машине, номера которой выдавали ее назначение, что служило своеобразным «пропуском-вездеходом». Поэтому окрик старшего патруля возле центрального парка я воспринял с чувством легкого любопытства. Ведь все неизвестное, но при этом безопасное, вызывает именно любопытство.

– Здравия желаю, товарищ майор. Сержант Артемьев. Подойдите, пожалуйста, к начальнику патруля, – сержант, по виду из бывалых, козырнув, сделал шаг в сторону, указывая мне направление.

– Здравия желаю. Начальник патруля капитан Хлебников. Разрешите взглянуть на ваши документы? – старший патруля, молодой капитан, с повидавшими виды глазами, ожидающе уставился на меня.

– Пожалуйста, капитан, – пожав плечами, я расстегнул шинель, залез пальцами в нагрудный карман и… обалдел. Только в этот момент я вспомнил, что оставил удостоверение дома на столе! Твою жешь…! Вот я сегодня огребусь!!!

Видимо, что-то отразилось на моем лице, потому что патрульные как-то ловко сдвинулись со своих мест и я оказался в своеобразном кольце из не особо доброжелательных лиц. Блин! Только бы ребята из внешнего наблюдения не вмешались. А то получится черт знает что!

– Товарищ майор. Так я могу увидеть ваши документы? – голос капитана изменился, став из нейтрально-равнодушного настойчиво-требовательным. И взгляд стал… настороженным. Как у ребят, которые на захват идут.

– Нет, капитан. Оставил на службе удостоверение, придется мне с вами идти, – на лицо вылезла грустная улыбка. – Разберется начальство.

– Разберется, разберется, – капитан кивнул. – Разрешите ваше оружие? Его же вы не оставили?

– Да, конечно, – я покосился на построжевших патрульных. – Мне самому достать, или…

– Сами, товарищ майор. Конечно, сами. Вы же не будете глупости делать? – одними губами усмехнулся патрульный. При этом я заметил, что кобура у него уже расстегнута, хотя когда он успел это сделать, я даже не заметил. Профи, блин!

Вздохнув, я аккуратно, чтобы не спровоцировать ребят, подал ему ТТ из кобуры, а «вальтер» из кармана брюк передал оказавшемуся справа от меня сержанту.

Через пару минут, идя в окружении патрульных, я задумался. Кто я теперь – арестант или просто задержанный? Позорище-е-е… заподначивает Яшка! А командир возлюбит, изо всех сил возлюбит! За дело, конечно, но от понимания этого факта только паршивее становится на душе. Оборжаться можно – майор главного управления государственной безопасности, секретоноситель группы А, задержан как подозрительная морда, не имеющая документов! И наблюдатели не вмешиваются! Ведь точно знаю, что где-то рядом, а никто не появился. Не положено им, пока не возникнет опасность моего похищения или чего-то подобного. А это как назвать? Вдруг это и не патруль… Подумав об этом, я аж передернулся, как от озноба. Да ну! Незаметно осмотревшись, я вздохнул. Нормальный патруль. И идем мы как раз к комендатуре, я как-то заезжал туда, бумаги особистам передавал, когда первый раз подсадной уткой работал.

Еще через десять минут я уже объяснялся с затурканным подполковником – танкистом, с жутким, глянцево-красным лицом без бровей и ресниц, орденом Ленина и нашивкой за тяжелое ранение на гимнастерке.

– …вот так и получилось, что оказался без документов. Еще капитану вашему брякнул, что на службе оставил. Стыдно признаваться, что дома. На столе… А мои данные проверить легко, товарищ подполковник, наш номер у вас есть. Позвоните, и за мной подъедут. Первый раз со мной такое. Стыдно, что вас от дела отвлекаю, да и наших теперь дергать придется…

– Хорошо, что понимаете, – танкист изобразил жуткий оскал, который у него теперь был улыбкой. – Но посидеть вам у нас придется. Насколько я понимаю, недолго, но – порядок. Сами должны понимать… Петров! – В дверь заглянул старшина, с каким-то ехидным выражением лица. – Проведи товарища майора вниз. Только отдельно помести, в третью!

