Текст книги "Куликовская битва"

Автор книги: Виктор Поротников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Нет уж, мой милый, ты должен живым–здоровым до Москвы добраться! – произнесла Янина, взяв юношу за руку. – Ты должен не токмо до Руси доехать, но и нас с Настасьей отсюда вытащить! Я не собираюсь свой век тут доживать!

Ропша смутился, но не от слов Янины, а от того, что она долго не выпускала его руку из своих пальцев.

Янина решила проводить Настасью до дома эмира Бетсабулы. Они шли по темным улицам вдоль высоких глинобитных дувалов и стен домов, держась за руки.

Настасья то и дело поглядывала сбоку на Янину, видя на ее лице мечтательную улыбку.

– Влюбилась! – хмуро вымолвила Настасья.

– А что в том дурного? – живо отозвалась Янина. – Младень просто загляденье! Я бы за таким хоть на край света пошла!

– Мы уже с тобой на краю света, среди басурман, – тем же тоном обронила Настасья.

– Не горюй, милая! – Янина чмокнула подругу в щеку. – Все равно на Русь удерем. Я уверена, Ропша нам поможет. – Янина негромко рассмеялась. – Какое забавное у него имя! Не иначе в детстве он капризный был.

По–древнерусски Ропша означает «ропшущий, недовольный».

Глава одиннадцатая. Фряги

Фрягами на Руси испокон веку называли итальянцев. Также их называли и в Золотой Орде.

Уйдя из дома, Прохор пешком добрался до Коломны, сей град запирает с юга рубежи княжества московского, возвышаясь на холмах близ впадения Москвы–реки в полноводную Оку. Через Коломну каждое лето двигались торговые гости речным путем с юга на север и обратно.

В Коломне Прохору улыбнулась удача. Занемогли после пьяной драки трое гребцов–русичей, подрядившихся в Твери на генуэзскую торговую ладью. Хозяин судна, которого звали Джироламо, посуетившись на коломенской пристани, нанял взамен покалеченных тверичей троих здешних гребцов, среди которых оказался и Прохор. С большим тяжелым веслом Прохор до этого никогда не управлялся, но он быстро усвоил все приемы этого изнурительного труда. Купец Джироламо своих гребцов кормил хорошо, давал отсыпаться на ночных стоянках у берега, по мелочам не придирался.

На фряжской ладье было тридцать гребцов–русичей. Кормчий, его помощник, слуги и телохранители Джироламо все были фрягами. Между собой Джироламо и его люди разговаривали на своем родном языке, а с гребцами общались по–русски, так как уже много лет ходили на ладье торговать на Русь. И все же из фрягов лишь Джироламо говорил на русском языке свободно и без акцента, остальные изъяснялись, сильно коверкая русскую речь.

Прохор привлек к себе внимание Джироламо тем, что быстро свел дружбу с его слугами, общаясь с которыми сильно поднаторел в изучении фряжского языка.

От Коломны до вольной волжской воды фряжская ладья шла по Оке восемь дней, по пути задерживаясь в Рязани и Муроме. От Нижнего Новгорода до Великого Булгара судно Джироламо шло еще семь дней. На путь от страны волжских булгар до Нового Сарая ушло двенадцать дней.

В столице Золотой Орды Прохор напросился в услужение к спесивому Джироламо, не гнушаясь никакой работы.

В пригороде Сарая у Джироламо был большой дом с садом и конюшней. На базаре у него была своя лавка, а на пристани в его владении был один из сухих доков для ремонта кораблей. Сначала Прохор трудился в гавани, где летом и осенью работы было невпроворот. Торговые суда сплошным потоком шли в Сарай с донской переволоки, с низовьев Волги от Персидского моря, с верховьев Волги, из русских княжеств и Булгара. В пути случалось всякое, поэтому починка требовалась многим торговым насадам. В артели корабельщиков, работающих на Джироламо, почти все были русичи. Кто–то пришел в Сарай на торговом судне, нанявшись гребцом, да так и остался здесь. Кого–то Джироламо выкупил из татарского рабства и взял к себе на работу.

