Текст книги "Кровавое Крещение «огнем и мечом»"

Автор книги: Виктор Поротников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Регнвальд просто был уверен, что на мне нет вины за измену, поэтому он отпустил меня, – после краткой паузы ответил Калокир. Он обвел взглядом Перегуда, Ставра и прочих бояр, волками взирающих на него, и чуть громче добавил: – Регнвальд не столь кровожаден в отличие от всех вас, бояре.

– Да ты просто подкупил Регнвальда золотом, мерзавец! – рявкнул Перегуд. – Вот и вся разгадка!

– Мне смешно тебя слушать, боярин, – рассмеялся Калокир. – Меня повели на казнь прямо из темницы. При мне не было ни одной монетки, ни одного золотого перстня, как я мог подкупить Регнвальда? Да и не купился бы Регнвальд на злато, не такой он человек!

– Значит, ты околдовал Регнвальда, негодяй, – воскликнул Ставр. – Не мог Регнвальд нарушить приказ Святослава из одного благородства.

За столом опять поднялся шум. Теперь бояре уже спорили между собой: кто-то утверждал, что Калокир наверняка чего-то недоговаривает, может, Регнвальд изначально был с ним в сговоре; кто-то стоял на том, что Регнвальд – честнейший человек, что он помиловал Калокира просто из жалости.

Тишину в трапезной восстановил Добрыня, встав со стула с чашей в руке.

– Довольно ворошить прошлое, бояре, – сказал он. – Здесь пир, а не судилище. Все едино докопаться до истины без Регнвальда мы не сможем, а он теперь далече. Давайте же пить и веселиться!

Глава десятая Откровенный разговор

После пиршества Владимир уединился с Калокиром для беседы с глазу на глаз. Владимиру понравилось то, как уверенно и смело держался Калокир, отвечая на обвинения Ставра и Перегуда. Чувствовалось, что Калокир человек бывалый, далеко не глупый, много повидавший за свою жизнь. И еще было заметно, что Калокир до сих пор хранит в своем сердце горечь утраты после гибели Святослава Игоревича.

– Таких людей, как твой отец, княже, можно пересчитать по пальцам за всю историю рода человеческого, – молвил Калокир, сидя в кресле напротив Владимира. – Твой отец, подобно Александру Македонскому, мог сокрушить в битве любого врага, мог преодолеть любое препятствие, будь то горы, море или бурные реки. Столь отважного человека, как твой отец, княже, мне не доводилось видеть нигде и никогда. По своим ратным подвигам твой отец был сродни болгарскому царю Симеону, жившему за полсотни лет до него и тоже едва не захватившему Царьград. Ромеи и по сей день с ужасом вспоминают времена Симеона, как не забудут они теперь и твоего ратолюбивого отца, княже.

Калокир признался Владимиру, что он рассчитывал с помощью Святослава занять трон в Царьграде, что это было вполне осуществимо, если бы не алчность и не душевная слабость Святославовых воевод.

– Кабы стал я василевсом, то сейчас бы мы беседовали с тобой, княже, не здесь, а во дворце Вуколеон, – продолжал Калокир. – И твой отец был бы жив-здоров, сидя на троне в Болгарии, как он того и хотел. Эх, кабы стал я василевсом, а твой отец твердой ногой утвердился в Болгарии, то нам двоим были бы по плечу самые великие дела! Твой отец расширял бы пределы Руси на запад, а я раздвинул бы границы Византийской империи далеко на юг! Русь и Византия рука об руку смогли бы завоевать полмира!

Владимир взирал на Калокира изумленными глазами. А у этого ромея, оказывается, непомерное честолюбие!

