Текст книги "Об утраченном времени"

Автор книги: Виктор Есипов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Винопитие

 
«Что же сухо в чаше дно?..»
 

Леня и Андрей Васильевы жили в соседнем доме на втором этаже. На той же лестничной площадке была и квартира Вадика Неболюбова. Вадик рос без отца. Отец расстался с его мамой, всегда чем-то озабоченной полноватой женщиной, еще до войны. Зато были у Вадика дед и бабушка, такие же, как и его мать, полненькие и низкорослые. Я всего несколько раз побывал в их квартире. Чистенькие дощатые полы, крашенные светло-коричневой краской, аккуратные половички, вполне приличная мебель (редкость для тех лет) и видимая размеренность быта навевали скуку.

У Васильевых все было не так. В первой, проходной комнате, где жили родители, внимание привлекали несколько этажерок и шкаф с книгами. На большом прямоугольном столе, занимавшем весь центр сравнительно небольшой комнаты, тоже всегда лежали какие-то книги вперемешку с журналами и газетами. Мама Васильевых, Ариадна Андреевна, преподавала французский язык в женской школе, куда впоследствии перевели меня и моих дворовых приятелей. Имя ее, еще не имевший даже отдаленного представления о греческом эпосе, я в первое время никак не мог выговорить. Впрочем, и другие товарищи Лени и Андрея тоже никак не могли правильно его произнести. Называли ее и Арианой, и Ариандой, но она не обижалась и терпеливо поправляла малограмотных посетителей квартиры. Разговаривала с ними в неизменно шутливом тоне.

Отец братьев, Андрей Иванович, работал в Тимирязевке бухгалтером. Его можно было застать дома только в воскресенье. Одно время у меня установились с ним собственные отношения: Андрей Иванович, как и я, был заядлым шахматистом. Но об этом расскажем чуть позже, тем более что здесь мы не сможем обойтись без краткой предыстории моих шахматных успехов.

Пока же проследуем во вторую комнату васильевского жилища. В ней жили братья. Леня родился на год позже Андрея, но превосходил его ростом. Оба – известные в школе лыжники. Мебель в комнате практически отсутствовала. Спали они на брезентовых раскладушках, заправляемых на день как обыкновенные кровати. Рядом стояли два небольших столика, за которыми делались уроки. Самую большую стену комнаты закрывала большая физическая карта СССР, где среди зелени равнин выделялись ярко коричневые горные системы. У карты хорошо было играть в города. Правила игры были простые: играющие по очереди называли города, причем каждый вновь названный должен был начинаться с той буквы, какой окончилось название предыдущего…

А что касается шахмат, то увлечение ими возникло у меня неожиданно. Страсть к игре однажды как эпидемия охватила весь двор. Играли все, всё свободное время. Футбол, привлекавший раньше всеобщее внимание, в который играли даже зимой, по снегу, вдруг оказался забыт ради этой древнеиндийской забавы. Не отставал от других и я, хотя поначалу не мог похвастаться особыми успехами. Однако случилось так, что меня это занятие захватило больше других. И когда шахматный ажиотаж во дворе начал утихать, я как раз всерьез увлекся игрой. Мой старший двоюродный брат Нолик, живший на Полянке, подарил мне шахматный учебник Майзелиса, по которому я начал самозабвенно осваивать азы игры. Короче говоря, где-то через год я запросто обыгрывал всех своих приятелей. Постепенно играть мне стало не с кем: никому не интересно было садиться за доску, зная, что все равно проиграешь. Леня и Андрей тоже стали отвечать на мои постоянные предложения сыграть партию категорическим отказом.

А так как к ним я приставал особенно часто, им пришла в голову счастливая мысль отправить меня к их отцу, который тоже любил шахматы. Андрей Иванович имел кое-какую шахматную литературу, более или менее грамотно разыгрывал дебюты. Но тактическую ситуацию контролировал плохо, поэтому к середине партии постоянно оказывался без пешки, а то и без фигуры. Играл он обычно не более двух партий, после чего церемонно пожимал мне руку и, смущенно улыбаясь, сообщал, что у него есть еще другие дела.

