Текст книги "1612. Минин и Пожарский"
Автор книги: Виктор Поротников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
После долгих споров было решено пригласить в Кремль гетмана Жолкевского, чтобы обговорить с ним условия вступления сюда польского войска.
– В любом случае это будет временная мера, – сказал Федор Мстиславский, желая воспрепятствовать резким возражениям Ивана Воротынского. – Мы и так сидим как на пороховой бочке. Коль народ поднимется против нас скопом, то без помощи наемников Жолкевского нам в Кремле не удержаться. Лыков прав, стрелецкое войско ненадежно, а наших слуг и верных нам дворян слишком мало, чтобы выстоять против вооруженной московской черни.
Гетман Жолкевский прибыл в Кремль вместе со своими ближайшими помощниками полковниками Гонсевским и Мархоцким. Прекрасно сознавая, сколь шатко положение бояр-блюстителей и тех, кто стоит у них за спиной, Станислав Жолкевский уже был готов к такому повороту событий. Он пообещал Федору Мстиславскому, что польское войско готово встать на защиту бояр, их семей и слуг от любых проявлений враждебности со стороны московского люда. «Войдя в Кремль, польское войско пробудет здесь столько, сколько потребуется для наведения порядка в Москве, – сказал Жолкевский. – После чего мои воины уйдут из Кремля по первому же требованию бояр, с коими я заключаю ныне этот договор».
Соглашение между боярами-блюстителями и гетманом Жолкевским о вступлении поляков в Кремль не было записано на бумаге, об этом не были извещены ни патриарх Гермоген, ни Земский собор, ни местные московские власти. Все было совершено тихо и негласно. Бояре и Жолкевский действовали как заговорщики, сознавая, что ни представители Земского собора, ни патриарх, ни жители Москвы с таким решением Семибоярщины не согласятся.
Наемные и польские отряды Жолкевского вошли в Кремль и Китай-город под покровом ночи без барабанного боя, со свернутыми знаменами. Как писал впоследствии в своих воспоминаниях Станислав Жолкевский, это была его самая великая и самая бескровная победа за всю его ратную жизнь. Понимая, что немногочисленному польскому гарнизону будет очень трудно противостоять жителям Москвы в случае их восстания, гетман Жолкевский через несколько дней уехал к польскому королю в его стан под Смоленском. Жолкевский хотел убедить Сигизмунда оставить Смоленск и поспешить в Москву, где местная знать была готова вручить шапку Мономаха его сыну Владиславу. Жолкевский полагал, что Сигизмунд теперь вполне может и сам занять трон московских царей, не подписывая никаких договоров.
* * *
О том, что польское войско разместилось в Кремле и Китай-городе, Василий Шуйский узнал от своего брата Дмитрия, который навестил его в Чудовом монастыре, расположенном на территории Кремля. Постриженный насильно в монахи, Василий Шуйский пребывал в стенах монастыря как узник. Он демонстративно отказывался соблюдать дневной распорядок, по которому жили здешние монахи, не ходил на молебны, не вкушал монастырскую пищу. Здешний игумен в душе был на стороне Василия Шуйского, поэтому он ни в чем его не упрекал, не досаждал ему своими распоряжениями, не заставлял низложенного государя жить вместе со всей братией строго по монастырскому уставу.
К Шуйскому были приставлены стрельцы, которые следили за каждым его шагом, выполняя приказ бояр-блюстителей. Шуйскому было запрещено покидать пределы Чудова монастыря, однако его родственники могли приходить к нему ежедневно. Поскольку Шуйский не притрагивался к монастырской пище, опасаясь отравления, поэтому слуги его братьев каждый день приносили ему еду и питье. Навещали Шуйского и его братья, Иван и Дмитрий, которые следили за самочувствием своего старшего брата. Лишенный заговорщиками трона, Василий Шуйский опять стал популярен в народе. Среди москвичей было немало тех, кто теперь сожалел, что поддался призыву бояр-заговорщиков к низложению Шуйского. Заговорщики не смогли договориться между собой, кто из них станет царем, из-за этого ныне Российское государство пребывало, по сути дела, без высшей власти, напоминая корабль без кормила.