– Но беда в том, княже, что всякого великого полководца неизменно окружают люди завистливые и нерешительные, – тяжело вздохнул Калокир. – Войско отказалось идти за Александром Македонским, который был уже на пороге Индии, завоевав почти всю Азию. И великий Александр был вынужден повернуть назад. То же самое случилось и с твоим отцом, княже, когда его рать стояла всего в одном переходе от Царьграда, – у Калокира вырвался раздраженный жест. – Воеводы, обступив Святослава, настаивали на том, чтобы он прекратил войну и взял золото, которое ему предлагал Цимисхий в обмен на мир. Громче всех требовали этого Перегуд, Ставр и Акун Белобородый. Из-за этих малодушных горе-воителей Святослав в конце концов потерял плоды всех своих прошлых побед, вступив в переговоры с Цимисхием. И эти люди еще смеют обвинять меня в том, что именно мои советы погубили Святослава. – Калокир горько усмехнулся, скорбно качая головой. – Я сразу заявил на военном совете под Аркадиополем, что Цимисхий первым нарушит перемирие, как только он соберет силы. Но никто из воевод тогда ко мне не прислушался, их всех слепил блеск золота, груды которого были доставлены слугами Цимисхия в стан Святослава.

Делясь с Владимиром своими утраченными надеждами и сожалениями по поводу того, что Святослав не смог разбить Цимисхия под Доростолом, Калокир выплескивал свое негодование на Перегуда и прочих бояр, которые предпочли золото Цимисхия ратной славе.

– Теперь эти люди проливают слезы по погибшему Святославу, не сознавая, что если бы не их алчность и нерешительность, то поход Святослава завершился бы взятием Царьграда, а не горестным поражением у Днепровских порогов от печенежской орды, – молвил Калокир.

Владимир пожелал узнать, какой смертью умер Иоанн Цимисхий.

И почему теперь во главе Ромейской державы стоят два василевса.

– Цимисхий был отравлен, – сказал Калокир с нотками торжествующего злорадства в голосе. – Причем яд подсыпала в питье Цимисхию женщина, которая в свое время помогла ему взять власть посредством убийства василевса Никифора Фоки. Эту женщину зовут Феофано. Она является матерью нынешних василевсов Василия и Константина.

Раскрывая смысл заговора Феофано и ее сыновей против Цимисхия, Калокир кратко поведал Владимиру о предыдущих событиях, когда Цимисхий и Феофано действовали заодно против Никифора Фоки. Вся эта история была совершенно в духе царящих в Византии нравов, которые уже давно были притчей во языцех.

При появлении на свет Феофано была наречена Анастасией. Ее отцом был содержатель харчевни, живущий в бедном квартале Царьграда. Совершенно случайно юная Анастасия попалась на глаза императору Константину Багрянородному, который, поразившись ее внешней прелести, сочетал ее браком со своим сыном Романом. Тогда-то красивая дочь трактирщика получила новое имя – Феофано, то есть «явленная Богом».

Будучи женой сына василевса, Феофано родила двоих сыновей и дочь. Огонь властолюбия сжигал Феофано, ей были в тягость опека и нравоучения Константина Багрянородного. Полностью довлея над своим безвольным мужем, Феофано убедила Романа в том, что его отец явно не собирается делиться с ними властью, поэтому его нужно отравить. Сведущая в ядах Феофано сама приготовила и подсунула своему свекру смертельное зелье. Константин Багрянородный скончался быстро и без мучений.

Воцарившийся Роман правил недолго, так как Феофано отравила и его. Ей хотелось самой управлять Ромейской державой. Поскольку в ту пору Византию теснили арабы и норманны, поэтому Феофано стала любовницей успешного полководца Никифора Фоки, дабы его меч отвратил от Царьграда всех врагов. Однако Никифор Фока возжелал возложить на себя корону василевса, и знать столицы поддержала его в этом намерении. Пришлось и Феофано согласиться на это в ущерб своим сыновьям. Никифор Фока знал, от чего умерли Константин Багрянородный и его сын Роман, поэтому он не доверял Феофано. Со временем Никифор поселил Феофано отдельно от своих покоев, совершенно отстранив ее от всех государственных дел.

Феофано не смирилась с этим, составив заговор против Никифора. Она привлекла к этому заговору военачальника Иоанна Цимисхия, у которого тоже имелся зуб на Никифора. Холодной зимней ночью Цимисхий и его слуги пробрались в спальню Никифора и отрубили ему голову. По уговору с Цимисхием Феофано должна была стать его женой после убийства Никифора. Трон должны были занять сыновья Феофано при регентстве Цимисхия.