Зимой всю артель корабельщиков Джироламо перебрасывал на заготовку древесины. Лес обычно рубили в верховьях реки Суры, потом на санях везли к Волге и сваливали на берегу, чтобы по весне сколотить из бревен плоты и спустить их вниз по Волге до Ахтубской протоки.

Прохор избежал этой участи, его Джироламо взял к себе в дом для различных поручений. Целыми днями Прохор мотался между базаром и домом Джироламо, вручая из рук в руки узкие полоски толстой бумаги, куда приказчики заносили перечень проданных товаров, а также товаров, утративших спрос либо пришедших в негодность. Сюда же заносились суммы вырученных денег. Джироламо часто писал записки другим фряжским купцам, с которыми он проворачивал различные сделки. Эти записки также доставлял их адресатам Прохор, который очень скоро исходил огромный Сарай из конца в конец.

Всюду, будь то базар, пристань или постоялый двор, Прохор завязывал знакомства с различными людьми, невольниками и свободными. Он искал таким способом Настасью, описывая ее внешность, выспрашивая о ней у людей знатных и простолюдинов, у мужчин и женщин. Так прошла осень, а за ней зима… Сметливый Прохор уже неплохо изъяснялся на фряжском и татарском языках, но ему пока так и не удалось разыскать сестру.

* * *

Однажды в середине апреля Джироламо, как обычно, отправил Прохора с письменным посланием к венецианскому купцу Козамо, дом которого находился в Гулистане, в той его части, что примыкала к заболоченному руслу Ахтубы. В той части предместья генуэзцы не селились, опасаясь болотной лихорадки. Зато венецианцы облюбовали это низменное, заросшее густым тростником место, прорыв там один обводный канал, годный для прохождения торговых судов, и еще несколько дренажных каналов для отвода вешних вод.

В доме купца Козамо Прохору уже доводилось бывать, поэтому в то утро он без труда разыскал знакомый каменный терем с красной черепицей на крыше. Козамо был чем–то занят в своем винном погребе, поэтому слуга попросил Прохора дождаться его во внутреннем дворике.

Прохор присел на скамью под цветущей липой, разглядывая узоры из разноцветных плиток, которыми был выложен весь двор. Вдруг мимо него прошла девушка–рабыня с корзиной в руках, направляясь из дома в кладовую.

– Милава! – изумленно воскликнул Прохор, вскочив со скамьи. – Ты ли это?

Услышав русскую речь, девушка остановилась и взглянула на Прохора. На ней было длинное платье с оборками, приталенное, с длинными рукавами. Причем платье было голубого цвета, а рукава у него белые. Голова ее была покрыта платком, совершенно скрывающим ее волосы. Платок был белый, немного похожий на мешок с вырезом для лица. На Руси такие платки не носили.

– Проша! – радостно промолвила девушка, выронив корзину из рук. – Очам не верю! – Она повисла у Прохора на шее, легкая и трепетная.

Прохор усадил Милаву на скамью, сам сел рядом и тут же закидал ее вопросами о своей сестре.

– Я с прошлой осени живу в Сарае, в доме одного богатого фряга, все это время занимаюсь поисками Настасьи, – молвил он. – Но все пока без толку!

Милава поведала Прохору о том, как татары привезли ее в Сарай, не единожды надругавшись над нею еще в пути, как всех невольниц, захваченных татарами в том набеге, за плату передали торговцам рабами.

– Меня купил фряг Козамо, – утирая слезы, рассказывала Милава, – Янку купил какой–то мясник, мордастый и страшный. Нас с нею продали в первый же день. С той поры я и живу здесь, – печально вздохнула Милава. – Я же младенчика родила два месяца тому назад, но, к несчастью, мертвого…

– Над Настасьей нехристи тоже надругались? – дрогнувшим голосом спросил Прохор.

– Настасье повезло, ее взял себе знатный татарин, самый главный в том отряде, – ответила Милава. – Настасью не трогали по пути сюда. А здесь мы с ней расстались еще при въезде в Сарай. Тот эмир увез Настасью и еще одну пленницу к себе домой. Вот и все, что я знаю.

