Текст книги "Большая Хета сердится"

Автор книги: Виктор Бороздин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Казарка повернула голову, вся потянулась туда, где в совсем уже светлом небе летела новая гусиная стая…

Большая Хета сердится

Сохо был рад, что проснулся раньше всех. Раньше мамы, отца, ну и, конечно, сестрёнок. Проснись раньше его Олеконё, старшая сестра, она наверняка стала бы над ним посмеиваться: эх, мол, ты, рыба вяленая!

Снаружи шумел ветер. Покрывавшие чум нюки из оленьих шкур пузырились. Ветер шумел и в дымовом отверстии, насвистывая, играл в кончиках шестов чума. Вылезать и-под тёплой оленьей шкуры ужасно не хотелось. Но ведь его ждёт дело!

Неслышно, как песец, Сохо прошёл по меховой подстилке, приподнял полог двери и выскользнул наружу. Ветер сразу же вздыбил и без того взъерошенные волосы. Ветер был не холодный, и глаза всё ещё продолжали слипаться. Чтобы поскорее прогнать сон, Сохо стал бегать вокруг чума. Подбежал к лиственнице, что росла на самом краю обрывистого берега. Она звала его, как старого друга, махала игольчатыми ветками: «Давай поразговариваем…»

Лиственница была вся изогнута злыми ветрами, ствол в крутых узлах, наростах. Она не столько тянулась вверх, сколько стлалась низом. Поэтому ветру так и не удалось сломать её или вырвать с корнем.

Сохо обычно взбирался на её разлапистые, словно оленьи рога, сучья, смотрел на реку, тундру… И про всё, что видел, рассказывал лиственнице: как назло зиме и снегу, что ещё лежит в ложбинках, тундра буйно разукрасилась цветами; прячась в траве, песец хитрит, петли делает, зайца выслеживает; вдали над озером кряквы летят…

А потом Сохо пел лиственнице песни. Про то, что он скоро станет охотником, у него будет ружьё и он будет шибко метко стрелять дичь. А когда окончит школу, станет капитаном на «Омике», а может, и на большом лесовозе, что по Енисею ходит.

Лиственница хорошо слушала, не перебивала.

Но сегодня ему некогда с ней разговаривать, он только погладил шершавый ствол. Сегодня они с Олеконе пойдут проверять сеть. Их сеть.

У многих ребят посёлка давно уже есть свои сети. А у них с Олеконе всё не было. И они приставали к отцу: «Когда же у нас будет?»

Мама говорила: «Будет и у вас. Скоро».

А отец молчал. Чинил сети, развешивал на вешала для просушки – и ни слова…

А вчера, когда они вместе ставили сеть у того берега, вдруг сказал:

– Теперь это будет ваша. Сами будете смотреть за ней, добывать рыбу.

Сохо чуть в реку не свалился, так рад был. Он уверен: они с Олеконе справятся, всё сумеют – проверить сеть, взять рыбу, починить сеть, просушить, заново поставить. Олеконе тоже была рада, Сохо видел это, хотя она ни слова не сказала.

А вот Большая Хета почему-то не радуется вместе с ними, вон как разошлась – потемнела, наморщилась. Белые гребешки волн гонятся друг за дружкой. Может, они хотят от ветра убежать? Не-е-т, от ветра не убежишь!..

Сохо стало зябко, и он побежал к чуму. Пора было уже будить Олеконе. «Как запущу транзистор, сразу вскочит!»– усмехнулся он. Транзистор у них совсем недавно, и Сохо вот как любит запускать его! Громко, чтобы всей тундре весело было. Дома, в посёлке, они обычно с Тэнеко запускают его.

Тэнеко – друг Сохо. Вместе всё веселее делать. Но у Тэнеко, перед тем как им идти в лодках сюда, на добычу рыбы, вдруг заболел зуб. И его мама, Марфа Прокопьевна, сказала:

– Мы маленько подождём. Залечит доктор зуб Тэнеко, и приплывём к вам.

«Скорее бы! В два-то чума жить куда лучше», – думает Сохо. Мама говорит: «Рыбы в Большой Хете на всех хватит, Хета вон какая широкая!»