Шуйский был так потрясен услышанным от брата, что в сердцах швырнул на стол деревянную ложку и отодвинул от себя глиняный горшочек с жирным мясным бульоном. Вскочив со стула, Шуйский нервно заходил из угла в угол. От его стремительных метаний по тесной келье испуганно затрепетал желтый огонек светильника.
– Господи, позор-то какой! – бормотал Шуйский себе под нос. – Вот, злыдни безмозглые! Сначала они меня предали, а теперь хотят Русь посадить на польскую цепь. Неужто Господь не покарает этих злодеев за такую ужасную измену! Неужто люд московский смирится с таким унижением?!
– Сядь, брат. Не терзайся понапрасну, – злорадно ухмыльнулся Дмитрий Шуйский. – Пусть московляне ныне пожинают плоды своего недомыслия! Не захотели они кланяться тебе, брат, так в скором времени будут гнуть спину перед польским королевичем! Поляки с ними церемониться не станут, живо научат их покорности плетьми и саблями!
– О чем ты молвишь, брат! – Шуйский был готов разрыдаться от своего бессилия и скорби по отечеству, которое вот-вот должно было стать добычей польского короля. – Это же немыслимо звать на русский трон человека латинской веры! Наши бояре совсем, что ли, разума лишились, впустив в Кремль польскую рать Жолкевского! О Русь, дни твои сочтены! Кругом измена и предательство!..
Ночью во сне Василия Шуйского опять посетил призрак покойного Бориса Годунова.
Шуйскому приснилось, что он встал с постели, чтобы напиться воды. Но едва он поднес ко рту липовый ковш с родниковой влагой, как рядом в полумраке кельи прозвучал такой знакомый ему голос Бориса Годунова.
«Так вот куда тебя упрятали твои бывшие друзья и сподвижники, Василий Иванович, – язвительно усмехнулся Годунов, выступивший из мрака как привидение. – Мрачноватое место они выбрали для твоего заточения. Однако это ведь лучше, чем заживо гнить в сыром застенке. Так ведь?»
От страха Шуйский выронил ковш из трясущихся рук, залив водой свою белую исподнюю рубаху.
«Ты снова явился ко мне, Борис Федорович. Зачем? – пятясь от призрака, пробормотал Шуйский. – Я не звал тебя. Сгинь!»
Шуйский торопливо перекрестился, потом осенил крестным знамением высокую фигуру Годунова в длинных темных одеждах, от которых исходил запах ладана и мяты. При жизни Годунова у него на шее в ладанке всегда находилась сушеная мята и кусочек ароматной мирровой смолы.
«Зачем я пришел, спрашиваешь, – с той же язвительностью в голосе продолжил Годунов. – Вот захотелось мне взглянуть на плоды твоего царствования, Василий Иванович. Одно можно сказать, правил ты недолго и бездарно! Помнится, когда я взошел на царство по воле бояр, духовенства и народа, то клан Шуйских негодовал по этому поводу неимоверно. А твой возмущенный голос, Василий Иванович, звучал тогда громче всех. Ты предрекал мне бесславное правление, запугивал знать и народ тем, что я стану казнить неугодных мне людей сотнями, обвинял меня во всех грехах. И что же было на Руси в мое правление?»
Отступив к холодной каменной стене, Шуйский замер, обливаясь холодным потом.