– Что ж, это уже кое–что, – промолвил Прохор, обняв Милаву за плечи. – Не плачь, горлинка моя. Вот разыщу Настасью и сразу на Русь подамся. Тебя тоже заберу с собой.

– Козамо не отдаст тебе меня, – прошептала Милава, сдерживая слезы. – Он хочет увезти меня на свою родину, в город, где вместо улиц каналы и протоки. Люди там не по земле ходят, а плавают в лодках.

– А я выкраду тебя, и будет тогда кривоногий Козамо локти себе кусать! – усмехнулся Прохор, подмигнув Милаве.

В этот миг Прохор показался Милаве самым сильным, самым смелым и самым красивым на свете! Это же надо осмелиться приехать в басурманский Сарай и пытаться отыскать плененную татарами сестру среди скопища живущих здесь чужеземцев!

Джироламо собрал в своем доме всех живущих в пригороде Сарая генуэзских и венецианских купцов по очень важному делу.

– Мамай намерен этим летом двинуться на Русь, – объявил гостям Джироламо. – Для усиления своей пехоты Мамай нанял наемников в Кафе и Тане. Наемники уже находятся в пути сюда, наши собратья–купцы предоставили им свои корабли. Наемники пройдут на судах до излучины Дона, там выгрузятся на сушу и степью выйдут к Волге. Нам надлежит причалить на своих судах к волжскому берегу близ городища Сарыгач, взять на борт наемный отряд и доставить его к городку Увек, где разбит стан Мамая. За эту услугу Мамай обещает нам щедрую плату.

Купцы оживленно загалдели. Это известие не могло не радовать их: набег ордынцев на Русь обещает им поживу в виде невольников, трофейного оружия и снаряжения, самых разнообразных товаров, которые достанутся им почти даром.

– Сколько понадобится кораблей? – спросил Козамо. – Какова численность наемного отряда?

– Из Кафы выступило три тысячи генуэзцев, из Таны – восемьсот венецианцев, – сказал Джироламо. – Значит, из расчета по сорок воинов на судно потребуется около ста кораблей.

– Сколько обещает заплатить Мамай? – раздался голос Луко Донато, самого богатого из здешних фряжских купцов.

– Мамай готов платить по двести динаров за каждый нагруженный наемниками корабль, – ответил Джироламо.

– Имеется в виду палубный корабль, брат? – уточнил торговец Бернардо Вакко, доводившийся двоюродным братом Джироламо.

– Ну, разумеется! – прозвучал ответ хозяина дома. – Малые суда в расчет не принимаются. Не пытайтесь обмануть Мамая, друзья мои.

На какое–то время гости примолкли, мысленно высчитывая барыш, каждый исходя из своих возможностей; у кого–то имелось три судна, у кого–то пять судов, а у таких, как Луко Донато, кораблей было больше десятка.

Глава двенадцатая. Сужан

На эту встречу с Яниной Настасья не шла, а летела на крыльях. Она пришла на условленное место на улице Медников, когда Янины там еще не было. Настасья прислонилась плечом к древнему карагачу, укрывшись в густой тени его ветвей от палящего солнца.

Напротив была харчевня, из раскрытых дверей которой доносился дразнящий запах горячих лепешек и мясного кебаба. В харчевню заходили люди, другие выходили из нее; здесь всегда было довольно многолюдно.

Наконец Настасья увидела знакомую фигуру в длинном белом платье, с голубым повоем на голове. Янина шла по улице со стороны базара. Когда она поравнялась с харчевней, Настасья окликнула ее.

Янина пропустила скрипучую двухколесную арбу, запряженную парой мулов, затем пересекла улицу и подбежала к Настасье. Подруги обнялись и расцеловались, они не виделись четыре дня.

На последней встрече Настасья передала Янине несколько серебряных монет и золотое ожерелье на необходимые расходы для Ропши. Теперь Настасья с нетерпением ожидала услышать от подруги, удался ли продуманный Ропшей замысел побега.

– Все гладко прошло! – молвила Янина, не пряча радостных глаз. – Необходимую одежду я купила. Ропша смотрелся в ней, как вылитый татарин! Коня мы покупали вместе с ним. Еле–еле выторговали неплохую лошадку, правда, без подков. На еству денег уже не хватило, но я снабдила Ропшу лепешками и сушеной рыбой из запасов моего хозяина, дня на четыре ему хватит. Три дня тому назад проводила я Ропшу в дальний путь. Теперь–то он уже далеко, соколик наш!