Спускаюсь в подвал, к камерам, а меня «на хи-хи» пробивает. Ну до чего же идиотская ситуация! Ладно бы что-то натворил или влез, куда не надо, так нет! Сам себе проблемы создал, на ровном месте! Теперь позорься, а потом огребайся. Да-а-а, товарищ майор. Не зря Мартынов так часто свинью и грязь поминает. Одно хорошо, военком не тыловик, с понятием. Не зря на ордена покосился и нашивки за ранения. О, пришли в каземат!

Не знаю, что в этом двухэтажном особнячке раньше располагалось, но камеры устроили знатные. Мне досталась пустующая двухместная, под третьим номером. Что интересно – пока до нее добирался, не чувствовал себя ни арестованным, ни задержанным даже. Старшина шел рядом и что-то тихо бурчал под нос. Либо он болт на службу забил, либо помещение в третью что-то означало. Скорее все же второе. Как-то не похож старшина с кучей нашивок за ранения, медалью и Красным Знаменем на раззвиздяя. Да и камерка симпатичная. Два лежака, мертво закрепленных на полу, маленький столик у стены, под высокорасположенным малюсеньким окошком с решеткой и что-то вроде стула перед ним. Назвать это произведение неизвестного «гения» стулом или табуреткой (да даже скамейкой!) нельзя. Представьте трубу, вмурованную в бетонный пол, сантиметров на сорок выступающую из него. К верхней части трубы приварен небольшой швеллер, или что-то вроде него, в который вбит деревянный брусок. Вот и все сидалище, чем-то напоминающее насест попугая. Стены окрашены темно-зеленой краской, еще не сильно потерявшей блеск, не сильно яркая лампочка над дверью. Отель «Хилтон», по сравнению с некоторыми местами, где мне уже довелось побывать!

Сбросив шинель с шапкой на лежак, уселся рядом. Будем ждать, пока за мной приедут. Не думаю, что долго ждать придется, поэтому укладываться не стоит. Да и не хочется, честно говоря. А тепло тут у них! Теплее, чем на гарнизонной губе. Вспомнив то свое «приключение», аж передернулся. Ну его на фиг! Больше подобного не хочу испытать! А нашим может в голову взбрести! Заявят об «оперативной необходимости», дадут неофицерские документы и вперед! И хрен пожалуешься. Да и кому, и на что? На то, что тебя воспитывают под видом разработки какой-то операции? Так хрен докажешь это. А главное, сам же виноват оказываешься в такой ситуации – не пори косяков, не будет воспитательных мер! Насколько успел узнать у мужиков, после моего «перевоспитания», наших иногда через губу пропускали. Правда только тех, кто работник ценный, но как бы с ветром в голове. И на всех действует! А за что-то серьезное у нас строго – сразу под суд! Если повезет, то в штрафбат отправят. Но это должно о-очень повезти! А чаще – Колыма или лоб зеленкой мажут, чтобы пулей инфекцию не занесли…

Блин! Несколько минут в камере, а мысли-то уже какие в голове? Кошмар какой-то! Лучше о приятном подумать… только вот ничего в голову не лезет, кроме ожидаемых «дюлей». Петь нельзя – не положено, да еще в пытках обвинить могут, я ж тоже, «гебня кровавая». Только вот если по документам смотреть, не боится у нас народ органов. А уж что творят по дороге на фронт и с него! Милиционеров и моих коллег гибнет очень много. И в большинстве не от засланцев немецких, а от наших охреневших граждан. Причем не от бандитов, с теми-то и так все ясно, а от обычных граждан, преимущественно в военной форме. Слишком многие, не отличающиеся кротостью нрава, выпив, ищут приключений. Ладно бы находили на свою голову, так нет! Им же своей дуростью со всеми поделиться хочется! Да еще эта дебильная фраза, что «война все спишет»! Ни черта она не спишет! Любая чернота все равно в душе останется! Такое чувство, что некоторые нашли красивый (как им кажется) способ оправдать свою низость. Причем неважно, рядовой это боец или командир. Если бы не так, штрафбатов бы не было так много.