Включать транзистор не понадобилось. Когда он сунул голову за полог, увидел, что Олеконе уже встала и возится с дымокуром. Надо же выгнать из чума комаров! С вечера их набралось ужас сколько, сестрёнкам спать не дают, они во сне так и мечутся. Только бы не проснулись, а то начнут просить, чтобы их взяли. А куда их, мелюзгу, брать!

За ситцевой занавеской похрапывал отец. Они с мамой тоже ещё спали.

– Однако, отправляться пора, а Большая Хета сердится, – зашептал Сохо. – Шибко сердится. Волны вон какие большие!

Олеконе не ответила. Мелко наломанные ветки не хотели разгораться. Пойдёт она проверять сети или скажет: «Подождём, пока Хета угомонится?» Может, маленько и надо бы подождать. Но ведь там, в сети, наверно, уже бьётся пойманная рыба, их первый улов! К тому же, что скажет отец, если они не пойдут? Скажет: «Рано я вам сеть отдал, не добытчики вы ещё…»

«Пойдём, – решил Сохо, – а с Большой Хетой и сладить можно. Он знает – как».

– Хочешь, возьмём бутылочку с рыбьим жиром? – предложил он Олеконе.

Олеконе метнула на него сердитый взгляд: видишь, не ладится!

– Возьмём, – сказал Сохо и опустил полог. Он не раз слышал, как старый дедушка Лема говорил: «Если волны хорошо смазать рыбьим жиром, они сразу утихнут, и тогда плыви без опаски!»

Все съестные припасы, всю добытую в реке рыбу они хранили в яме, их кладовке. Как бы ни припекало солнце, как бы ни было тепло снаружи, в яме всегда холод – со всех сторон лёд. Бутылочка, которую достал оттуда Сохо, была подёрнута инеем.

Когда Сохо вернулся, по чуму уже расходился дымок, дымокур наконец-то разгорелся. Олеконе связала ремешком на затылке волосы, а когда надела отцову меховую шапку, стала совсем походить на настоящего добытчика-рыболова. Да они теперь и есть добытчики! Сегодня пойдут проверять сеть. Сохо пригладил пятернёй волосы, чтобы не лезли в глаза, и тоже нахлобучил шапку – на реке будет холодно. Они взяли прислонённые к чуму вёсла и стали спускаться к реке.

Внизу ветра почти не было, и волны у берега небольшие, чуть хлюпали о камни. А дальше – вон какие!.. Сохо собрал кучку камешков, густо смазал рыбьим жиром и забросил насколько смог дальше в реку. От них на воде остались масляные пятна, будто мамины зеркальца. Они расползались, но волны не становились меньше. Может, не сразу послушаются, а когда поймут, что на них потратили целую бутылочку рыбьего жира?..

Олеконе и Сохо навалились на лодку. Неохотно, словно чувствуя силу не взрослых ещё людей, она наконец сползла в воду. И сразу же нетерпеливо закачалась.

Едва вышли из-под высокого берега, как ветер налетел, словно подкарауливал, напористо хлестнул Сохо по спине, подхватил лодку и понёс. Теперь лодка, как живая, сама заторопилась, заюлила на волнах. Олеконе гребла не спеша, лишь направляла её наискосок к другому берегу. Сохо оглянулся. Верхушка чума, лиственница быстро уходили в сторону.

– Ждите нас с богатым уловом! – крикнул Сохо.

Их сеть стоит во-о-н за тем мысом. Отец сказал: «Тут шибко идёт стерлядь». Что, если этой стерляди набьётся полная сеть и они нагрузят лодку до краёв! Ну, даже не до самых. Вот обрадуются мама и отец! А сестрёнки даже визжать начнут. А когда придёт «Омик» – он у всех рыбаков забирает добытую рыбу, – отец скажет капитану: «Это моя рыба, а это – моих помощников. Вот они: Олеконе и Сохо».

На середине реки, на просторе, ветру ничто не мешало, и он вовсю разыгрался с волнами. Срывал с них острые верхушки, швырял пенные брызги. Одежда быстро намокла, по шее, по спине побежали холодные струйки. Лодку уже не раскачивало, а бросало. Нос вскидывался и нырял вниз. Сохо цепко держался за борта. Он взглянул на сестру. Она закусила губу, а глаза её стали как узкие щёлочки. Ага, значит, ей тоже и страшно и весело!