Но вообще-то шахматы попали в это воспоминание совершенно случайно. Я намеревался поведать совсем о другом. Дело в том, что семья Васильевых и их квартира с некоторых пор стали ассоциироваться у меня с праздничными днями, прежде всего с первомайскими (День Победы тогда не праздновался). Класса с шестого праздничным майским утром я обязательно заходил к ним. На столе у Васильевых уже стояли конфеты, сливочное печенье, яблоки и самое интересное угощение – открытая бутылка массандровского портвейна или портвейна «Кокур». По случаю моего прихода наполнялись рюмки гражданам мужского пола – Ариадна Андреевна в этом безобразии не участвовала. Вино имело золотистый оттенок. От нескольких пропущенных внутрь пищевода глотков по телу распространялось приятное тепло, и настроение становилось еще более праздничным. Вместе со мной заходил к Васильевым в праздничное утро и Сева Дравич. Опустошив с помощью Андрея Ивановича бутылку, Сева, я и братья Васильевы отправлялись на прогулку в город. Ехали на автобусе до Белорусского вокзала, а дальше шли пешком по разукрашенной в кроваво-красные полотнища улице Горького. Когда я был маленький, родители брали меня с собой на демонстрацию. На демонстрацию обязаны были ходить все работающие. Вставать приходилось рано, не позже, наверное, чем вставали участники дореволюционных маевок: тем нужно было застать врасплох полицию, а демонстрантам сталинского времени – ни в коем случае не опоздать к месту построения праздничной колонны, иначе неизбежны были разного рода неприятности. Те, кому негде было оставить детей (детсады и школы в праздник, разумеется, не работали), тащили их с собой в красно-кумачовые колонны. Внешне все это выглядело довольно бравурно: играли, не утихая, баяны и гармони, громко пелись патриотические песни, вот только спать хотелось, и, наверное, не только мне. Колонны двигались по Москве медленно, каждая по заранее намеченному маршруту, и в конце концов входили на Красную площадь, где на мавзолее-надгробии вождя умершего стояли, попирая его прах подошвами, вожди живые, нынешние. А в центре этой весьма неживописной группы стоял самый низкорослый из них и самый кровожадный (как я понял много позже). По всему пространству площади над колоннами демонстрантов то и дело прокатывалось из конца в конец (от Исторического музея до храма Василия Блаженного) восторженно-ликующее приветствие главному вождю:

– Великому Сталину сла-а-а-ва!

В него вплетались тысячи голосов, и я кричал вместе со всеми. Оканчивалось все мероприятие в 3–4 часа дня! Возвращаясь домой (теперь уже свободно, без построения в колонну), мы долго шли пешком из Замоскворечья, потому что городской транспорт еще не работал…

Но так было, когда я был маленький. Теперь же я оказывался с друзьями в центре города, когда колонны демонстрантов уже ушли чуть дальше, к Красной площади. Да и демонстрации теперь, после смерти Сталина, стали не столь изнурительными и долгими. Главная улица Москвы была заполнена гуляющим народом. Не доходя до площади Маяковского, мы останавливались у небольшого павильона (его давно уже нет), чтобы выпить советского шампанского. Если не изменяет память, стоило это удовольствие рубль тридцать копеек с человека. Продавец в белом халате, не взглянув на ребят, откупоривал очередную бутылку и разливал шампанское по бокалам. Шампанское пенилось в фужере, а когда пузырьков воздуха уже не оставалось на поверхности, можно было, не торопясь, опрокидывать в себя небольшими порциями эту слегка холодящую гортань кисло-сладкую жидкость.