Опять понесло. Подумал о хорошем, называется. Еще бубнит кто-то в коридоре. Далеко, неслышно о чем, но нудно так, раздражающе. Еще и пилит что-то металлическое, аж в зубы отдает. Что интересно – голос какой-то знакомый, а кого напоминает, хоть убей! Блин! Ведь связано что-то с этим голосом, связано…

– Товарищ майор! Собирайтесь.

О, уже? Права поговорка – раньше сядешь, раньше выйдешь! Пока задумался, за мной старшина вернулся. С полчаса всего и посидел. Лепота!

Поднявшись на второй этаж в кабинет военкома, увидел лыбящегося Зильбермана. Заподначивает, гад! И военком скалится. Видимо, с Яшей уже общий язык нашел.

– Ну, товарищ майор, разобрались мы с вами. Вы свободны. Вот, товарищ за вами приехал, даже удостоверение ваше привез. Вы уж повнимательнее будьте, случаи-то разные бывают. Война все-таки идет.

– Спасибо, товарищ подполковник. Сам не пойму, как такое получилось. Черт рукой водил, не иначе!

Пообщавшись с подполковником еще пару минут, мы отправились на улицу.

– Яшка, колись! Командир сильно злой на меня? – как только мы вышли на улицу я сразу докопался до Зильбермана.

– Ты знаешь – нет. – Зильберман был сам удивлен. – Он только вздохнул, что-то пробурчал и меня за тобой отправил. Правда, сам позвонил перед этим сюда.

– Лучше бы сразу злой был.

– Почему? – Яшка удивился не по-детски.

– Был бы сразу злой, к моменту, когда я появлюсь перед его глазами, он бы уже немного отошел, – пояснял я уже в машине. – А так, у меня все только впереди.

– Да ладно! – Яшка взмахнул руками, бросив руль, из-за чего мы чуть не вписались в столб. – Со всяким могло подобное случиться.

– Но случается-то со мной постоянно! А ты руль держи лучше, балбес! А то командиру любить некого будет!

– Найдется кого! – Яшка расхохотался. – Чтобы генералу не нашелся объект любви? Не верю!

– Да ну тебя, – я отмахнулся. – И вообще… Что это за панибратство по отношению к руководству, товарищ майор?

– От вас, товарищ майор, – Яшка заулыбался еще шире. Мне даже показалось, что у него сейчас щеки порвутся. – И словечки дурные, идеологически не выверенные от вас же пошли. Про анекдоты, особенно неприличные я уж вообще молчу!

– Вот и молчи, – напоминание об анекдотах мне не понравилось. Нет, внедрение в жизнь историй о Штирлице прошло «на ура». А вот за некоторые другие… Еще во время поездок на фронт, меня однажды Мехлис, гм, воспитал. Вспомнился мне тогда анекдот перестроечных времен о двух воробьях, встретившихся на границе. Когда один почирикать хотел, а другой поклевать. Яшке рассказал, а Лев Захарович услышал. Та-а-а-ак меня он тогда пропесочил! Стыдно было, просто жуть! А потом, уже в Москве, пару раз тоже отмочил. Хорошо хоть про «добрые глаза Ленина» ничего не рассказал. Хватило про «друга Васю, который на первом субботнике работал, какого-то коротышку картавого послал, и его никто больше не видел…». Мартынов тогда посмеялся, а потом… потом возлюбил со всей широтой партийной души. Да и это мое – возлюбил. Многие стали использовать. Особенно когда рассказал им переделанную заповедь. Правда сказал, что так ее капиталисты переделали. Мол – «нае… ближнего своего, ибо дальний приблизится, нае… тебя и возрадуется». А уж фразы «начальство нас любит так, что сидеть больно» и «переодень брюки ширинкой назад перед входом в кабинет руководства» стало использовать все управление. Даже от Мартынова пару раз слышал, хоть и втык мне за них давал. Так, со смехом и трепотней мы и доехали до наркомата. Правда, когда подъехали, веселье у меня куда-то убежало. А ехидный взгляд дежурного на входе меня еще больше вогнал в грусть. Похоже, что я сам становлюсь анекдотом ходячим. Навряд ли кто еще из сотрудников так глупо мог влипнуть. Даже не заходя к себе, мы направились к Мартынову.