Не дождавшись от Шуйского ответа на свой вопрос, Годунов сам принялся неторопливо перечислять: «В период моего правления были разбиты крымские татары подле наших южных рубежей, также мною была достроена белокаменная колокольня в Кремле, заложенная еще Иваном Грозным, выстроено Лобное место на Красной площади тоже из камня, град Смоленск был обнесен мощной каменной стеной с башнями. В мое же царствование был окончательно разбит сибирский хан Кучум, а на реке Тобол был заложен град Тобольск. Не могу не упомянуть и о победоносном походе на Кавказ русских полков, отправленных мною во главе с боярином Иваном Бутурлиным. В мое же правление было заключено перемирие с Речью Посполитой сроком на двадцать лет. Ко мне приезжали с дарами послы от персидского шаха, от датского короля и от английской королевы… Я сам отправлял послов к германскому императору и к шведскому королю, с которыми разговаривал как с равными. Моими же войсками был разбит и пленен разбойный атаман Хлопко, а затем мои воеводы рассеяли отряды самозванца Отрепьева в битве под Новгородом-Северским и под Добрыничами…»
Перечислив все свои победы и славные деяния, Годунов вновь обратился к Шуйскому, который был белее мела: «Все твои негодования по поводу моего воцарения объяснялись легко и просто, Василий Иванович. Тебе самому хотелось быть царем, ведь твой род древнее моего и прав на престол у тебя было больше. Однако знать и народ предпочли возвести на трон меня, а не тебя. Это казалось тебе вопиющей несправедливостью! После моей смерти народ наконец-то избрал на царство тебя, Василий Иванович. Наконец-то ты получил то, чего так страстно и долго желал! – В голосе Годунова прозвучали нотки фальшивой торжественности. – Чего же ты добился, став царем, Василий Иванович? Тебе кое-как удалось подавить восстание Болотникова, который едва не взял Москву. Вот и все твои заслуги. В твое царствование на Руси объявился новый Лжедмитрий, войско которого оказалось не по зубам твоим воеводам. Желая одолеть нового самозванца, ты не додумался не до чего иного, как призвать на помощь шведов, которые, взяв твои деньги, стали разорять твою же землю, соединившись с поляками. Видя полную твою беспомощность, на тебя пошел войной польский король, осадивший Смоленск. Собранное тобой воинство было разгромлено в Клушинской битве гетманом Жолкевским. Поляки и Лжедмитрий грозили Москве с двух сторон. И опять, Василий Иванович, ты принял нелепое решение заплатить золотом крымскому хану, чтобы тот победил всех твоих врагов. Крымцы взяли твое золото, но воевать с твоими недругами не стали, разбив твои же войска и уйдя в степи. Наконец, не только бояре и дворяне, но и все лавочники и грузчики в Москве поняли, что проку от царя Василия Шуйского нет и не будет никакого. Случился переворот, и тебя, Василий Иванович, насильно постригли в монахи. Каков же итог?
Я не рвался на трон, ибо знал, что есть люди знатнее меня. Но когда меня все же провозгласили царем, то я исполнил все свои обещания, данные народу. В мое правление Русь возвышалась грозной скалой, ее страшились все соседи. Ты же, Василий Иванович, всегда считал себя более достойным трона по сравнению со мной. И ты добился-таки заветной царской власти! Однако, процарствовав почти пять лет, ты довел Русь до полного краха, наши земли грабят шведы и поляки, самозванцы и разбойные казаки бесчинствуют у самой Москвы. А ныне и вовсе дошло до того, что – стыдно сказать! – бояре зовут на русский трон польского королевича и впустили в Кремль польскую рать. Вот он, позорный итог твоего царствования, Василий Иванович!»
Годунов шагнул вперед и сердито ткнул пальцем в Шуйского.
У Шуйского вдруг нестерпимо закололо в груди. Он вскрикнул и… проснулся.
Дотянувшись дрожащей рукой до ковша с водой, Шуйский жадно утолил жажду. После чего он сел на постели, обхватив голову руками. По его щекам катились обильные слезы, то были слезы запоздалого раскаяния.
«Ты был более достойным государем, Борис Федорович, чем я, время это доказало, – мысленно обратился к Годунову Василий Шуйский. – Как жаль, что ты умер так рано. Уж ты-то не довел бы наше государство до теперешнего состояния, видит бог. А я… я получил сполна за свою спесь и гордыню, за неумение управлять царством и трезво мыслить».
Часть вторая
Глава первая Послание патриарха
«Господи, отчего это сумление такое в людях пошло! – размышлял князь Пожарский. – Отчего не стало порядка на земле нашей? Голод, болезни, вражья напасть, грызня братоубийственная – все разом навалилось! Уж который год Смута тянется…»
Громкая перекличка дозорных на каменных стенах зарайского кремля разрывала нить раздумий князя Пожарского.