– Смотри, нас проносит мимо! – заволновался вдруг Сохо.

Олеконе мельком глянула и стала грести размашистей. Но волны ударяли в борт, не пускали к берегу. Волны играли с ними. А им не до игры, у них дело.

– Они не стихают, – крикнул Сохо, – им, наверное, надо сто бутылок с жиром!

«Наверно», – сказали глаза Олеконе.

Она очень старалась перехитрить ветер и волны. И всё же их пронесло мимо мыска. Вместе с шумной волной лодка ткнулась носом в мшистый камень, развернулась и прижалась бортом к берегу.

Пришлось возвращаться. Сохо выхватил из воды корявый сук и, неловко упираясь в осклизлые валуны, стал помогать Олеконе. Красные бусинки поплавков сети подмигивали им совсем близко.

Под защитой мыска волны были не страшны, они проносились стороной, лишь краями цепляя лодку.

Выбирали торопливо. Не терпелось увидеть, как взбудоражится вода от бьющейся в сети рыбы, почувствовать в руках тяжесть улова.

– Однако, мы счастливые или несчастливые? – затаённо спросила Олеконе.

– Счастливые, – уверенно ответил Сохо. – Разве может Большая Хета не дать нам рыбы в такую большую сеть!

Но сеть шла слишком легко, все ячеи были забиты илом, водорослями, какими-то ветками… Олеконе и Сохо всматривались в мутную зеленоватую воду. Неужели вся сеть будет пустая? Но ведь отец говорил, здесь шибко много стерляди. А отец зря не станет говорить.

И вдруг в путанице водорослей искоркой мелькнула живая серебринка.

– Есть! – торопливо подтянув сеть, Сохо высвободил скользкую трепещущую рыбёшку, причмокнул: – Однако, попалась!

Нижняя губа у рыбы поджата, мордочка удивлённо вытянута. Стерлядка! Небольшая, чуть больше ладони. Если бы был хороший улов, Сохо выбросил бы её обратно – слишком мала. Но это была первая и пока что единственная стерлядка! Он осторожно опустил её на дно лодки. Там от сети уже натекло много воды, рыбёшка заплескалась в ней. Откуда-то налетели чайки, закружили, загорланили. Ждут, когда им что-то перепадёт. А что тут может перепасть?

– Наверно, я маленько несчастливый, – вздохнул Сохо. – Но тогда меня так бы и звали: «Ябси» – «Несчастливый».

Дедушка Лема, самый старый в их посёлке, когда давал ему имя, увидел перед собой гору. И назвал: «Сохо» – «Гора». Уж тут кому как повезёт. Если бы дедушка увидел что-нибудь маленькое, назвал бы «Олеко». А если бы в это время проходил кто-то длиннорукий, назвал бы «Нгудаямп». Проходил бы несчастливый – назвал бы «Ябси». Только зачем ему так называться? Он Сохо – Гора. Он счастливый. Вот только рыба этого, должно быть, не знает. А если бы знала, то обязательно вместо этой путаной всякой всячины, которую никак не выдернешь из ячеек, сама бы застряла в них.

Олеконе рыба вроде и не интересовала. Очистив сеть и осмотрев её, не порвалась ли где, она села на лавку и положила на колени руки. «Совсем как мама после работы, – подумал Сохо. – И смотрит, как мама, будто что-то припоминает…»

Волны стали разворачивать лодку. «Не зевай, рыбак, делай своё дело!» – подсказывали они.

«Ветер вон какой, – думал Сохо, – тальник на мыске кланяется, река шумит, вода мутная, недобрая, всю рыбу попрятала».

– Опять будем сеть ставить? – нерешительно спросил он.

– Когда сеть лежит в чуме, рыба сама не придёт в чум, – ответила Олеконе и встала.

Сохо согласился и сел на её место за вёсла. Вёсла были ему не по росту, большие и тяжёлые, он с трудом их проворачивал. Олеконе, стоя на корме, быстро и аккуратно опускала сеть в воду. Расправляясь, сеть сразу шла вниз, и только поплавки, слегка окунувшись, упрямо качались на воде. Скоро путь лодки обозначился длинным рядом красных шариков.