Как ни странно, но командир даже голос не повысил. Посмотрел на мою красную виноватую физиономию, пробормотал что-то о «дите с большой пиписькой» и отправил работать. Даже обидно стало, в какой-то мере. Так ждал наказания, а его нет! Это ведь неправильно и означать может только одно – при следующем происшествии, получу и за это тоже! А это не есть хорошо. Отсюда вывод – думать, думать и еще раз думать, прежде чем что-то говорить или делать! Вон, в Волновахе толком не подумали с Яшкой, так чуть… Стоп! Волноваха, Волноваха… Нет. Не то… Но что-то очень…

Я так резко остановился, что Яшка, следом входящий в кабинет, врезался в меня.

– Ты чего? Приболел? – перед глазами появилась озадаченная физиономия Яши и лица наших «девочек». – Андрюха, ты чего?

А я вспомнил! Вспомнил этот голос! Безгачев! С…а, сбежавшая в Золотоноше!!!

Москва, НКВД СССР, кабинет Л.П. Берии, декабрь 1943 г.

– …На месте выяснилось, что Безгачев уже покинул здание комендатуры. По документам, которые он предъявил при трудоустройстве, он Саманин Алексей Петрович. Уроженец г. Харькова Украинской ССР, освобожденный от службы в Красной Армии по состоянию здоровья. Проводил сантехнические и другие ремонтные работы. Успел проработать три дня. По показаниям сотрудников комендатуры – обычный рабочий человек, ничем не привлекавший к себе внимания. Вышел из здания комендатуры перед нашим приездом. Больше его не видели. На квартире, в которой проживал Безгачев, ничего подозрительного не обнаружено. На всякий случай оставлена засада. Почему он скрылся, что его насторожило, мы не знаем. – Мартынов закрыл папку.

– Опоздали, значит? – Лаврентий Павлович усмехнулся. – Бывает же такое! А? На сколько он вас опередил?

– На пять минут, Лаврентий Павлович. Всего на пять минут.

– Не всего, а на ЦЕЛЫХ! На целых пять минут! – Берия, не сдержавшись, прервал Мартынова. – Я все понимаю. Понимаю, что Стасов слышал только голос. Тем более голос человека, с которым сталкивался два года назад. И вы не виноваты… Среагировали-то со всей возможной быстротой. Но как обидно, а?!

– Шансы найти Безгачева есть, Лаврентий Павлович, – Абакумов одобряюще подмигнул Мартынову. – Никуда он не денется.

– Время! Время, товарищи! Вы же не дети малые! Сами понимаете, насколько важно время в таких делах! – нарком откинулся на спинку стула. – В общем, так, товарищи! Операцию со Стасовым продолжать! Группы наблюдения и быстрого реагирования увеличить. И еще… Проверьте остальные комендатуры и военные комиссариаты. Лишним не будет!

Интерлюдия.Национальный парк «Завидово», Государственная резиденция «Русь», февраль 2012 г.

– Ну? Что скажешь? – премьер, усмехаясь посмотрел на президента, который поднял ошалевшие глаза от папки, лежащей перед ним.

– Если все, что здесь написано правда… то это полный п….ц! – Медведев помотал головой, как будто стараясь избавиться от наваждения, и потянулся к бутылке коньяка, стоявшей на столике рядом.

– Мне тоже плесни, – премьер прикрыл глаза. – Ты не представляешь, насколько я хочу, чтобы всего этого не было!

– Понимаю, – Дмитрий Анатольевич подал Путину бокал с коньяком и сам сделал небольшой глоток. – Очень понимаю. Самое паршивое то, что мы не можем просто взять и похоронить это дело. Если существует способ попасть ТУДА, то…

– Я тоже в этом убежден! А судя по удостоверению и бланкам допроса… «Он» знает о такой возможности.

Не сговариваясь, премьер и президент приложились к бокалам, еле заметно передернувшись, как от холодного ветерка.

– Вот и выходит, что не разрабатывать эту тему мы просто не можем, а…

– А разрабатывая, рискуем «поделиться» информацией с янкесами, – продолжил уже Медведев. Кстати… с аппаратурой этого «чокнутого профессора» разобрались?