Однако хитрый Цимисхий сделал все по-своему. Он сам короновался в императоры, взяв в жены Феодору, дочь Константина Багрянородного. Феофано была сослана в далекую Армению, в один из тамошних женских монастырей. Выиграв войну со Святославом и попутно покорив восточную часть Болгарии, Цимисхий решил, что теперь его власть непоколебима. Своим эдиктом Цимисхий разрешил всем сторонникам Никифора Фоки вернуться в Царьград и поступить к нему на службу. Заодно Цимисхий позволил и Феофано приехать в столицу. Сделав Феофано своей любовницей, Цимисхий сам подписал себе смертный приговор. При первой же возможности Феофано подсыпала яду Цимисхию. Умерший Цимисхий освободил трон для возмужавших сыновей Феофано.

– По сути дела, у кормила власти стоит Василий, старший сын Феофано, более склонный к здравомыслию и волевым поступкам, – сказал Калокир, протянув Владимиру золотой византийский солид, на одной стороне которого были отчеканены профили обоих сыновей Феофано, а на другой стороне был выбит двуглавый орел, герб Византии. – Младший сын Феофано, Константин, – натура безвольная, ленивая, падкая на развлечения. На монете Константин изображен без диадемы. К счастью, между братьями нет вражды из-за дележа власти. Константин даже рад тому, что Василий избавил его от государственных забот.

– Сколько же лет сыновьям Феофано? – поинтересовался Владимир, разглядывая изображения молодых василевсов на монете.

– Василию чуть больше двадцати, – ответил Калокир, – Константин на два года его моложе.

«Выходит, я одного возраста с Константином», – подумал Владимир, возвращая золотой солид Калокиру.

Затем Владимир спросил:

– Ответь, Калокир, почто Регнвальд пощадил тебя? Если хочешь, это останется между нами. Я и сам не хочу бросить тень на Регнвальда.

– Что ж, княже, – начал Калокир, сделав над собой усилие, – от тебя я ничего утаивать не стану. Своим спасением я обязан не Регнвальду, а его двоюродной сестре Тюре. Регнвальд уже занес меч над моей головой, но примчавшаяся на коне Тюра остановила его. Получив жизнь и свободу, я не пошел в стан Цимисхия. Добравшись до Малого Преслава, я сел на торговый корабль, направлявшийся в Тавриду. В Херсоне у меня живет родня. Там-то я и обретался до самой смерти Цимисхия. Потом я перебрался в Царьград, вступив в свиту молодых василевсов.

– А что подтолкнуло Тюру к такому поступку? – не удержавшись, опять спросил Владимир.

– Меня и Сфандру, жену князя Улеба, связывали тайные любовные отношения, – признался Калокир. – Однажды Сфандра уговорила меня взять с собой в Царьград Харальда и Тюру, ведь они доводились ей племянниками. Я пристроил Харальда в отряд дворцовых стражей, а Тюра долгое время жила в моем доме. Сфандра хотела, чтобы я подыскал Тюре жениха из знатных ромеев. Когда заговорщики убили Никифора Фоку, то мне пришлось спешно бежать из Царьграда на своем корабле. Харальда и Тюру я тоже забрал с собой. Мы вместе прибыли к твоему отцу, княже, рать которого зимовала в дунайских городах.

Калокир посмотрел на Владимира. Тот сидел на стуле, чуть склонив голову набок, и, казалось, был готов внимать Калокиру бесконечно. Солнечный свет, пробившись сквозь ромбовидные стеклянные ячейки окна, облил густые волосы молодого князя золотистой пудрой. Этот высокий лоб, волевой нос, синие внимательные глаза, властный рот – весь облик Владимира вдруг показался Калокиру поразительно похожим на черты Святослава Игоревича.

«Унаследовав внешнее сходство со Святославом, имеет ли Владимир такое же дерзновение в сердце, какое было у его отца?» – мелькнуло в голове у Калокира.

– Ты спас Тюру и Харальда в Царьграде, – задумчиво проговорил Владимир, взирая на посла. – За это Тюра избавила тебя от смерти в Доростоле. Как все просто и… сложно.

– Государства, как и люди, с кем-то из соседей враждуют, а с кем-то ищут дружбы, – многозначительно заметил Калокир. – Договор о взаимопомощи выгоден как Византии, так и Руси. Ведь предтечей этого договора стало торговое соглашение, заключенное Олегом Вещим в Царьграде, соблюдаемое и поныне нашими государствами. Цимисхий умер и вместе с ним умерло враждебное отношение ромеев к Руси.

– Я готов подтвердить союзный договор, Калокир, – промолвил Владимир, скрестив руки на груди. – Я хочу, чтобы ты передал василевсам Василию и Константину послание от меня. В нем я изложу, каких именно выгод ожидаю от этого договора.

Расставшись с Калокиром, Владимир мысленно перенесся в ту пору, когда он был еще совсем ребенком и изредка мог видеть в Вышгороде и здесь, в киевском тереме, князя Улеба и его прекрасную светловолосую жену Сфандру. Улеб доводился сводным братом Святославу Игоревичу, он и его супруга придерживались веры в Христа, как и княгиня Ольга, бабка Владимира.

Улеб участвовал во втором походе Святослава в Болгарию вместе со своей дружиной. Сопровождала Улеба на эту войну и Сфандра, которая ревностно следила за тем, чтобы ее сын Регнвальд не был обделен вниманием и милостями Святослава. Регнвальд был со Святославом до конца в отличие от своего отца. Улеб, не желая терпеть голодную осаду в Доростоле, погрузил свою дружину на ладьи и отправился на Русь. Близ устья Дуная на Улебовы суда напали корабли византийцев и сожгли их негасимым греческим огнем. Находившиеся на головной ладье Улеб и Сфандра сгорели заживо.

«Тюра до сих пор плачет, вспоминая о Сфандре, которая заменила ей мать, – подумал Владимир, медленно прохаживаясь по светлице от стены до стены. – Но ведомо ли Тюре о том, что ее горячо любимая тетка изменяла своему супругу с Калокиром?»

Глава одиннадцатая Торд Хриповатый

В варяжской дружине имелось немало сорвиголов, которых мирная жизнь угнетала, часто толкая их на гнусные и безрассудные поступки. Пьянство среди варягов было повальным. В этом отношении варягам служил дурным примером Стюрбьерн Старки, который почти всегда пребывал под хмельком. По обычаю викингов, морской конунг был обязан превосходить своих воинов храбростью в битве и выпивать одним махом ковш, полный вина или пива. Стюрбьерн Старки мог выпить три ковша подряд с хмельным питьем и не свалиться под стол, чем он очень гордился.

Случилось так, что на застолье в тереме боярина Сфирна находившиеся среди гостей варяги спьяну затеяли драку, избив хозяина дома и многих его слуг. Распоясавшиеся варяги вошли в такой раж, что надругались над женой Сфирна и над его недавно овдовевшей сестрой. Сфирн незамедлительно устремился к князю Владимиру, прося его сурово наказать злодеев. Вместе со Сфирном на княжеский двор привалила толпа киевских вельмож, его друзей и родственников. Сфирн был в Киеве далеко не последним человеком.

Выслушав жалобы Сфирна и его сыновей, Владимир слегка растерялся. Оказалось, что главным виновником этого безобразия был ярл Торд Хриповатый, под началом у которого находилось две сотни викингов из племени гаутов. Все воины-гауты были отъявленными головорезами, полной власти над ними не было даже у Стюрбьерна Старки. За все время пребывания гаутов в Киеве ими было изнасиловано немало жен и дев в ремесленных околотках. Владимир и Добрыня закрывали на это глаза, поскольку простолюдины не осмеливались жаловаться на грозных викингов, страшась мести с их стороны.

Однако на этот раз Торд Хриповатый и его головорезы явно перегнули палку. Избиение Сфирна и тяжкое унижение его жены и сестры замолчать было никак нельзя. Насильников надлежало судить княжеским судом, следуя древнему славянскому обычаю. Владимир понимал, что ему не взять голыми руками Торда Хриповатого и его воинов-гаутов, придется применить силу. Но тогда без кровопролития не обойтись. А если за воинов-гаутов вступится вся варяжская дружина, то неизвестно, чем все это может закончиться.

Владимир обратился за советом к Добрыне.

– Рано или поздно такое зло должно было случиться, племяш, – сказал Добрыня. – Необузданность варягов давно стоит поперек горла у имовитых киевлян. Тебе придется осудить Торда и его людей на изгнание из Киева, да еще взять с них пеню за насилие над знатными женами.

От Калокира Добрыня узнал, что ромеи собираются воевать с болгарами, поэтому он предложил послу, чтобы тот убедил Торда и его дружину вступить в ромейское войско. Добрыня также встретился со Стюрбьерном Старки, уговорив его не вступаться за насильника Торда и его смутьянов. Стюрбьерн Старки не меньше Добрыни хотел избавиться от воинов-гаутов, которые при дележе добычи неизменно требовали себе лучшую часть. Он не произнес ни слова в защиту Торда.

Калокиру не составило труда сговорить Торда и его дружинников отправиться вместе с ним в Царьград. Добрыня предоставил Торду и его людям пять больших насадов для путешествия вниз по Днепру и дальше – по теплому Греческому морю.

Торд, негодуя на Стюрбьерна Старки за бездействие на суде, сманил с собой еще около пятидесяти человек из его дружины.

Глава двенадцатая Вятичи

Едва князь Владимир распрощался с Калокиром, как в Киеве объявился воевода Блуд со своей дружиной и слугами. Вместе с Блудом в Киев приехали несколько семей торговцев-иудеев, спасаясь от разгневанного Мешко. Как выяснилось, войску Мешко удалось ворваться в Познань, понеся большие потери. Дружина князя Собеслава, проявив чудеса мужества, пробилась из Познани в близлежащие леса и ушла в Чехию. Таким образом, Собеславу удалось спастись самому и спасти свою семью.

Мешко в гневе разорил дворец Собеслава и обложил жителей Познани огромной данью. Особенно тяжело пришлось живущим в Познани иудеям, которых Мешко ограбил дочиста в отместку за то, что иудеи-ростовщики ссужали князя Собеслава деньгами на ведение войны с ним. Не выдержав такого гнета, иудеи спешно уходили из Познани кто в Чехию, кто в Германию, кто на Русь.

Киевские бояре и купцы встретили беженцев-иудеев с нескрываемым недовольством, ибо знали хваткость людей из этого племени в любом деле. Иудеи, как птенцы кукушки, начиная с малого, постепенно подминают под себя всех конкурентов хоть в торговле, хоть в ремесле.

– Отец твой в свое время изгнал из Киева иудеев вместе с хазарами, – молвили Владимиру бояре и купцы. – Вот и ты ступай по стопам своего отца, княже. Гони отсюда иудеев в шею! Ограбил их князь Мешко и правильно сделал!

Однако Владимир разрешил беженцам-иудеям поселиться в Киеве. Им двигало желание хоть в чем-то досадить Мешко, который за глаза отзывается о нем бранными словами и в душе желает ему смерти.

Блуд в присутствии Владимира поносил Мешко почем зря, но в кругу преданных друзей и слуг он не отзывался с неприязнью о польском князе. Наоборот, Блуд всячески подчеркивал, что Мешко является его другом.

*

Славянское племя вятичей издавна проживало в лесах по берегам Оки и ее притокам. В пору могущества Хазарского каганата вятичи платили дань хазарам. Сын княгини Ольги, Святослав, разгромивший державу хазар, принудил вятичей платить дань Киеву. После смерти Святослава вятичи наряду с другими славянскими племенами отказались признавать над собой власть Киева. Ярополк, увязший в распрях со своими братьями, и не помышлял о том, чтобы привести к покорности племена, вышедшие из-под его власти.

Утвердившийся на отцовском троне Владимир первым делом привел к покорности племена, живущие к северу и к западу от Киева, отнял у поляков Волынь. После этого Владимир двинулся с войском к верховьям Оки, дабы заставить вятичей опять приносить дань Киеву. Через земли вятичей пролегал речной торговый путь к Волге и Дону, эта торговая артерия связывала Киев и Чернигов с Волжской Булгарией, а также с богатыми государствами Кавказа и Прикаспия. У вятичей не было единства и центральной власти, у них постоянно происходили внутриплеменные склоки из-за земельных угодий. Это мешало торговле, поскольку вятичи частенько грабили караваны купеческих судов. В свое время Святослав Игоревич положил этому конец, теперь примеру своего отца решил последовать и князь Владимир.

Киевская рать насчитывала двадцать тысяч пешцев и две тысячи конников. Костяк этого войска составляли киевляне, варяги и северяне, живущие по Десне. Расселившихся в Подесенье славян северянами прозвали их соседи поляне, поскольку те пришли в эти привольные края из дремучих северных лесов. Главными городами северян были Чернигов и Новгород-Северский.

Если до Чернигова и Новгорода-Северского от Киева были проложены дороги, по которым пусть местами с трудом, но могли проехать повозки, то в лесах вятичей вместо дорог были только тропы. Войску Владимира пришлось прорубать просеки и выкорчевывать пни, прокладывая первую широкую дорогу от реки Десны в глубь владений вятичей. Сами вятичи в летнюю пору чаще передвигались в небольших лодьях по рекам и речушкам, которых было довольно много в их лесистом краю.

Из-за бездорожья войско Владимира двигалось очень медленно. Конница и пешая рать не могли уйти далеко вперед, бросив обоз с провизией и шатрами. В войске Святослава Игоревича обозов не было, так как сей князь был неприхотлив, спал на земле, подложив под голову седло, не имел в походе ни шатров, ни котлов, питался кониной, испеченной на костре. Владимир же, в отличие от своего воинственного отца, не мог обойтись на войне без шатра и мягкого ложа. Питаться полусырым мясом Владимир тоже не мог. В его свите имелись повара, лекари, брадобреи, конюхи, оруженосцы и много других слуг. Узнав от Калокира, что ромейские василевсы даже в походы берут с собой шутов, массажистов, музыкантов и танцовщиц, а их походная пища ничуть не отличается от яств, подаваемых во дворце, Владимир решил впредь следовать примеру византийских властителей. Ведь его держава ничуть не меньше Византийской империи.

В течение целого месяца Владимир не увидел ни одного вятича, хотя его войско не раз останавливалось на ночлег возле деревень этого племени, затерянных в густых лесах. Возле этих лесных сел, обнесенных частоколом, лежали отвоеванные у леса поля и огороды, возвышались копны сена, пахнущие медвяным запахом высохших луговых цветов. Иногда в домах вятичей, напоминавших полуземлянки с двускатной кровлей, воины Владимира обнаруживали еще горячие уголья в печах, глиняные горшки с недавно сваренной кашей, недостиранную одежду в длинных деревянных корытах, заполненных коровьей мочой. Более отсталые в материальном быту вятичи еще не знали мыла, которое привозили в Киев и Новгород арабские и греческие купцы, поэтому они при стирке одежды использовали по старинке коровью мочу.

В пустых селениях вятичей все говорило о том, что местные жители в спешке ушли отсюда, забрав семьи, скот и лошадей. Где-то вятичи, уходя в лесные дебри, успевали прихватить с собой и запасы зерна, и наиболее ценные меха.

– Что сие означает? – вопрошал Владимир у Добрыни. – Вятичи повсеместно бегут от моего воинства, прячутся в чаще лесной. Вятичи не хотят покориться мне, но они и не сражаются со мной. Долго ли будет продолжаться эта игра в прятки?

– Вятичи смогут вступить в сечу с нашим войском, ежели соберут в кулак все свои силы, – сказал Добрыня. – Дабы одолеть нашу рать, князьям вятичей сначала нужно забыть свои междоусобицы и объединиться в союз. Вятичи бегут от тебя, племяш, но, чует мое сердце, к хорошему это не приведет. Где-то в этих дебрях копится войско вятичей, которое обрушится на нас в самый неподходящий момент.

– Надо разыскать святилища и города вятичей, ведь местные князья наверняка станут защищать их, – промолвил Владимир, в раздумье поглаживая свой подбородок. – Токмо так можно вызвать вятичей на битву.

– Конечно, у вятичей есть капища, но они затеряны в лесах, – со вздохом обронил Добрыня, – мы можем искать эти святилища все лето и не найти. Городов у вятичей нет, есть токмо городища, обнесенные земляными валами. Эти городища тоже раскиданы по лесам и болотам, где их искать, бог ведает. Проводников у нас нет, а наше войско рыскает наугад по бесконечным лесным тропам от одной брошенной деревни до другой.

– А как же Рязань и Муром? – заметил Владимир. – Эти города стоят на Оке, на земле вятичей.

– Вятичи, во владениях которых мы ныне прокладываем дороги, неподвластны князьям, владеющим Муромом и Рязанью, – проговорил Добрыня. – Муром и Рязань покорить нетрудно, племяш, нужно просто добраться до них. Гораздо труднее принудить к покорности диких вятичей, не строящих городов. Их владения очень обширны, и лежат они на пути из Чернигова к Волге.

Понимая, что лето проходит впустую и поход на вятичей может завершиться бесславным блужданием киевской рати по лесам, Владимир приказывает воеводам спешно двигаться к Рязани и Мурому.

«Наложим дань сначала на муромо-рязанских князей, благо их города стоят на окском речном пути и добраться до них нетрудно, – сказал Владимир своим воеводам. – А уж потом и диких вятичей приручим с помощью муромчан и рязанцев. Им-то эти края ведомы».

Такое решение Владимира показалось воеводам весьма разумным, одобрил замысел племянника и Добрыня.

Дабы не идти вдоль петляющей Оки и сократить путь до Рязани, воеводы решили вести войско напрямик лесостепью мимо верховьев Дона. Для этого киевской рати предстояло переправиться на правобережье Оки. Едва полки Владимира отыскали броды на Оке и начали переправу, как случилось то, о чем Добрыня предостерегал своего племянника. Из леса вдруг выскочили тысячи вятичей, оглашая воздух боевым кличем, и с разных сторон набросились на воинство Владимира, сгрудившееся на топком речном берегу.

Оказалось, что лесные местные князьки не только собрали воедино свои отряды, они незаметно подкрались к беспечным ратникам киевского князя, словно стая волков к оленьему стаду.

*

Это была беспорядочная, суматошная, свирепая битва – две рати сошлись посреди леса, объятые стремлением убивать; конные и пешие ратники сбивались в звенящие железом клинков и топоров скопища, которые, подобно клубкам, широко раскатились по лесным полянам и топким низинам, сминая кусты и врезаясь в буреломы.

Вятичи выскочили из-за деревьев, облаченные в медвежьи и волчьи шкуры. Головы у многих лесных воинов были покрыты шапками в виде оскаленной медвежьей или волчьей морды. При этом вятичи рычали и ревели как настоящие медведи. Дружина Владимира мгновенно пришла в расстройство, поскольку лошади дыбились, испуганно ржали и сбрасывали седоков с седел, порываясь умчаться прочь. Гридням Владимира и его старшим дружинникам приходилось спешиваться, чтобы создать хоть какое-то подобие боевого строя и остановить натиск вятичей.

Владимир, как и многие его дружинники, тоже вылетел из седла, а его конь ускакал от него галопом, напуганный воем и рыком наседающих вятичей. При падении с коня Владимир расшиб колено и больно ударился о торчавшие из земли толстые корни столетнего дуба. Он потерял из виду Добрыню и всех своих воевод, которые вдруг все разом затерялись в сумятице битвы. Вскочив на ноги, Владимир в растерянности прижался спиной к мощному стволу дуба, забыв про меч и кинжал, висевшие у него на поясе. Вокруг него среди деревьев шла безжалостная резня: хрипели умирающие воины, стонали раненые, лязгали, сталкиваясь, мечи, с треском ломались копья… Вятичи были повсюду, от их боевого клича у Владимира звенело в ушах. Владимир видел, как его дружинники падают наземь один за другим, сраженные меткими стрелами вятичей, как гибнет цвет его воинства под ударами их топоров и рогатин.