«Куда жизнь катится, кому на руку вся эта кровавая сумятица? Почто ныне никому не возбраняется бесчинствовать в городах и на дорогах? Почто нету управы на злодеев, где сильная власть, способная смирить любого татя?»
Было уже далеко за полночь, но князь Пожарский не смыкал глаз. Думы отгоняли от него сон.
Под утро раздался стук в окно, кто-то забарабанил по оконной раме часто и смело. Подняв голову с подушки, князь Пожарский проворчал заспанным голосом:
– Кого это принесла нелегкая ни свет ни заря?
На лавке у бревенчатой стены проснулся княжеский стремянный Афанасий. Сбросив с себя одеяло, он с кряхтеньем встал с постели.
– И чего не спится людям? – зевая, бормотал Афанасий, надевая на ноги валенки и набрасывая на плечи овчинный тулуп.
Утренний мороз разукрасил небольшие квадратные оконца узорами; сквозь них с улицы пробивался свет большого костра, разведенного посреди двора. В воеводской избе было сумрачно, в углах прятались остатки ночного мрака.
В исподних портах и рубахе, в накинутом сверху тулупе Афанасий открыл задвижку на двери, вышел через темные неотапливаемые сени на высокое крыльцо с перилами и навесом.
Весь двор был запорошен недавно выпавшим пушистым снегом. У коновязи стояли три лошади, потные бока которых покрылись маленькими сосульками. Из лошадиных ноздрей валил белый пар. Трое спешенных наездников стояли у костра, отогревая озябшие руки. Тут же находились двое княжеских челядинцев из ночного караула.
– Князь Пожарский дома ли? – громко спросил плечистый детина в мохнатой казацкой шапке и дубленом полушубке, с саблей на поясе. И шапка, и плечи полушубка были густо усыпаны снегом.
– Почивает князь Пожарский, – ответил Афанасий, вглядываясь в говорившего, поскольку голос его показался ему знакомым. – Откуда вы прибыли, люди добрые?
– Разбуди своего хозяина, приятель, – вновь раздался тот же уверенный голос. – Гонец из Москвы к нему примчался.
– Коль ты и есть гонец, то ступай за мной, – сказал Афанасий, отступая от перил крыльца и толкая дверь в избу плечом.
Князь Пожарский умывался над лоханью с водой, когда через порог переступили Афанасий и незваный полуночный гость.
– Мир сему дому! – проговорил гонец, сняв шапку и отвесив поклон князю Пожарскому.
Афанасий запалил лучину, комната с низким потолком озарилась рыжеватым светом. Запахло свежим снегом и сосновой смолой.
– Ба! Да это же мой старый знакомый! – усмехнулся Пожарский, повернувшись к гонцу. – Доброго здоровья тебе, Степан Юрьевич! Каким же ветром тебя занесло к нам?
Перед ним стоял стрелецкий полковник Степан Горбатов.
– Недобрым ветром пригнало меня сюда, князь, – ответил Горбатов, снимая с себя пояс с саблей, сбрасывая с плеч полушубок. – Однако с наиважнейшими вестями приехал я к тебе, Дмитрий Михайлович.
– Что ж, тогда садись к столу, друже, – сказал Пожарский, утираясь полотенцем. – В ногах правды нету.
– Спутников моих тоже надо бы куда-нибудь в тепло пристроить, князь, – промолвил Горбатов, усаживаясь на табурет возле стола, застеленного белой скатертью. – Они со мной от самой Москвы почти без передыху скакали. Вымотались, одно слово.
– Об этом не беспокойся, Степан Юрьевич, – отозвался из-за печи Пожарский. – Сейчас Афоня накормит твоих сотоварищей и спать уложит. У меня в избе места много. Афоня и коней ваших в стойла сведет, овса им задаст. Эй, Афоня, слыхал, что я говорю?
– Слыхал, батюшка-князь, – прозвучал голос стремянного из соседней комнаты. – Как не слыхать!