– Разобрались только с тем, что именно приобреталось для него Джораевым. Список немалый, надо сказать. Еще бы понять, КАК это все соединить, чтобы получился нужный результат? Информации почти никакой нет. Так… обрывки найдены, не более.

– Да-а-а, – Медведев сделал еще глоток. – Представляешь, что будет, если Сталин получит доступ к нам?

– Нет. Не представляю! – Владимир Владимирович отставил свой бокал в сторону. – Поэтому и… боюсь.

– Ну, Игорек. Чем обрадуешь?

– Нечем, Владимир Андреевич, – Безгачев, тяжело вздохнув, вопросительно покосился на пачку папирос, лежавшую на столе перед стариком. Получив утвердительный кивок, он достал папиросу, постучал мундштуком об стол, сжав в гармошку мундштук, прикурил и, выпустив первые клубы дыма, продолжил: – Нечем радовать. Уходить мне пришлось.

– Почему? – взгляд старика стал хищным. – Что произошло?

Безгачев прикрыл глаза и на пару минут как будто выпал из реальности. Старик не торопил его. Он прекрасно знал подобное состояние, когда пытаешься перевести свои чувства и ощущения в удобную для слов форму. Наконец, Безгачев открыл глаза.

– Понимаете… Ничего вроде не было. Работал, врастал в окружение… Все нормально. Но вчера… Знаете, просто почувствовал на себе… даже не взгляд, нет! Как бы сказать-то… Я откуда-то точно знал, что если сейчас не сорвусь – погибну! Я даже мурашками весь покрылся, размером с яйцо, не меньше! А меня учили доверять таким ощущениям. И вы, Владимир Андреевич, про то же мне говорили.

– Говорил. Говорил, – взгляд старика снова изменился: стал чуть менее жестким, спокойным и понимающим. – У тебя такое уже бывало?

– Да, Владимир Андреевич, – Безгачев передернулся и взял новую папиросу. – В прошлом году, в…

– Не нужно мне знать, где именно, – холодно прервал его старик.

– Простите! Больше не повторится! – вскочив со стула, Безгачев вытянулся перед стариком с испуганно-виноватым выражением лица. – Такого больше не повторится!

– Надеюсь, Игорек, надеюсь, – Владимир Андреевич снова стал старым неприметным человеком, ничем не напоминающим хищника, который только что вынырнул из глубины его глаз. – Тогда это было обоснованным?

– Да, Владимир Андреевич. Я тогда только успел уйти, как появились чекисты. На пару минут опередил. Вчера точно такое же ощущение было.

– Хорошо. Проверим. А такие ощущения скидывать со счетов нельзя! Ощущения в нашем деле очень многое значат.

Безгачев успокоенно курил и смотрел на задумавшегося о чем-то старика. Интересно, кто же он такой? При получении этого задания, Безгачеву сообщили, что к нему на контакт выйдет один человек, чьи просьбы, а тем более приказы – обязательны к исполнению, любой ценой. Естественно, что закрывать его своей грудью Игорь не собирался, своя шкура дороже, но и не слушаться этого, с виду ничем не примечательного дедка, он не мог. Что-то было в старике такое, что заставляло непроизвольно становиться на вытяжку перед ним. Про подобное чувство рассказывал ему отец, в гражданскую служивший в контрразведке в Крыму. Именно такие ощущения он испытывал, когда к нему, простому унтеру, обращался князь Туманов. Было это всего пару раз, но отец запомнил на всю жизнь ощущение того, что не повиноваться этому человеку он не может. Именно такие чувства испытывал Безгачев при встречах со стариком. Интересно все же, кто он такой? Если сам господин подполковник перед отправкой говорил о нем с заметным уважением! (Начальник Абверкоманды 103 до мая 1944 года – подполковник Герлиц Феликс, позывной радиостанции «Сатурн», подразделение военной разведки Германии. Занималось вербовкой, обучением агентов для проведения разведывательно-диверсионных мероприятий в тылу Советской Армии. Первоначально формировалась преимущественно из белоэмигрантов и выходцев с западных областей Украины и Белоруссии.)