Подле Владимира оказались два неразлучных варяга Ульфир и Остен и еще киевлянин по имени Рагдай. Эта троица встала заслоном вокруг Владимира, защищая его от вражеских мечей и дротиков. Владимир, в душе недолюбливавший Ульфира и Остена, теперь совершенно позабыл о своей неприязни к ним, восхищенный их ловкостью и отвагой. Мечи двух этих варягов окрасились кровью убитых ими вятичей. Не отставал от варягов и Рагдай. Его щит разлетелся на куски от сильнейшего удара секирой. Взяв меч и в левую руку, Рагдай умело действовал двумя мечами сразу, разя вятичей направо и налево.

Увлеченный потоком бегущих киевлян, Владимир очутился возле речного брода. Оступившись, он свалился в густую зловонную болотную жижу. Мимо него бежали ратники с обезумевшими лицами, бросая стяги и щиты, спеша поскорее уйти за реку от безжалостных вятичей. Никто не помог Владимиру подняться на ноги, никто не протянул ему руку. Владимир сам с трудом выбрался из топкого места, но едва он ступил на твердую землю, как на него налетел бегущий со всех ног боярин Сфирн с бледным от страха лицом. Дородный боярин грубо отпихнул Владимира, двинув его локтем в грудь.

– Кого толкаешь, собака! – со злостью крикнул Владимир, распластавшись на земле. – Я – князь твой!

Но Сфирн не обратил на окрик Владимира никакого внимания. Не замедляя бега, он смешался с толпой бегущих воинов.

Облепленный черной жирной грязью с головы до ног, Владимир скатился по невысокому песчаному откосу в неглубокий речной перекат, с журчанием струившийся по плоским валунам и по твердому ложу из разноцветной гальки. Сильное течение реки подхватило Владимира, как щепку, и понесло его на глубину среди пенных бурунов. На нем не было шлема и кольчуги, плащ и пояс с мечом он бросил во время бегства. Отплевываясь и щуря глаза от водяных брызг, Владимир греб обеими руками, стараясь уплыть подальше от грозного шума битвы. Благодаря Добрыне Владимир еще в детстве выучился хорошо плавать, поэтому уверенно держался на воде.

Отыскав укромное место на противоположном берегу, густо заросшем ивняком, Владимир выбрался из реки, шатаясь от усталости и дрожа всем телом от охватившего его озноба. Владимира мутило от мутной речной воды, которой он наглотался, его руки тряслись от пережитого потрясения. Смерть смотрела ему в глаза, как и в битве с мазовшанами, но Владимиру опять удалось ускользнуть от нее!

Наткнувшись в гуще ивняка на сухой ствол древней упавшей ветлы, Владимир сел на него и вылил воду из сапог. Пребывая в тревоге и изнеможении, Владимир сидел, облокотясь на свои колени, вслушиваясь в смутный гул затихающей битвы. Одна и та же мысль терзала его: как могло случиться такое? Почему его сильное войско уподобилось стаду испуганных овец при столкновении с наряженными в шкуры вятичами?

Когда начало темнеть, Владимир услышал невдалеке топот копыт и знакомые голоса своих гридней, которые, двигаясь вдоль реки, искали его. Припадая на больную ногу, Владимир торопливо выбрался из ивовых зарослей, отозвавшись на громкий зов младших дружинников. Обрадованные гридни посадили Владимира на коня и поспешно доставили его к Добрыне, который не находил себе места от снедавшего его беспокойства за племянника.

– Завтра мы дадим новое сражение вятичам, племяш, – сказал Добрыня, выпустив Владимира из своих крепких объятий. – Князья вятичей горды своей сегодняшней победой над нами. Что ж, пусть радуются, покуда не наступил день грядущий. Завтра мы встретим вятичей не в лесу, а на луговине, тогда и расквитаемся с ними сполна за наше сегодняшнее поражение.

Дабы заручиться поддержкой богов в грядущей битве, Добрыня повелел жрецам принести в жертву двоих пленных вятичей, захваченных дружиной Стюрбьерна Старки.

Назад к карточке книги "Кровавое Крещение «огнем и мечом»"