Пора было возвращаться. С пустыми-то руками?.. Вот уж не обрадуются ни мама, ни отец! А сестрёнки скучно спросят: «Не поймали?» – и пойдут играть со своими куколками. А разве они виноваты, что рыба не пошла в сеть?

За мысом лодку тряхнуло и бросило к самым камням. Волна перекатилась, обдала их. Тут смотри да смотри!

– Большая Хета не хочет, чтобы мы ее переплывали, – сказал Сохо.

– Не хочет, – подтвердила Олеконе, выправляя лодку. Она гребла вверх по течению, ещё не решаясь пойти наперекор волнам и ветру.

Скоро они поравнялись с чумом. Отсюда он казался совсем маленьким. У Сохо вдруг засосало под ложечкой. «Мама, наверно, уже встала, – подумал он. – И печёт лепёшки, жарит рыбу. На сковородке шипят, плюются жиром куски сига, покрываются коричневой хрустящей корочкой». Сохо потянул носом.

– Есть хочешь? – спросил он сестру.

Олеконе не то кивнула, не то просто качнулась, работая вёслами.

«Хочет, – подумал Сохо. – И чего мы так спешили, даже не поели? Достали бы из ямы мороженую рыбу, настругали бы тоненько строганину[3]3
  Строганина – тонко наструганное мороженое мясо или рыба.


[Закрыть], она даже вкуснее, чем жареная».

Большой чёрный камень встал перед ними, укрыл от ветра. Олеконе подняла вёсла.

– Передохнём, – сказала она.

Сохо опасливо глядел на взбудораженную реку, на сестру. Ох, и трудно будет идти назад!..

Снова пронеслись чайки. Олеконе и Сохо проводили их взглядом: «Быстро летают. Нам бы так перемахнуть через Хету».

– Однако, пора, – сказала Олеконе.

Она неторопливо развернула лодку и резкими ударами вёсел бросила её навстречу волнам. Лодка опять ожила, заплясала. Олеконе гребла размашисто, всем телом выжимая вёсла. А волны, такие большие и неукротимые, бежали и бежали навстречу, ударялись о лодку, всплёскивая, окатывали, и не было им конца… Сырой ветер бил по глазам. Сохо отвернулся от него и снова увидел берег. Как же мало они отошли!

Лодка всё круче взбиралась вверх и круче падала. Олеконе всё реже взмахивала вёслами, трудно-трудно тянула их на себя. Лицо её покраснело, мокрые волосы съехали на глаза. Сохо помогал ей, перегнувшись, пытался грести своей корягой. Но она то ныряла в пустоту, то вязла в текучей волне.

Горбатая, вся в пенных гребешках волна вдруг накрыла Сохо, вырвала из рук корягу и унесла. Сохо захлебнулся, взмахнул беспомощно руками, ловя борт; лодка тяжело опустилась, и Сохо испугался, что она вовремя не поднимется и волна вскочит в неё. Что будет дальше, Сохо и сам не знал, страшно было об этом думать.

Лодку вдруг резко развернуло, и водяная гора всей грудью ударила в борт. Их подбросило. Река, небо встали дыбом. Сохо забарахтался на дне порядком уже залитой водой лодки. Олеконе, из последних сил ворочая непослушными вёслами, выправляла лодку, ставила против волны.

Низко-низко пролетели чайки, крича им: «Берегитесь! Волны и ветер утопят вашу лодку. Потому что вы ещё маленькие и сил у вас ещё мало!..»

У Олеконе руки совсем не слушались, лодку стало сносить вниз по течению. Сохо глядел на берег – свой, высокий. Теперь он совсем не приближался. На краю обрыва Сохо увидел отца, мать, сестрёнок. Младшую, Зойку, мама держала на руках, а Экене, всегда шустрая, испуганно прижалась к маминым коленям. Ох, как Сохо захотелось самому прижаться к маминым коленям!

Все они стояли неподвижно, не кричали, не махали руками. Зачем? Ведь этим не поможешь! Даже отец, такой сильный, ничем не мог помочь. Плавать отец не умеет.