– Сделаем так, Игорек, – старик снова преобразился. Перед Безгачевым сидел добрый дедушка, с умилением смотрящий на вновь обретенного внука. – Вот тебе адрес, – он положил на стол небольшой листок. – Устроишься пока там. Документы есть? Это хорошо, что все унести смог… Значит, устроишься там и неделю как мышь! Носу не высовывай! Продукты там есть. Так что потерпишь. А потом… потом видно будет.

Глава 16

– Майор Стасов.

– Здравия желаю, товарищ майор. Капитан Благов, секретарь генерал-полковника Мехлиса.

– Здравия желаю, товарищ капитан. Чем могу помочь?

– Лев Захарович просил передать, в случае, если вы не будете заняты по службе, посетить его завтра, в 13 часов, в ГлавПУРе.

– Передайте товарищу генерал-полковнику, что обязательно буду!

Положив трубку, я немножко «подвис» – что это Лев Захарович опять про меня вспомнил? Правда стоит признать, что с самого начала нашего, гм, знакомства относился он ко мне очень хорошо. Можно сказать, как к непутевому младшему родственнику, которого еще не поздно вернуть к нормальной жизни. Ругал – но по делу, хвалил тоже по делу. Да и заступался за меня пару раз точно. Но уже давненько со мной не общался: и я из Москвы надолго уезжал, и Мехлис по Средней Азии помотался, а потом еще в госпитале лежал. Насколько знаю, покушение на него серьезное было, даже поезд подрывали. Мехлис контузию и ранение пытался на ногах перенести, но сам Сталин его в госпиталь отправил… вместе с Ворошиловым. Правда второй опять на фронте «начудил».

Нет! Поражаюсь я этим людям! Вроде умные мужики, на высоких государственных постах сидят, власть и ответственность просто огромные! Но один, как пацан, то за пулемет сам ложится, то залегших необстрелянных бойцов в атаку поднимает, вместо того чтобы наводить порядок на фронте, для чего его и отправляли! Другой, при атаке его спецпоезда, охрану в контратаку ведет, даже одного диверсанта сам поймал. Но на фига?! Ведь в личной смелости этих людей и так никто не сомневается! Они давным-давно ее проявили! Их задача – руководить! Нет, чисто по-человечески я их прекрасно понимаю! Тяжело наблюдать, как другие воюют. Но ведь от действий или бездействия этих людей о-го-го сколько зависит! А Мехлис меня еще ругал, за риск излишний. А сам? И командир что-то говорил на эту тему, мол, сам Сталин был очень недоволен поведением «стариков», даже оргвыводы какие-то были… М-да. Куда-то унесли меня мысли в сторону ненужную. Да и Яша как-то хитро посматривает, явно какую-то гадость хочет сказать. Обломайтесь, товарищ хитрый майор!

– Яша. Я к командиру. Чегой-то меня Лев Захарович возжелал увидеть, нужно у командира отпроситься на завтра. А чего все на меня уставились, работы нет? – увидев, как «девочки» опять уткнулись в бумаги на своих столах, я довольно ухмыльнулся – сделал гадость – на сердце радость! Нет. Отношения с дамами из отдела сложились очень хорошие, даже семейные. Что я, что Зильберман, для наших сотрудниц стали кем-то вроде младших братьев в смеси с любимыми племянниками. Они постоянно пичкали вкуснейшей стряпней (только не понимаю, где они брали на это время?!), следили за тем, чтобы всегда был в наличии обалденно душистый горячий чай, и оказывали нам еще кучу разных мелких, но от этого не менее приятных, услуг. Может, именно благодаря этим немолодым женщинам с офицерскими погонами на плечах, я стал вспоминать Олесю уже не с жуткой осушающей тоской, приносящей чувство вины и ненависти к немцам, а с какой-то теплой, мягкой грустью. Даже стал внимание на женщин обращать в последнее время…

Мартынов оказался на месте и выслушал меня с явным интересом.

– Так мне идти, Александр Николаевич, или сослаться на работу и невозможность вырваться ни на минуту?