– Как же Ропша от хозяина своего ускользнул? – спросила Настасья.

– Туган–бей с выгодой табун продал, ну и подзагулял малость у родни своей, – усмехнулась Янина. – Оставил слуг и рабов без догляду, мол, решил, все равно никуда не денутся в чужом–то городе. Небось ныне у Туган–бея голова не с похмелья болит, а от заботы, где ему искать Ропшу.

– Слава богу! – облегченно произнесла Настасья. – Я же за эти дни и не спала толком, все думала о вас с Ропшей. Тревога меня так и грызла! Ну, я побегу, Янка. Я же ненадолго у хозяев отпросилась.

Подруги еще раз расцеловались и расстались, уговорившись встретиться опять на этом же месте через три дня.

Настасья шла по узкой улице, погруженная в свои радостные мысли. Она старалась держаться в тени длинного глинобитного забора, за которым звучали то звонкие голоса татарок, то детский смех, то лай собак. Теплый ветер шелестел листвой тополей и карагачей, насаженных во дворах; громко галдели воробьи, целыми стаями перелетая с одной плоской крыши дома на другую.

Настасья дошла до знакомого поворота, но свернуть за угол так и не успела. Сзади ее настиг быстрый топот копыт, чьи–то сильные руки подхватили Настасью и перебросили через седло. Настасья испуганно закричала, но ей завязали рот и глаза какой–то длинной мягкой тряпкой, очень похожей на чалму. Захвативший Настасью наездник громко гикнул, понукая коня, и помчался галопом по улицам Сарая, делая частые повороты и злобным криком разгоняя прохожих.

Настасья была так напугана, что ничего не соображала. Она полагала, что богатый наряд, в котором она неизменно выходила на прогулки по городу, служит ей гарантией безопасности. Богатых женщин в Сарае грабили очень редко, и то на это отваживались обычно чужеземцы, незнакомые с местными обычаями. Однако случившаяся с Настасьей беда более походила на похищение.

Всадник въехал во двор какого–то дома. Настасья почувствовала, как две пары заботливых рук осторожно сняли ее с седла и поставили на ноги. В следующий миг повязку сняли с ее лица.

Настасья огляделась. В этом дворе она была впервые, незнакомы ей были и трое слуг, один из которых только что привез ее сюда. Судя по одежде, все трое были кипчаками.

Большой двухъярусный дом из желтого песчаника глядел на двор узкими бойницами окон, забранными ячейками из разноцветного стекла.

Из полукруглой арки входной двери вышел стройный высокий юноша в длинном шелковом халате, узоры на котором являли собой замысловатую смесь ярких красок и причудливых фигур. На ногах у него были легкие плетеные сандалии.

Находившиеся во дворе слуги отвесили юноше низкий поклон.

– А ты почему не кланяешься, красотка? – услышала Настасья знакомый чуть насмешливый голос. – Отныне я – твой господин!

Юноша вышел из тени на освещенный солнцем двор.

Настасья сразу узнала его. Это был Сужан.

– Теперь ты будешь жить здесь, красавица. – Сужан приблизился к Настасье и довольно грубо привлек ее к себе. – Забудь про Исабека. Он не пожелал уступить мне тебя за деньги, и вот я выкрал тебя. – Сужан расхохотался своим неприятным смехом. – О, я такой проказник! И я совершенно не терплю отказов. Всякий отказ выводит меня из себя! Запомни это, моя голубка.

Настасья покорно опустила глаза, сознавая, что теперь ей не удастся запросто выйти погулять по улицам Сарая. Сужан, конечно же, станет скрывать ее от своих родственников. Настасья не знала, чем закончится для нее эта прихоть Сужана, и эта неопределенность пробуждала в ней тягостные предчувствия.

Сужан был не женат. Его отец умер рано, как старший сын, Сужан унаследовал отцовский дом, табуны лошадей и отары овец. Мать Сужана доводилась родной сестрой матери Исабека. Она жила в этом же доме. Ее звали Биби–Гюндуз.