И мама не умеет. И Олеконе, и Сохо тоже. Да у них во всём посёлке никто плавать не научился. Попробуй влезь в воду, если она всегда ледяная!

Увидел Сохо и свою лиственницу. Вот она-то отчаянно махала ему ветками, звала: «Ну, что же вы! Гребите к берегу!»

– Иду, иду!.. – крикнул Сохо и стал пригоршнями вычерпывать из лодки воду. Но ладошки у него маленькие, разве много вычерпаешь? А волны хлещут, сбрасывают в лодку свои лохматые гривы.

Отяжелевшую, залитую почти до краёв лодку гнало по течению. Олеконе больше не гребла. Подавшись вперёд и слегка запрокинув голову, она смотрела широко раскрытыми глазами куда-то поверх Сохо. Чуть двигались только губы:

– Больше не могу…

Сохо приподнялся, провёл по её горячей щеке ладонью.

– Очнись, Олеконеко, Олеконекоча![4]4
  Прибавление к имени окончания КО или КОЧА придаёт имени ласкательную форму.


[Закрыть] Смотри: волны лезут в лодку, и скоро нам не останется в ней места!

Он гладил её лицо, пристально смотрел на неё. Олеконе вздрогнула. Глаза её сузились, губы упрямо сжались. Она судорожно взмахнула вёслами и повела их, всем телом отваливаясь назад.

– Чего ждёшь! – крикнула она. – Вычерпывай воду!

Ну, конечно! Только – чем? И вдруг нашёл. Сорвал с головы шапку и, как ковшом, стал выбрасывать за борт воду. Скорее!

Пусть волны бегут, лезут через борт, пусть ещё больше злится Большая Хета, ей всё равно не одолеть их! Ломило спину, болели, отказывали руки, а он вычерпывал, вычерпывал, не останавливаясь, не передыхая. Он ни разу не взглянул на сестру, видел только взмахи вёсел, слышал, как скрипят уключины, как тяжело дышит Олеконе.

Волны стали меньше, меньше стал задувать ветер. Сохо ничего не замечал. Надо, чтобы воды в лодке не было, тогда они не утонут! Он не заметил, как высокий берег совсем надвинулся на них.

Вдруг – толчок. Сохо ткнулся головой в колени Олеконе, вскочил и только тут увидел, что они доплыли. Перед ними – круча, всего в двух шагах. Можно потрогать кустики тальника. Лодка похрустывала на камешках. Сохо стоял и никак не мог сообразить, что делать дальше. Вычерпывать? Или уже больше не надо? Не надо! И, натянув на голову совсем раскисшую от воды шапку, он вскочил на борт лодки, прыгнул на камень, поскользнулся, вскочил, и вот он уже на берегу. Схватил ременную чалку, придержал лодку.

– Олеконеко, Олеконеко, вылезай, – закричал он, – мы уже дома!

Олеконе медлила. Её руки закостенели на вёслах. Морщась, она с трудом разжала пальцы правой руки. Потёрла о колено. Потом правой помогла по одному пальчику разжать левую. Потёрла… И выбралась из лодки.

– Ну вот и дошли, – улыбнулась она Сохо.

А глаза её сказали ему: «Совсем молодец!»

Сверху посыпались камешки. Это мама и Экене спешили к ним. Чуть не кувырком Экене первая съехала вниз.

Мама крепко прижала к себе Олеконе, притянула Сохо и долго не выпускала их.

У Сохо набежали слёзы, и тут он впервые узнал, что люди плачут не только когда им плохо, но и когда им очень, очень хорошо.

Отцу сбежать с кручи ничего не стоит, а тут он почему-то спускался очень медленно. Может, боялся уронить малышку, которую взял из маминых рук? Наконец и он подошёл. И сказал глухим, каким-то чужим голосом:

– Жить не хотите? Видите: в Хете шайтан купается?!

И посмотрел на реку. И все посмотрели на реку, по-прежнему мрачную, всю в беспокойных волнах. Ветер завывал, свистел над головой, гнал волны – куда, зачем?

– Разве не знали: в такую погоду рыба не идёт в сеть? – уже не так строго проговорил отец.

– А мы поймали стерлядку! Одну.

Сохо кинулся к лодке, чтобы показать отцу их первый улов. Заглянул под одну лавку, под другую, осмотрел всю лодку… И, повернувшись к Олеконе, смущённо сказал:

– Её там нет… Наверно, я её выплеснул вместе с водой.

Олеконе покачала головой:

– Нет, не выплеснул, это Большая Хета рассердилась и отняла у нас первую стерлядку. – Она убрала со лба Сохо мокрую прядь, заглянула в глаза. – Но мы ещё поймаем, верно?

Назарка – житель тундры

Назарка живёт на Таймыре, почти у самого Ледовитого океана. Отец Назарки оленевод, он пасёт колхозное стадо. Когда кончается корм на одном пастбище, стадо перегоняют на другое. Туда же оленеводы перевозят и свои жилища – чумы. Чум похож на шалаш, только покрыт он не ветками и не соломой, а оленьими шкурами. Его легко разобрать и собрать, не то что каменный или деревянный дом.

Вместе с родителями кочует по тундре и Назарка.

В Заполярье, на родине Назарки, ночь длится больше двух месяцев. И всё это время солнце прячется за холмами. Ночью Назарка ложится спать, ночью встаёт. На земле лежит снег, а на небе светят луна и звёзды. Нет-нет да и вспыхнет в вышине красным, лиловым, изумрудным светом северное сияние. Оно дрожит, переливается, то перекинется яркой полосой через всё небо, то нежной зеленоватой занавесью прикроет холодные звёзды, то вдруг рассыплется тысячами голубых стрелок.

Назарка смотрит, не отрываясь, хочет запомнить все эти стрелки, завитки… Вот мама хорошо их запомнила – она подол и рукава его малицы из оленьей шкуры и унты расшила такими же завитками.

С Назаркой всегда его лохматая собака Пуш. Пуша ещё щенком подарил Назарке их сосед, дедушка Яндэ.

– Не смотри, что из пятерых щенят этот самый слабый, – сказал он, – выходишь – добрая собака будет.

И верно, теперь Пуш самая сильная и умная собака в стойбище.

Пуш тоже поглядывает на небо, но ничего интересного не видит и, обернувшись, лижет Назарку в нос.

– Ну тебя-,– отмахивается Назарка, – не приставай!

Но Пуш не уходит, ласкается к нему. И Назарка треплет собаку по шее. Потом поднимает голову. А сияния уже нет, и с неба смотрят одни лишь звёзды.

«Если мы перейдём на новое пастбище, – думает Назарка, – звёзды тоже перейдут?»

Назарка привык к долгой полярной ночи, но всё же без солнца ему скучно, ведь его так долго не было, и он то и дело спрашивает маму и отца:

– Когда появится солнце? Может, оно забыло про нас? Заблудилось где-нибудь и никак не найдёт дороги к нашему чуму?

– Найдё-о-т, – смеясь говорит отец, – потерпи немного. Вон, видишь? – И он показывает вдаль.

Там, между двух холмов, словно костёр, разгорается заря. Это солнце. Оно совсем близко. Скоро оно выйдет из-за холмов и прогонит ночь.

Подул свежий ветерок, и Назарка обрадовался. Ветер станет дуть и на солнце, и оно разгорится ярко-ярко. Тогда они с Пушем увидят его. Да и не только они, увидят и мама, и отец, и все олени, и даже снег. Снег испугается солнца и растает. И оленям не нужно будет тогда разгребать его копытами, чтобы доставать себе корм – мох, лишайники.

Ветер подул сильнее. Но почему солнце больше не разгорается? И даже наоборот – заря гаснет…

– Ветер, – кричит Назарка, – зачем ты гасишь солнце? Зачем прогоняешь его?

А может, это не ветер виноват? Назарка прислушивается. Прислушивается и Пуш. И шерсть на его спине встаёт дыбом. До них доносится какой-то гул. Гул этот растёт, ширится…

Самолёт! Ну конечно, это самолёт!

Назарка очень любит самолёты. Но сейчас он сердит на него. Самолёт летит слишком низко и может разогнать всех оленей. Один раз вот так же он летел над самой землёй, и олени в испуге разбежались по тундре. Тогда они с отцом еле-еле собрали их.

– Вы-ы-ше лети, вы-ы-ше! – кричит Назарка.

А Пуш задиристо лает. Он тоже сердится на самолёт.

За что? Может, за то, что самолёт умеет рычать намного громче, чем он, Пуш?

– Вы-ы-ше! – снова кричит Назарка и машет рукой.

И самолёт словно понимает. Сделав полукруг, он идёт ввысь. И вдруг вспыхивает огненным светом, сразу превратившись из серой птицы в жар-птицу.

Назарка не сразу понял, что произошло. А когда понял, то от радости даже запрыгал.

– Он видит солнце! Пуш, смотри, самолёт видит солнце!

Самолёт, весь облитый солнечными лучами, медленно плыл по небу. Да, он видел солнце! Солнце видело его! Солнце покрасило самолёт в огненный цвет, и самолёт уже не гудел так грозно, он просто кричал: «Радуйтесь, идёт весна! Я принёс вам привет от солнца!»

Потом самолёт снова развернулся, пролетел над Назаркой и, по-прежнему сияя, скрылся за одним из холмов, как раз там, где всё ещё слабо алела заря.

«Полетел в гости к солнцу, – подумал Назарка. – Эх, да расти тут такие же высоченные деревья, какие он видел в кино, когда жил в посёлке, он забрался бы на самую макушку и наверняка увидел бы и солнце, и ещё разок самолёт!»

Но в тундре растут крошечные берёзки, такие низкие, что снег их совсем накрыл.

И Назарка не мог больше ждать. А что, если?.. Ну конечно, как он сразу не догадался? Если солнце не хочет идти к ним, так они с Пушем пойдут к солнцу.

Назарка быстро нырнул в чум. Незаметно от матери сунул за пазуху лепёшку, кусок оленины и выбежал на улицу.

– Пуш, сюда! – позвал он.

Запрячь собаку в лёгкие нарты было делом одной минуты. Назарка схватил длинную палку, взмахнул ею, гикнул – и нарты понеслись.

Снег был утоптан ветром, и по твёрдому насту Пуш бежал быстро. Да и ветер, хотя и не сильный, дул в спину, подгонял, помогал Пушу.

«А солнце совсем рядышком, – думал Назарка, – за холмами. И отец так говорил».

Вдруг перед самым носом Пуша выскочил белый зверёк. Песец! Пуш рванулся, нарты накренились, и Назарка, не ожидавший этого, с трудом удержался на них.

– Стой! Стой! – закричал Назарка.

Песец, конечно, не послушался. Махнув пушистым хвостом, он скрылся за сугробом. А Пуш остановился. Гнаться за зверьком вместе с нартами нелегко. Пуш только так, для острастки, тявкнул раз-другой: вперёд, мол, не попадайся! Потом, успокоившись, побежал дальше.

Заря погасла, однако Назарка запомнил, где прячется солнце.

– Эй-гей-гей! – покрикивал он, торопя собаку.

Ему уже не нравился ветер. Он стал резким, и похоже было, что разыграется пурга.

– Быстрей, Пуш, быстрей! – кричал Назарка. – Ещё немножко! Солнце вон там, за холмом!

Они проехали уже много холмов, а солнца всё нет и нет…

Скоро тучи закрыли небо. Пошёл снег – мелкий, колючий. Тысячи снежинок понеслись наперегонки с Назаркой. Они смешали перед ним всё: холмы, сугробы… Теперь Пушу приходилось самому выбирать дорогу.

«Может, вернуться? – подумал Назарка. – Вон как задувает! И отец будет сердиться…»

– Пуш, стой!

Назарка спрыгнул с нарт. Ветер подхватил его и чуть было не унёс. Назарка с трудом удержался. Обхватив Пуша, он закричал ему в ухо:

– Пуш, домой, поедем домой!

Усталая собака лишь крутила головой. Острые снежинки били ей в глаза, не давали повернуть обратно.

– Не хочешь?..

Назарка опять сел в нарты, и Пуш потащил их вперёд. Налетел новый вихрь, закрутил, запел свою надоедливую песню. Страшно!.. Всё ещё надеясь разыскать солнце, Назарка изредка выкрикивал:

– Скорей, Пуш, скорей!

Но голос его теряйся в шуме ветра. А кругом – куда-то летела снежная тундра. Снег, снег… и ветер. Ветер лезет под малицу, леденит всё тело. Назарка ёжится, стараясь стать ещё меньше, но от ветра не спрячешься. И чтобы как-то согреться, Назарка с силой бьёт себя по коленкам.

Перевалив через небольшой холм, нарты вдруг остановились. Пуш не мог дальше везти. Пригнувшись от ветра, он обернулся к Назарке и стал лапами разгребать снег.

Назарка знал, что собаки, спасаясь от холода, зарываются в снег. Снег хоть и холодный, всё же под ним теплее.

Вспомнились слова отца: «Слушайся Пуша, Пуш знает, как жить в тундре».

И Назарка послушался. Окоченевшими руками он высвободил собаку из упряжи, потом, чтобы нарты не занесло снегом, попытался поставить их на дыбы. Ветер рвал нарты у него из рук, валил набок и нарты и Назарку.

Наконец Назарка поборол ветер. Нарты больше не падали. Тогда он быстро разгрёб снег возле Пуша и лёг рядом. Он дрожал от холода и всё теснее прижимался к Пушу.

«А в чуме сейчас тепло…» – думал он.

Если бы он был там, мама, сидя за шитьём, напевала бы ему сейчас его песню. У каждого мальчика и девочки есть своя песня, которую сочинила мама. Ему мама обычно поёт: «Назарка, когда вырастет, станет удалым пастухом. Запряжёт он самого красивого белого оленя в нарты и помчит в посёлок на праздник „Хейро“ – в честь солнца, которое скоро появится. И в гонках оленьих упряжек на этом празднике он придёт первым».

Назарка давно уже присмотрел в стаде белого оленёнка. Они будут вместе подрастать…

Но не мамину песню слышал сейчас Назарка, а свист ветра. Над ним метались снежинки, они цеплялись за Пуша, за него и белым покрывалом оседали на них.

Вскоре там, где они улеглись, вырос снежный сугроб. И только поставленные дыбом нарты да воткнутая в снег длинная палка чёрными вехами указывали на то, что тундра не пуста, что здесь человек.

Ещё долго пурга металась по тундре. Она выла, пугая диких зверей, сыпала снегом… Немного пригревшись возле Пуша, Назарка задремал. И сквозь дрёму увидел, как вышла из чума мама, зовёт его. Ветер уносит мамины слова. Пришла соседка, бабушка Ламдонё, и тоже вместе с мамой начинает звать его. Пурга заснежила их, холодно, но они не идут в чум греться. Вернулся отец – он обходил стадо, смотрел, чтобы в пургу не отбились олени. Он тоже зовёт. На его голос ближние сугробы зашевелились, из них высунулись морды собак. Отец зовёт громче. Собаки лают, тоже всё громче…

Кто-то сильно тормошит Назарку. Он просыпается и никак не поймёт, где он. А собаки лают совсем рядом. Назарка стряхивает с себя снег, протирает кулаками глаза и вдруг видит оленью упряжку, собак и… отца. Не во сне, а наяву. Это отец вытащил его из-под снега.

Назарка смотрит на него и не верит: взаправду всё это? Ему хочется броситься к отцу, обнять его за шею. Но отец смотрит устало – он долго кружил по тундре, разыскивая Назарку, – и не поймёшь, радуется он или сердится.

– Зачем ушёл? – укоризненно качает он головой. – Пурга. Мог пропасть.

Назарка виновато молчит.

– А я не один, – наконец говорит он, – я с Пушем. Солнце потеряло дорогу к нашему чуму, вот мы и пошли за ним.

И отец уже не укоряет Назарку.

– Искал солнце? – говорит он. – Смотри, вон оно.

Назарка оборачивается и тут только видит, что пурга кончилась, небо расчистилось, и там, у самого горизонта, в пламени зари показался краешек огненного шара.

– Солнце! Эге-е, солнце!! – закричал Назарка. – Я дошёл до тебя!