Потом мы шли до Пушкинской, но там еще стояли последние праздничные колонны, идущие к Красной площади, и приходилось поворачивать назад…

Еще одна вылазка, связанная с винопитием, приходилась на конец мая – начало июня, когда мы в том же составе или втроем, без Андрея, отправлялись в лес собирать ландыши. Электричкой с Ленинградского вокзала до станции Фирсановка. В Фирсановке Васильевы раньше снимали дачу, и поэтому все им здесь было хорошо знакомо. В палатке рядом с платформой покупалась бутылка портвейна попроще, и потенциальные собиратели ландышей отправлялись с нею в соседний лесок. Там, выбрав симпатичную полянку, мы открывали бутылку предусмотрительно захваченным из дома штопором и пускали ее по кругу. При этом каждый, как истинный джентльмен (если только джентльменам приходилось когда-нибудь пить из горлышка ординарный приторно-сладкий портвейн), делая глотки, следил за тем, чтобы не превысить допустимую норму – принцип равенства строго соблюдался. День, как мне запомнилось, всегда выдавался солнечный. В лесу на еще влажной от росы траве лежали густые тени деревьев. И чаще всего именно в тени прятались белоснежные пахучие соцветия, скрытые от взгляда атласными на ощупь, ярко-зелеными листьями. Каждый отдельный цветочек в соцветии поражал совершенством формы и напоминал не лишенному наблюдательности собирателю ландышей опрокинутый миниатюрный фужерчик. Мы разбредались по лесу и через некоторое время набирали по плотненькому букетику ландышей, который аккуратно стягивали тоненькой бечевкой. Теперь предстояло привезти их домой и подарить маме, разумеется, не раскрывая всех подробностей лесной вылазки.

Прощай, школа!

 
«И даже если навсегда —
То навсегда прощай!»
 

После смерти Сталина по всей стране исподволь назревали изменения. Новые веяния докатились и до мужской школы, где мы учились. Раздельное обучение доживало последние дни. Когда окончили восьмой класс, оно было упразднено. Все «ивановские» были переведены в другую школу, расположенную ближе к ним, – на Новом шоссе, рядом с Тимирязевским лесом. Раньше она была женской. Там, надо думать, в годы раздельного обучения тоже было немало дикостей и абсурда. Да уже и при нас в разгар мая, когда температура могла превышать 25 градусов, директриса Дина Андреевна перед началом занятий грозно возвышалась на крыльце, оглядывая входящих в школу девочек. Старшеклассницы, пришедшие без чулок, отправлялись домой…

По случаю окончания занятий в нашей мужской школе был устроен вечер – выпускной, не выпускной (ведь часть учеников просто переводили в другие школы), но прощальный. Конечно, с торжественной частью, на которой подводились какие-то итоги. Потом начался концерт: выступал и школьный хор, который я давно уже перестал посещать. А произошло это так. Как-то после очередных летних каникул учитель пения, встретив меня в коридоре, попросил пройти с ним в музыкальный класс, где стояло пианино. Там он, сев за инструмент, попросил меня пропеть кусочек известной русской песни о жаворонке на слова Кукольника:

 
Между небом и землей
Песня раздается…
 

Но, услышав мое пение, засмеялся и отпустил на все четыре стороны: у меня как раз ломался голос…

После концерта было даже какое-то застолье, но без алкогольных, конечно, напитков – с чаем. Подробности мне не запомнились.

Ребята, уходящие в другие школы, прощались с учителями. Веры Владимировны (ВВС) на том вечере, кажется, не было, да и она к тому времени с нашим классом уже не занималась. Очень тепло попрощалась со мной Ниловна – она преподавала нам в последний год литературу. Ниловна всегда отмечала мои сочинения, особых похвал удостоился я за образ Печорина по «Герою нашего времени».

Был, конечно, и Виктор Николаевич. Он очень душевно, можно даже сказать, не по-отечески, а как-то по-приятельски поговорил с каждым из ребят, пожелав успехов. К этому времени почти все в классе стали с ним большими друзьями. А меня он с некоторых пор начал выделять как наиболее успешного ученика. Мои решения геометрических задач на построение в письменных контрольных работах неизменно сопровождались лестными комментариями учителя, написанными красными чернилами ровным и разборчивым почерком. Поэтому, пожимая мне в последний раз руку, Виктор Николаевич сказал, что уверен в моих будущих блестящих успехах на математическом поприще.

Прощание, в общем-то, оказалось грустным. Это все как-то почувствовали. Когда, спускаясь с ребятами по лестнице, я вдруг оглянулся, старый учитель все еще стоял на пороге актового зала и глядел нам вслед.

Вместо эпилога

Виталий Григорьевич сидит за своим письменным столом, заваленным по краям рукописями и книгами. Он не привык работать на компьютере. На компьютере, который в другой комнате, он только перепечатывает рукописный текст, когда нужно сдавать его в редакцию.

Слева на стене автопортрет отца среди других отцовских работ. Он написан в 1942-м, в разгар войны. Воспаленный взгляд, ввалившиеся щеки, напряженный ракурс – свидетельство времени. В просторном коридоре на видном месте – фотография красивой молодой женщины со слегка ироничным взглядом. Это портрет матери, сделанный, видимо, еще до его рождения… Отца не стало, когда они жили еще на Ивановской, мать пережила отца на 42 года и завершила свой земной путь за несколько дней до своего девяностолетия. Умерла внезапно во время сердечного приступа.

Давно нет в живых обитателей арбатского дома, а сам этот незнаменитый памятник допожарной Москвы снесен во время прокладки Нового Арбата.

Виталий Григорьевич подводит итог своим воспоминаниям. Он знает о том, что Ивановская и Дачный застроены панельными и блочными громадами. Сохранилось лишь двухэтажное здание милиции на Ивановской улице. Сплошь застроено опытное поле.

Бывший птичник (сбылась мечта Тихона Николаевича!) преобразился неузнаваемо. Его пересекают в разных направлениях пешеходные дорожки, по которым в тени дубов, кленов и редких берез гуляют с колясками многочисленные молодые мамаши. Дети постарше играют на специально оборудованных площадках. Старый заросший прудик, расположенный вблизи трамвайных путей, тоже преобразился. Берега укреплены вертикально установленными бревенчатыми коротышами, а под соединяющим берега деревянным горбатым мостиком проплывают утки с выводками утят. Теперь все это называется парк «Дубки», о его местонахождении извещают указатели на соседних улицах. Там, где когда-то гоняли мяч местные мальчишки, заинтересованный взгляд может обнаружить несколько больших пней, отгороженных от старой пешеходной дорожки декоративным кустарником. Определить, где были ворота, в которые со свистом влетали победные мячи, нет никакой возможности.

У станции метро (о нем так мечтали когда-то старожилы этих мест) недавно вознеслись вверх три высоченных тридцатиэтажных гиганта. Они видны из любой точки бывшего птичника.

Когда Виталий Григорьевич случайно оказывается здесь, он с грустью убеждается в том, что в людской сутолоке возле метро ему не встретить ни одного знакомого лица. Старое народонаселение здешних мест давно переселено в более отдаленные районы. В профессорских домах состав жильцов тоже давно изменился – годы взяли свое!

С друзьями детства связь потеряна, за исключением Лени Васильева. К Леониду Андреевичу, помаленьку занимающемуся книжной торговлей, Виталий Григорьевич иногда наведывается, чтобы повидать его и Ариадну Андреевну, древнюю старушку, доживающую свои дни в почти полном забытьи. Дочь Леонида Андреевича после замужества живет в Киеве. Брат Андрей Андреевич, окончивший в свое время вместе с Леонидом институт мелиорации, продолжает работать проектировщиком.

Вадик Неболюбов, по слухам, сильно пил и остался без обеих ног – таковы сведения о нем, дошедшие до Виталия Григорьевича лет десять назад. Генка Криворуков, по еще более давним слухам, кого-то зарезал (вот уж чего никак нельзя было от него ожидать) и попал в тюрьму. Сева Дравич, теперь это Всеволод Игоревич, пошел по стопам родителей и благополучно преподает в Тимирязевской академии. С ним Виталий Григорьевич виделся в последний раз лет через пять после окончания института.

Канули в неизвестность Жорка Стремницкий, Ирина и Ксения Козионовы, Мишка Гоголь, Витька Богданов и другие соучастники детских игр и забав…

Та эпоха, тот быт, те люди, подобно мифической Атлантиде, ушли под воду забвения. На театре жизни идет новая постановка, в ней задействованы новые исполнители…

Виталий Григорьевич кладет свою гелиевую ручку и включает настольную лампу – за окном сгущаются сумерки.

2004