Этот вопрос я задал командиру не из простого любопытства. Ведь как бы там ни было, а тесные контакты между сотрудниками разных ведомств не очень приветствовались, неофициально конечно. А уж встреча с партийным деятелем уровня Мехлиса была тем более серьезной. И не зная возможной реакции Лаврентия Павловича, отправляться к Льву Захаровичу без санкции я не хотел. Хватит, наогребался по простоте душевной! Хоть я и считал, что отношения между Берией и Мехлисом были неплохими, но мало ли? Вдруг ошибаюсь, в очередной раз.

– Идти, Андрей, идти, – почти сразу ответил Мартынов. – Естественно, потом составишь отчет, но идти тебе нужно. Лев Захарович входит в список людей, близкие контакты с которыми тебе не только разрешены, но и приветствуются. Но… Тебе нужно напоминать о языке или…

– Не нужно, Александр Николаевич. Что я, совсем дурак? Ничего не понимаю?

– Совсем или не совсем, а время от времени проблемы создаешь, – Мартынов довольно ухмыльнулся. – И дуться нечего! Сам виноват, больше никто. Кстати… очень хорошо, что ты сам пришел, я уже собирался тебя вызывать. Сейчас зайди к твоим любимым медикам. Насколько я понял, у них есть списочек вопросов к тебе.

Поглядев на мою скривившуюся физиономию, Мартынов ухмыльнулся еще шире.

– Да ладно тебе! Пообщаешься немного, пару часиков! Делов-то!

– Ага, делов! Знаете, как потом голова болит?

– Голова не задница! Переживать за боль нечего! – уже откровенно заржал командир. – Иди уж, болящий!

Как ни странно, но Мартынов оказался почти прав. «Палачи» в белых халатах продержали меня чуть больше пары часов, всего два с половиной. А вот вопросы, на которые я отвечал сначала в нормальном состоянии, а потом под гипнозом, меня если не удивили, то заставили задуматься. Я перечислил, на мой взгляд, самых авторитетных политиков России моего мира и дал им краткие характеристики. Насколько я помнил, нечто подобное мы уже проделывали, но больше года назад. А вот возвращение к этой теме могло говорить о многом… или не говорить ни о чем! Но в голове поневоле началась крутиться мысль, что шансы на проникновение в мой мир выросли, и руководство целенаправленно собирает всю возможную информацию, в том числе и о «радетелях за судьбу России». Причем, прощаясь, врач-полковник прямо сказал, что в ближайшие дни мы встретимся и пообщаемся более плотно. Я аж передернулся под понимающим спокойным взглядом этого «мозговеда». Он понимающе усмехнулся:

– Не нервничайте так, товарищ майор. Ничего страшного мы с вами не делаем, не звери чай. А головные боли… Тут мы ничего поделать не можем – такова особенность вашего организма.

– Да я понимаю, товарищ полковник. Только уж больно неприятные ощущения потом. Ну что поделаешь, так я пойду?

– Да, конечно, идите.

До конца дня ничего уже не происходило. Обычная рутинная работа с бумагами, время от времени прерываемая вопросами «тетушек» по разным мелочам и перерывами «на покурить».

Как все-таки хорошо вставать не в семь утра, а в десять! Мартынов уже вечером дал добро на мой «прогул». Мол, с утра можешь не появляться, а уж после Мехлиса – будь любезен на службу. Сделав утренние дела и побрившись, облачился в приготовленную с вечера форму. Эх! Жаль, что каждый день в ней не походишь! У нас в кителях, а не гимнастерках, на службу разрешили начиная с полковников ходить, а остальные только в торжественных случаях, как у меня сегодня, блин. А форма эта мне очень нравится, гораздо больше, чем офицерская парадная восьмидесятых и более поздних лет. Глядя на офицеров в кителях (да и на себя любимого, что уж скрывать), сразу вспоминаются старые русские офицеры. Причем из настоящих, кадровых, почти выбитых ко времени революции на фронтах. Застегиваешься, и все! Спина сама выпрямляется, голова прямо, подбородок поднят… Красота! Почему-то в этой форме даже какой-нибудь низенький толстячок не выглядит смешным. Хотя, может, я и предвзят, но… нравится мне она, нравится! И ПШ солдатское, которое видел в фильмах пятидесятых и на складах уже во время службы, мне нравилось гораздо больше, чем то уежище, в котором пришлось срочную служить, и парадка с пластмассовыми погончиками на рубашке. Может, та, темно-зеленая, с черными обшлагами и воротничком-стоечкой форма была дороговата (не знаю уж, по какой причине сменили солдатскую форму), но КАК она смотрелась! Может, я и заблуждаюсь, но мне всегда казалось, что военнослужащий, одетый не только удобно, но и красиво, – совсем по-другому относится к своей службе.