– Так, чего же ты там копаешься? – голос Пожарского налился строгостью. – Ступай живее! Люди и кони устали с дороги.
Выставив на стол жбан с медовухой, хлеб и порезанное сало, Афанасий удалился во двор.
Пожарский вышел из-за печи тщательно причесанный, облаченный в голубые атласные порты, заправленные в красные сапоги, в белом кафтане из толстого сукна.
– Выпьем, что ли, за встречу, князь, – сказал Горбатов, наполнив медовухой две чаши. – Как-никак, пять месяцев не виделись. Помнишь, как я звал тебя с собой в Москву? А ты ни в какую!
– Ты же не на блины меня звал, друже, – заметил Пожарский, садясь за стол напротив Горбатова. – Ты хотел вовлечь меня в заговор против Василия Шуйского, а я в таких делах не участвую.
– Слава богу, Шуйский слетел с трона, как петушок ощипанный, – вымолвил Горбатов, опрокинув в рот хмельное питье и крякнув от удовольствия. – И мне, князь, довелось в этом деле поучаствовать. Клянусь святым распятием, Шуйский долго будет помнить последнюю встречу со мной! – При этих словах Горбатов злорадно ухмыльнулся.
– Рад за тебя, полковник, – самым обычным тоном произнес Пожарский, осушив свой кубок. – Ты добился, чего хотел.
– Не скажи, князь. Не скажи! – возразил Горбатов, закусывая хлебом и салом. – Вместо низложенного Шуйского на трон должен был взойти Василий Голицын, но этого не случилось.
– Почему же? – Пожарский посмотрел в глаза Горбатову. Он знал о низложении Шуйского, о приходе к власти Семибоярщины, о разладах между знатью и народом. Однако ему было непонятно, что помешало боярам на этот раз договориться между собой. Находясь вдали от столицы, Пожарский не мог знать всех подробностей случившегося в Москве переворота, всех закулисных интриг и ссор среди боярства. Князь томился, не зная ответов на мучившие его вопросы. Он был очень рад в душе, что наконец-то к нему прибыл человек, ставший свидетелем последних московских событий.
Степан Горбатов в полной мере удовлетворил любопытство князя Пожарского, со свойственной ему прямотой ругая спесивых и алчных бояр, которые пригласили на московский трон польского королевича, нарушив соглашение, принятое на Земском соборе и одобренное патриархом.
– На Земском соборе было решено призвать в Москву представителей от всех русских земель и городов, дабы сообща избрать государя, – молвил Горбатов, попутно успевая прикладываться к чаше с медовухой. – Это постановление было одобрено Думой, знатью, священниками и народом. Благо, у нас в Москве есть из кого выбирать! На время, покуда в Москву съедутся люди со всей Руси, высшую власть отдали в руки семерым боярам-блюстителям. И вот, эти бояре-блюстители – кол им в глотку! – ни с того ни с сего заключили договор с Сигизмундом о передаче московского трона его сыну.
Для Горбатова самым неприятным и непонятным в этом деле было то, что под этим договором подписался Василий Голицын, у которого имелось больше всего возможностей самому занять трон, когда будут закончены сборы нового Земского собрания. Горбатов симпатизировал Василию Голицыну, который был смелым человеком и способным полководцем.
Князь Пожарский был возмущен намерением бояр-блюстителей поставить самодержцем Руси польского королевича, отец которого осаждает Смоленск, ведя открытую войну с Московским государством.
– Как это понимать? Что двигало боярами, когда они заключали с Сигизмундом этот нелепый и предательский договор? – вопрошал Пожарский, обращаясь к Горбатову. – Неужели эти люди всерьез верят в то, что русский народ признает сына Сигизмунда своим истинным государем? Такую бессмыслицу не придумаешь и спьяну!
Горбатов признался Пожарскому, что и он сам пребывает в таком же расстройстве и возмущении от всех действий Семибоярщины.
– Я ведь опять прибыл к тебе, князь, чтобы попытаться вовлечь тебя в новый заговор, – сказал полковник с виноватым вздохом. – Я подумал, что ты, как честный человек, не станешь безвольно терпеть творящиеся в нашем отечестве безобразия.
– Против кого затевается заговор на сей раз? – поинтересовался Пожарский.
– Против бояр-блюстителей и всей продажной своры их прихлебателей, впустивших поляков в столицу, – ответил Горбатов со стальным блеском в глазах. – Мне ведомо, князь, что ты наперекор воле Семибоярщины отказался приводить к присяге Владиславу жителей Зарайска.
– Я еще разумом не тронулся, полковник, – мрачно обронил Пожарский. – Кучка бояр-изменников желает надеть на Русь польский хомут и надеется, что это сойдет им с рук. Не сойдет! Никогда русские не гнулись перед поляками. Никогда!
– Я ведь не от своего имени приехал звать тебя к оружию против бояр-изменников, князь, – помолчав, промолвил Горбатов. Сунув руку за отворот кафтана, он вынул из-за пазухи сложенный вчетверо плотный лист бумаги. – Вот, князь. Прочти.
Пожарский взял письмо и развернул его, придвинувшись к зажженной свече. Увидев на письме личную печать патриарха Гермогена, Пожарский слегка вздрогнул, его взволнованный взгляд метнулся к Горбатову. Тот молча и со значением покивал головой, выразительно выгнув крутую бровь. Мол, не зря же я гнал коня сюда из Москвы в метель и стужу!
В руках у Пожарского было письменное воззвание патриарха, заголовок которого гласил: «Ко всем честным русским людям, кои душой и сердцем радеют о своем Отечестве и не желают быть в рабстве у латинян, обращаюсь я – Гермоген, предстоятель и верховный пастырь Русской православной церкви!»
Далее Гермоген писал, что пришла пора всем и каждому браться за оружие, дабы изгнать из Москвы польское войско и бояр, подписавших предательский договор с Сигизмундом. Всякий русский человек, знатный и простолюдин, должен прочитать это воззвание и передать его другому такому же патриоту, как и он сам. Всех жителей сел и городов на Руси Гермоген своею властью патриарха освобождает от присяги Владиславу, сыну Сигизмунда.
«Из державцев земли Русской, – писал Гермоген, – бояре стали ее губителями, променяли свое государское прирождение на постыдное рабское служение врагу; совсем наши бояре-блюстители оглупели, а нас всех выдали латинянам. Мужайтесь и вооружайтесь, люди добрые, совет меж собою чините, как вернее врагов одолеть. Время подвига пришло! Польский королевич навязан нам силой, он несет разлад и гибель Руси, надо избрать себе царя свободно и от рода русского!»
После прочтения воззвания Гермогена князь Пожарский несколько мгновений сидел молча, с плотно сжатыми губами, в глубокой задумчивости. По его лицу было видно, что прочитанное не оставило его равнодушным.
– Почто патриарх указывает в своем послании, что он шлет это письмо русским людям из своего заточения? – обратился Пожарский к Горбатову, возвращая ему воззвание Гермогена.
– Поляки и их прихвостни-бояре не смогли заставить Гермогена подписать договор о передаче трона Владиславу, – ответил Горбатов, вновь пряча письмо за пазуху. – Так эти злыдни заперли патриарха на подворье Кирилло-Белозерского монастыря в Кремле. Низложить Гермогена с патриаршей кафедры может только Соборный суд из высших священников, у бояр-блюстителей на это нет полномочий. На время заточения Гермогена управление делами Церкви Дума передала архиепископу Арсению, который послушно выполняет все повеления бояр-блюстителей.
– Я готов выступить с оружием в руках против поляков и бояр-изменников, – твердо промолвил Пожарский, глядя в глаза Горбатову. – Но у меня мало войска. Тебе, полковник, нужно показать послание патриарха воеводам, земским старостам и мирским собраниям в других городах. Лишь собравшись в единую рать, такие, как ты и я, смогут взять верх над поляками и освободить Москву.
– Это я и собираюсь сделать, князь, – сказал Горбатов, не скрывая радости от того, что он не зря приехал в Зарайск. – Отсюда я поскачу в Рязань, а затем в Муром и Нижний Новгород. Бог даст, доберусь до Владимира и Суздаля. Я ведь обещал патриарху быть его вестником, покуда не соберется православная рать для избавления Руси от свалившихся на нее врагов и измен.
– Будь осторожен, Степан, – предостерег полковника Пожарский. – Бояре-блюстители тоже небось не сидят сложа руки, но рассылают повсюду своих верных людишек, которые мигом свернут тебе шею, если ты угодишь к ним в руки. Как тебе вообще удалось пробраться в заточение к Гермогену? – изумленно добавил Пожарский. – Как тебе удалось выбраться из Кремля с таким опасным письмом?
– Под моим началом была стрелецкая стража, приставленная к Гермогену, – хитро усмехнулся Горбатов. – Я мог свободно приходить к патриарху днем и ночью под видом проверки караулов. Гермоген – проницательный человек, поэтому он сразу распознал во мне друга и единомышленника. Гермоген попросил, чтобы я незаметно принес ему бумагу, перо и чернила. В моем присутствии Гермоген написал это воззвание, велев мне обнародовать его.
– Ты отважный человек, Степан, – с уважением в голосе произнес Пожарский. – Если Русь и одолеет все свалившиеся на нее невзгоды, то благодаря таким беззаветным смельчакам, как ты…
– И таким решительным и честным людям, как ты, князь, – в тон Пожарскому добавил Степан Горбатов. – Я ведь не зря первым делом поехал к тебе в Зарайск. Ты, князь, умеешь правду от кривды отличать, на интриги не размениваешься, к подлости не способен, тем паче к предательству. Долг и честь для тебя дороже власти и злата. Таких людей в наше время мало.
– Не думаю, полковник, что мало честных людей на Руси, – возразил Пожарский. – Коль поискать, то немало их сыщется по городам и весям. А незаметны они потому, что ходят не в парче и мехах и живут не в теремах высоких…
Глава вторая Прокопий Ляпунов
С той поры как Рязань вошла в состав Московского государства, почти все местное боярство перебралось на жительство в Москву, стремясь занять место повыше подле трона московского государя. Рязань наряду с прочими приокскими городами служила порубежным заслоном для Руси со стороны южных степей. По этой причине в Рязани было самое опытное в военном деле дворянство, которое обладало здесь такой же властью, какой располагало боярство в столице.
Среди рязанских дворян выделялся умом и отвагой Прокопий Ляпунов, к мнению которого неизменно прислушивались местные рязанские власти и любой мирской сход. Прокопий Ляпунов и его родня пользовались покровительством князей Голицыных, поэтому в заговоре против Василия Шуйского участвовали и многие рязанские дворяне, отправленные в Москву Ляпуновым. Действуя по сговору с князьями Голицыными, Прокопий Ляпунов привел к присяге Владиславу, сыну Сигизмунда, население Рязани. Брат Прокопия Ляпунова Захар все время находился в Москве, участвуя в низложении Шуйского и в заседаниях Земского собора, где шли споры о выборах нового царя. Когда к власти в Москве пришла Семибоярщина, заключившая договор с Сигизмундом, то Захар Ляпунов отправился вместе с Василием Голицыным и прочими московскими послами в лагерь польского короля под Смоленском. Пробыв в польском стане почти три месяца, Захар Ляпунов при первой же возможности сбежал оттуда. Приехав в Рязань, Захар Ляпунов рассказал своему старшему брату Прокопию о всех злоключениях русского посольства в лагере поляков.
Король Сигизмунд не только не подписал согласованный с Жолкевским московский договор, он попытался навязать послам новое соглашение, где было указано, что Смоленск и часть Черниговских земель должны отойти к Польше, что московский трон Сигизмунд займет вместе со своим сыном Владиславом, который не станет переходить из католичества в православие. Поскольку послы во главе с Филаретом Романовым и Василием Голицыным наотрез отказались подписывать новый договор, всех их волею Сигизмунда взяли в заложники, а текст нового соглашения поляки отправили в Москву на согласование и утверждение его боярами-блюстителями.
Возмущенный наглостью польского короля, Прокопий Ляпунов обратился с личным письмом к московской Семибоярщине. Он настаивал на том, что всякие переговоры с Сигизмундом должны быть прекращены, покуда не будут отпущены на волю московские послы. Решительный по натуре Прокопий Ляпунов советовал боярам-блюстителям выдвинуть Сигизмунду ультиматум. Пусть Сигизмунд отступит от Смоленска и выпустит на свободу московское посольство, иначе полетят головы польских военачальников, с недавних пор разместившихся в Кремле со своими отрядами.
Федор Мстиславский и его сообщники в Думе попытались в своем ответном письме урезонить Прокопия Ляпунова, уверяя его, что новое соглашение с Сигизмундом они ни за что не подпишут. Мол, гетман Жолкевский уже выехал в стан Сигизмунда, чтобы убедить польского короля подписать старый московский договор. Жолкевский имеет влияние на Сигизмунда, писали бояре Ляпунову, поэтому он сумеет отговорить короля от его новых, явно завышенных требований. Дело это трудное и долгое, а посему нужно набраться терпения. «Терпение есть одна из высших добродетелей для христианина, – нравоучали бояре Ляпунова в своем письме. – Христос терпел и нам велел…»
Узнав об очередном штурме Смоленска польским войском, Прокопий Ляпунов бросил открытый вызов Семибоярщине. Он прислал в Москву новое послание к боярам, составленное на этот раз в самых суровых выражениях. Прокопий Ляпунов обвинял Сигизмунда в двуличности и нарушении изначального договора, грозил боярам-блюстителям, что немедленно сам двинется походом на Москву ради освобождения православной столицы от иноверных латинян.
Решимости воевать с Семибоярщиной и поляками Прокопию Ляпунову добавила его встреча с полковником Горбатовым, который дал ему прочитать воззвание патриарха. Провожая Горбатова в Нижний Новгород, Прокопий Ляпунов вручил ему также послание от себя для нижегородцев, в котором он призывал их выступить всем миром против поляков и бояр-изменников.
Бояре-блюстители во главе с Федором Мстиславским не на шутку встревожились, получив второе письмо от Прокопия Ляпунова. Они прекрасно знали, что этот смелый и деятельный человек слов на ветер не бросает. Если Прокопий Ляпунов бросит клич идти походом на Москву, то за ним пойдут все рязанцы и жители соседних городов. Рязанское ополчение с таким вождем, как Прокопий Ляпунов, может запросто поднять на восстание против Семибоярщины посадское население Москвы. Страх перед народом, который был готов поднять их на вилы и колья, вынудил бояр-блюстителей просить у Сигизмунда военной помощи. Польские полки Сигизмунда и его немецкие наемники были скованы осадой Смоленска. Польскому королю пришлось отправить в Москву запорожских казаков во главе с атаманом Андреем Наливайко. Запорожцы поступили на службу к Сигизмунду, соблазнившись его обещаниями щедрой платы. Поскольку в осадной войне проку от запорожцев было мало, поэтому Сигизмунд решил использовать их в набегах против городов, где жители оказывали неповиновение Семибоярщине. Едва отряды конных запорожцев добрались по заснеженным дорогам до Москвы, бояре-блюстители без промедления отправили это буйное войско к Рязани. В помощь атаману Андрею Наливайко бояре направили воеводу Григория Сунбулова с отрядом ратных людей. Сунбулову и Наливайко было приказано разбить силы Прокопия Ляпунова и захватить его в плен.
* * *
Князь Пожарский относился к Прокопию Ляпунову с некоторым предубеждением, ибо он знал, что в прошлом этот рязанский лихой дворянин сражался против Василия Шуйского под знаменами мятежного атамана Болотникова. Правда, в разгар сражений между царскими войсками и болотниковцами у стен Москвы рязанские дворяне вместе с Ляпуновым перешли на сторону Шуйского. Между Прокопием Ляпуновым и Василием Шуйским существовала давняя личная неприязнь, причины которой Дмитрию Пожарскому были неизвестны. Шуйский привлек Ляпунова на свою сторону тем, что пожаловал ему чин думного дворянина.