Настасья в этот же день познакомилась с матерью Сужана, которая сама пришла на нее посмотреть.

Это была еще совсем не старая женщина изумительной красоты. У нее были умные зеленые очи, формой напоминающие миндаль. Ее длинные густые волосы имели необычный медный оттенок, на ярком солнце шевелюра Биби–Гюндуз казалась рыжей, а при неярком свете светильников – темно–каштановой. Едва взглянув на Биби–Гюндуз, Настасья сразу поняла, от кого унаследовал Сужан красивый росчерк губ, прелестный овал лица и дивный изгиб бровей.

Похищение сыном любимой рабыни Исабека не понравилось Биби–Гюндуз, о чем она заявила Сужану в присутствии Настасьи.

– Ты хочешь поссориться с двоюродным братом из–за смазливой наложницы! – с негодованием промолвила Биби–Гюндуз, дернув сына за косу так сильно, что тот отпрянул от нее. – При желании ты мог бы купить на базаре пять славянских рабынь еще краше, чем эта девчонка! Если моя сестра Союн–Беке прознает о твоей гнусной проделке, она не простит тебе этого, сын мой. С родней так не поступают! Позабавься с этой рабыней два–три дня, утоли свою похоть, а потом все же верни ее Исабеку. Ты же отнял у него любимую игрушку.

– Я скорее утоплю Настжай в реке, чем отдам обратно Исабеку! – огрызнулся Сужан, не глядя на мать.

– Ну, тогда так и сделай, когда Настжай тебе наскучит, – проворчала Биби–Гюндуз. – Нам нельзя ссориться с семьей эмира Бетсабулы из–за какой–то рабыни!

У Настасьи после услышанного едва не подкосились ноги.

Не желая продолжать этот разговор, Сужан взял Настасью за руку и увел ее на мужскую половину дома.

– Не бойся, красотка, – проговорил с улыбкой Сужан, коснувшись пальцами бледной щеки Настасьи. – Я сумею тебя надежно спрятать от Исабека и его родственников. Пусть все вокруг думают, что тебя похитили работорговцы, за ними водится такой грешок. Красивые рабыни всегда в цене!

Для Настасьи началась томительная жизнь затворницы, к ней была приставлена немолодая молчаливая служанка, следившая за каждым ее шагом. Днем Настасью не выпускали даже во внутренний двор из опасения, что ее случайно могут увидеть сестры Сужана. У него было две сестры, которые уже были замужем и жили отдельно, но частенько наведывались в гости к матери и брату. Этих сестер Настасья могла видеть из узкого окна своей комнаты–темницы либо гуляя по плоской кровле дома, куда ее выпускали подышать свежим воздухом.

Помимо постельных утех с Сужаном у Настасьи на новом месте не было никаких других обязанностей. Она пила и ела вдоволь, спала сколько хотела, с нею хорошо обращались. И тем не менее страх постоянно жил в душе Настасьи, которая сознавала всю неопределенность своего положения. Ее терзала одна и та же мысль: что станет с нею, когда она наскучит ветренику Сужану?

В начале мая Сужан объявил Настасье, что вместе с отрядом кипчаков из рода Эльбули он отправляется в поход под знаменами Мамая. Настасью Сужан решил взять с собой. Настасья слышала, что татары и кипчаки частенько берут в дальние походы своих наложниц, некоторые ханы и беки даже свои гаремы везут в войсковом обозе, уходя на войну.

По лицу Биби–Гюндуз было видно, что она необыкновенно рада намерению сына уйти в поход и тому обстоятельству, что в связи с этим и русская рабыня наконец–то исчезнет из их дома.

Конники из рода Эльбули собрались на одной из площадей Сарая и рано утром выступили из города к ставке Мамая.

Несмотря на свою молодость, Сужан был назначен сотником, так как он был сыном бека и уже отличился на войне.

Обоз воинов из рода Эльбули состоял из двадцати крытых повозок, в одной из которых ехала Настасья. Биби–Гюндуз не позволила сыну взять на войну ни одну из своих служанок, поэтому подле Настасьи не было всевидящих женских глаз, как это было в доме Сужана. Страшась оказаться в военном стане среди множества грубых и жестоких азиатов и помня ужасные сцены насилия над полонянками, творимые воинами Бетсабулы при возвращении из набега, Настасья стала подумывать о том, как бы ей сбежать из неволи.

Глава тринадцатая. Янка

Исчезновение Настасьи не на шутку встревожило Янину. Она несколько раз приходила на условленное место то к харчевне, то в Никольскую церковь, но все ее ожидания оказались напрасными. Янина целыми днями слонялась по улице возле дома эмира Бетсабулы в надежде, что Настасья рано или поздно выйдет из ворот дома за какой–нибудь надобностью. На Янину уже стали обращать внимание слуги Бетсабулы, ходившие по этой улице, выполняя хозяйские поручения.

Однажды Янина осмелилась заговорить с рабом–привратником, которому поручили замазать жидкой глиной щели в изгороди, замыкающей с двух сторон внутренний двор. Янина помогла привратнику размешивать в узком глубоком корытце глиняный раствор, а заодно расспросила его про Настасью.

Привратник поведал Янине о похищении Настасьи, о том, что ее поисками занимается сам эмир Бетсабула, который видит, как страдает его сын Исабек, лишившийся своей любимой наложницы.

Янина знала, что в Сарае не редки случаи похищения невольниц, этим обычно занимались кочевники, наведывавшиеся в Сарай по своим делам. Похищенных рабынь увозили подальше в степь, где круглый год кочуют со своими стадами курени и аилы местных племен. Бывало, что кочевники похищали и свободных женщин, чаще всего простолюдинок.

Отчаянию Янины не было предела. Она понимала, что даже в огромном Сарае пропавшую Настасью отыскать было бы гораздо легче, нежели в далеких кочевьях, разбросанных на беспредельных степных просторах. Янина была уверена, что Настасью похитили именно кочевые татары. В таком случае даже эмир Бетсабула был тут бессилен. Кочевники подчиняются своим бекам и походным эмирам, а дворцовые эмиры для них не указ.

В неизбывной горести Янина зачастила в церковь, где истово молила Бога вызволить Настасью из постигшего ее несчастья. Янина сама боялась кочевых татар, поэтому по городу ходила с длинным шилом, спрятанным в рукаве платья в потайном кармашке.

Как–то раз, возвращаясь из храма, Янина заметила на одном из многолюдных перекрестков мелькнувшее в толпе до боли знакомое лицо. Девушка сначала остолбенела.

«Этого не может быть! – невольно пронеслось у нее в голове. – Откуда здесь взяться Прохору?»

Однако безумная надежда уже запала ей в душу, пробудив в девичьей груди сильнейшее сердцебиение. Янина сорвалась с места, влетев в толпу, как челн на бурном перекате. На бегу налетая на чьи–то спины и плечи, Янина вытягивала шею и вертела головой по сторонам. Ей уступали дорогу или, наоборот, толкали с бранью, но Янина не замечала этого. Она была готова убить всякого, кто встанет у нее на пути, кто попытается задержать ее! Вот знакомый профиль вновь мелькнул впереди среди снующих взад–вперед людей в восточных одеждах.

Теперь Янина проталкивалась через людскую толчею уже целенаправленно, не выпуская из поля зрения юношу в сером плаще. Как он похож на старшего брата Настасьи! Сделав последнее усилие, Янина наконец дотянулась до крепкого плеча идущего впереди юноши. Он быстро оглянулся.

– Проша! – закричала Янина и бросилась на шею к тому, кого здесь явно не должно было быть, но кто тут все же оказался.

– Янка! Родная моя! – радостно восклицал Прохор, утянув рыдающую девушку в ближайший переулок, где было тихо и безлюдно. – Вот так встреча!

– Сам Господь послал мне тебя, Проша, – сквозь слезы молвила Янина, прижимаясь к широкой груди юноши. – Не зря я молилась все эти дни! Господь услышал мои молитвы!

– Я уже девять месяцев живу в Сарае, все Настасью ищу, – сказал Прохор. – Случайно отыскал Милаву. Она кое–что поведала мне про сестру. Янка, а ты не встречалась с Настасьей?

– Как же! Встречалась! – Янина схватила Прохора за края плаща, обратив к нему свое заплаканное лицо. – Дней десять тому назад мы виделись с ней последний раз…

– Как она? Где она? – В голубых очах Прохора вспыхнул радостный огонь. – Я уже с ног сбился в ее поисках! Весь Сарай исходил из конца в конец много раз!

Янина вновь разрыдалась.

– Молви же! Не тяни! – Прохор слегка встряхнул девушку за плечи.

Прерывающимся от слез голосом Янина рассказала Прохору о недавнем похищении Настасьи и о своих предположениях относительно того, что это, скорее всего, дело рук кочевых татар или кипчаков.

– Куда могли нехристи увезти Настю, лишь Господь ведает, – сказала Янина. – Кочевий в степи много, а степи тянутся от Волги до Персидского моря на юге и до моря Греческого на западе. Это все равно что иголку в стоге сена искать.

Прохор подавленно молчал, сраженный услышанным. Сколько раз за эти месяцы, прожитые в Сарае, он проходил мимо дома эмира Бетсабулы, сколько раз пробегал торопливым шагом мимо Никольской церкви, сколько раз обходил харчевни и постоялые дворы на тех улицах, на которых, оказывается, частенько появлялась его сестра. И ни разу ему не посчастливилось столкнуться с Настасьей!

– Все в руках Божьих! – проговорил Прохор, тряхнув спутанными русыми вихрами. – Не дал мне Господь удачи вызволить из полона Настасью. Но и с пустыми руками домой я тоже не вернусь. Хотя бы двух подружек Настасьиных из татарской неволи вытащу.

– Ты обо мне молвишь, что ли? – утирая слезы, спросила Янина.

– О тебе и о Милаве, – уточнил Прохор. – Я уже договорился с одним нашим купцом, он довезет нас на своей ладье до Мурома. А из Мурома и до Серпухова недалече.

– А как же Настасья? – жалобно простонала Янина.

– У самого сердце кровью обливается, – проворчал Прохор. – Но делать нечего. Медлить мне здесь больше нельзя, ибо гроза на Русь надвигается. Мамай полчища собирает, а князья наши небось и не ведают о том. Хочу поскорее до Москвы добраться, упредить князя Дмитрия о замыслах Мамая.

Милаву Прохор вызволил из дома купца Козамо простым, но хитрым способом. Прохор надоумил девушку притвориться больной, а поскольку Козамо боялся всякой заразы как огня, то он без колебаний отпустил Милаву в дом купца Джироламо, у которого имелся неплохой лекарь. Осмотрев Милаву, лекарь–фряг не нашел в ней никакого недуга. Назвав поведение Милавы «обычной женской хитростью», лекарь повелел Прохору отвести девушку обратно в дом Козамо.

Прохор подчинился, но привел Милаву на пристань и спрятал на русском торговом судне, заранее договорившись обо всем с его владельцем. Он знал, что Козамо не станет проявлять беспокойство, полагая, что его русская невольница пребывает в доме Джироламо. Когда обман откроется, Прохор и Милава будут уже далеко.

С Яниной было еще проще, поскольку она пользовалась полнейшей свободой и могла не отчитываться перед своим хозяином за каждый свой шаг. Прохор договорился с Яниной о встрече на пристани на другой день. На всякий случай Прохор описал Янине ладью муромского купца и место в гавани, где она стоит на якоре. Янина должна была прийти со всем необходимым, что может ей понадобиться в пути.

– Учти, Янка, купец завтра завершает все свои дела в Сарае, – предупредил девушку Прохор. – Не придешь вовремя на пристань – ладья уйдет без тебя. Помни об этом!

– Да уж не забуду! – промолвила Янина, вновь прижавшись к Прохору. – Знал бы ты, сколько я мук вытерпела среди этих нехристей! Я уже сейчас готова убраться отсюда поскорее хоть на ладье, хоть на плоту, хоть на бревне.

Янина не стала скрывать от купца–булгарина своего намерения завтра же навсегда покинуть ненавистный ей Сарай. Она знала, что этот тихий добрый человек, переживший смерть двух своих жен, сильно любит ее. Янина понимала, что добряк Тураш живет тайной надеждой соединиться с нею узами брака. Это можно было прочесть по его глазам, утонувшим в густой сетке мелких морщин, это чувствовалось в каждом его слове, обращенном к Янине, в каждой подаренной ей улыбке. Тураш не хотел неволить Янину, тем более он не собирался торопить ее с окончательным решением. Ее нынешняя свобода действий была явным намеком Тураша Янине, неким прообразом той супружеской жизни, какая может ожидать ее, если она все же надумает стать его женой.

Услышав из уст Янины то, что она покидает его навсегда, Тураш с нескрываемой грустью покачал своей наполовину седой головой в неизменной круглой шапочке с кисточкой и пожелал ей счастливого пути и удачи в жизни. Купец протянул Янине кожаный кошель с деньгами, чем растрогал девушку до слез.

Янина отказалась взять так много денег у человека, который буквально спас ее от смерти и от которого она видела столько добра. Чтобы не огорчать Тураша, Янина взяла несколько серебряных монет и золотой браслет, который тот давно предлагал ей в качестве подарка.

Утром Янина последний раз посидела за завтраком вместе с Турашем и тремя его малолетними дочерьми. Прощаясь с ними, она обливалась слезами, словно расставалась с близкими родственниками.

Всю дорогу до гавани Янина боролась со слезами, которые градом катились из ее глаз. Печали ей добавляло осознание того, что она вот возвращается на Русь, а несчастная Настасья обречена мыкаться в неволе до конца своих дней.

Однако Янина и не подозревала, что судьба приготовила ей еще одно нелегкое испытание, как бы проверяя на прочность ее душевную стойкость и телесную крепость.

В гавани оживление начиналось с раннего утра: какие–то купеческие суда готовились к отплытию, какие–то, наоборот, только начали выгрузку товаров на пирс. Здесь весь день до вечера можно было видеть вереницы носильщиков, переносящих на согбенных спинах мешки, тюки и бочки. Здешний шум и гам отличались от гомона центрального базара, тут в людскую разноголосицу врезались громкие резкие крики чаек, стук складываемых на палубный настил весел, скрип поднимаемых рей, визг пил и топот ног, шагающих взад–вперед по дощатым настилам, переброшенным с пирса на борт причаливших кораблей.

Янина ни разу не бывала в гавани, поэтому она поначалу слегка растерялась при виде целых гор тюков и бочек на берегу, суетящихся людей повсюду и множества корабельных мачт, заполонивших ахтубскую протоку от берега до берега.

Восходящее низкое солнце слепило глаза Янине, которая, щурясь, шла по бревенчатому пирсу, высматривая на речной глади описанный Прохором зеленый силуэт муромской ладьи. Засмотревшись на реку, девушка столкнулась с каким–то богато одетым татарином, который беседовал с купцом–арабом, тряся у него перед носом какой–то исписанной мелом дощечкой.

– Э, ты ослепла, что ли, безмозглая! – накинулся на Янину татарин, схватив ее за руку. – Не видишь, кто стоит у тебя на пути! Ты с какого судна? – Сердитый татарин оглядел Янину с головы до ног. – Чья ты служанка? Почему шатаешься здесь?

Янина вдруг узнала мытаря Сангуя, который купил ее у родственников чеканщика–иудея полгода тому назад и едва не лишил жизни своими побоями. Сангуй же не сразу узнал в розовощекой ухоженной девице ту измученную рабыню, которую он принуждал торговать собой среди приезжих купцов. Только когда Янина пролепетала что–то в ответ, чернобородый горбоносый Сангуй опознал ее.

– Ага! Это же моя рабыня! – торжествующе завопил Сангуй. – У меня даже имеется купчая на нее! Я потерял ее прошлой осенью, и вот Аллах вернул мне беглянку назад!

– О, это большая удача, уважаемый! – заулыбался араб, похлопав Янину по округлым ягодицам. – Уступи мне эту невольницу. Я дам за нее хорошую цену.