Да-а-а… Чегой-то меня понесло опять. В последний раз улыбнувшись своему отражению в зеркале, я вздохнул и пошел к выходу. Пора, машина уже подъехала. В окно видно, как знакомый сержант-водитель о чем-то треплется с молоденькой девушкой в сопровождении офицера милиции. Надо же! Во все времена «водятлы в погонах» одинаковы! Чуть заметят юбку – сразу в боевую стойку становятся! Донжуаны, блин.

Заметив, что я выхожу из подъезда, сержант что-то коротко бросил девушке и нырнул на свое рабочее место. Уже выезжая со двора, сержант неожиданно спросил:

– Товарищ майор, а вы этого капитана милицейского раньше не встречали?

Вспоминая, я прикрыл глаза. Вроде бы не встречался…

– Нет. А что? Что-то не так?

– Не знаю, товарищ майор. Такое чувство, что я его уже несколько раз видел. Даже из машины вышел, якобы девушкой заинтересовавшись, чтобы его рассмотреть получше. А вспомнить не могу!

– Ну мало ли где ты с ним столкнуться мог? Коллеги все-таки… Но ты вечером все равно это в отчете отобрази, мало ли?

– Да я понимаю, что нужно будет писать об этом, – сержант досадливо дернул плечом. – Просто самому вспомнить хочется, а не получается…

Краем глаза косясь на замолчавшего парня, я задумался. Вот тебе и «водятел», одинаковый во все времена! Получается, что этого молодого парня что-то насторожило в этой парочке, а я всякую ерунду думал. Но милиционера этого я точно не видел раньше… или просто не помню? Блин. Паранойя какая-то! Мне что теперь, от каждого шороха вздрагивать? Да мало ли где мы с ним могли столкнуться? Да и ошибиться мой сержант мог… Да и сержант ли он? В очередной раз покосившись на «шефа», я вздохнул. Да ну его на фиг! Лучше о предстоящей встрече с Львом Захаровичем подумаю. Тем более почти приехали!

Приемная Мехлиса меня поразила своими размерами. Приемная Лаврентия Павловича просто «отдыхала»! Ждать «допуска к телу» в ней могли одновременно двадцать человек, именно столько удобных стульев стояло вдоль стены. У другой, ближе к двери, ведущей в сам кабинет, стоял большой г-образный стол, заставленный десятком телефонных аппаратов, а у стены за ним небольшой шкаф с какими-то бумагами и узкая вешалка рядом с еще одной дверью. Перед окном большой деревянный ящик с каким-то широколистным цветком. Почему-то при виде его в мыслях промелькнул фикус, но так как фикусов я никогда не видел, то и уверенности в своей правоте никакой не было. На стене напротив ряда стульев, были закреплены большие бронзовые часы. Пока я осматривался, из-за стола поднялся невысокий чернявый капитан невозможно официального вида.

– Здравия желаю, товарищ майор. Вам назначено?

– Здравия желаю! Да, товарищ капитан. Я майор Стасов. Меня пригласил товарищ Мехлис сегодня к 13 часам.

– Да, да. Действительно. Но вам придется немного подождать, – капитан дружелюбно улыбнулся. Сразу став не таким официальным. – Вы пришли немного пораньше. Пока разденьтесь, в шинели и шапке вам будет жарковато.

Мысленно согласившись с капитаном, я повесил шинель на вешалку и положил шапку на верхнюю полку. А вот с ремнем и пистолетом получился небольшой затык: не мог сообразить – как быть с ними? Цеплять поверх кителя глупо, а оставлять вместе с шинелью вообще ни в какие рамки не лезет. Заметив мое затруднение, капитан предложил: