Текст книги "Об утраченном времени"

Автор книги: Виктор Есипов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Застолье

 
«Непрошеные гости
Сошлись ко мне на чай…»
 

Иногда появлялся на Ивановской дядя Коля, Николай Иннокентьевич, младший брат матери. Он был очень похож на нее, особенно когда улыбался. А вот чем он отличался от сестры, так это ростом. Мне он одно время казался великаном… До войны дядя Коля играл в футбол в команде мастеров, а сейчас работал на заводе «Каучук», производящем резиновые изделия для промышленности. Но денег не хватало, и вот приходилось иногда подзанять у сестры. Жил он в том же Тимирязевском районе, в Коптево, в таком же примерно, как и наш, двухэтажном доме, но в отдельной квартире. Я иногда бывал у него вместе с мамой. Жену дядя Коля привез из Молдавии. Она запомнилась тем, что никак не могла забыть ужасы немецкой оккупации, во время которой погибли ее родители, и при каждой встрече так или иначе сводила разговор к этой больной теме. Их фотография в широкой деревянной раме висела над диваном.

У дяди Коли была подзорная труба. Никогда больше не доводилось мне держать в руках такой оптический прибор. В трубу как на ладони виден был мост над Рижской железной дорогой, в том месте, где она пересекается с Ленинградским шоссе. Через несколько лет, впервые проезжая по этому мосту в троллейбусе, я сразу узнал его, потому что скульптурные фигуры воинов (в плащ-палатках и с дисковыми автоматами в руках), возвышающиеся на его устоях, когда-то пристально рассматривал в подзорную трубу из комнаты дяди Коли. А еще я направлял трубу на луну, пытаясь рассмотреть загадочные лунные кратеры. Но даже при столь большом увеличении ничего интересного увидеть на луне мне не удавалось.

Как-то раз я заявился к дяде Коле самостоятельно. А причина была такая. Во время игры лопнула камера футбольного мяча. Зная, что дядя Коля работает на заводе резиновых изделий, да еще сам был когда-то футболистом, я решил съездить к нему: вдруг у него есть дома запасная камера. Но дома оказалась лишь дядина жена, а сам он был на работе. И никаких камер у него дома в запасе, конечно, не было. Я понял всю нелепость своего визита и, получив деньги на обратный проезд на 23-м трамвае (туда я доехал без билета), отправился обратно…

А в тот вечер, о котором пойдет речь дальше, дядя Коля сам неожиданно пожаловал к нам, и не один, а вместе с мужем другой сестры (Ирины) – Михаилом Константиновичем. Тот приехал из Винницы. Московские врачи долго морочили ему голову в связи с затемнением легкого, предполагая рак. Но в этот приезд при очередном освидетельствовании признали вдруг, что он практически здоров, а все предшествовавшие подозрения – всего лишь врачебная ошибка. На радостях дядя Миша (так я называл его) встретился с дядей Колей, и они решили вместе навестить Любу, мою маму. Но Любы дома не оказалось, она поздно возвращалась с работы. Их встретили отец и я. Отец начал спешно собирать на стол, потому что женины родственники принесли с собой неразбавленный спирт. А еще дядя Коля торжественно положил на стол продолговатый сверток – что-то завернутое в промасленную газету. «Что-то» оказалось довольно крупным лещом горячего копчения. Такой сувенир он только сегодня привез из Казани, где был в краткосрочной командировке. Отец тем временем поставил разогревать на керосинку борщ, а еще в доме были хлеб, сливочное масло, вареная картошка и немного лука. Пока я углубился в подготовку уроков, старшие накрывали на стол, резали хлеб, снимали шкурку с леща, оживленно разговаривали. Спирт уже был разбавлен в пропорции 40 к 100, чтобы получившийся напиток по крепости не превосходил водку. Теперь этот готовый к употреблению напиток в двух полулитровых бутылках охлаждался в ведре с водой. Пока я учил про себя «Как ныне сбирается вещий Олег…», родственники уже разливали по стопкам. Разговоров было много, но мне особенно запомнился рассказ дяди Миши, полковника инженерных войск, о банкете с югославскими офицерами после освобождения Белграда.

– Поставили длинный ряд столов, – рассказывал он чуть глуховатым голосом, – с одной стороны они, с другой – мы. Ну, на столах, конечно, всякая закуска, возможная по условиям военного времени. Перед каждым, с той и с другой стороны стола, по два стакана: один для спирта, другой – наполненный до краев водой, чтобы запивать спирт. Самый главный генерал сказал тост за Победу. Все стоя залпом выпили спирт, потом мы, не переводя дыхания, схватили стаканы с водой, начали быстро запивать. А югославы, не запивая водой, сели, шумно выдохнули воздух и стали спокойно закусывать. Это был такой класс, что мы, советские, сильно сконфузились…

Меня немного удивило восторженное отношение дяди Миши к югославским офицерам, этим, по-видимому, приспешникам «кровавой клики Тито-Ранковича», о которой постоянно писали газеты, но сам рассказ очень понравился.

Дядя Коля рассказал в ответ, как трое «пили под брусничку».

– Одна ягодка лежала на блюдце, – пояснил он. – Двое, выпив, крякнули и по очереди понюхали ягодку. А третий ягодкой закусил. «Ты что, сюда обедать пришел?» – возмутились собутыльники.

И дядя Коля, лукаво улыбаясь, отправил в рот залежавшийся кусок картофелины.

Вскоре гости собрались уходить. Отец пошел проводить их до трамвая, а мне велел ложиться спать. За окнами было темно, засыпал я быстро, и на этом вечер для меня закончился. А оказалось, что самые драматические события случились уже после того, как взрослые вышли на улицу. Об этом я узнал утром из разговора мамы с отцом. А произошло то, что обычно в том или ином виде случается с крепко подвыпившими людьми. Посадив родственников в подошедший трамвай, отец не удержал равновесия и упал, пропахав лицом по платформе (на трамвайных остановках устанавливались тогда дощатые платформы). И вряд ли он так просто поднялся бы и дошел до дома (минуя по пути отделение милиции), если бы не парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, оказавшийся в этот момент рядом. Больше всего отца тронуло, что именно этого парнишку он строго отчитал несколько минут назад за «нескромное» поведение: тот, видите ли, осмелился подойти к взрослым и попросить закурить! Папиросу ему, конечно, в воспитательных целях не дали, и он отошел в сторону. Но, увидев, что с отцом случилась беда, забыл об обиде и поспешил на помощь. Благородные поступки у нормальных людей всегда вызывают чувство благодарности, и отец долго еще вспоминал своего безвестного спасителя. А ближайшую неделю не выходил из дома и даже не подходил к окну (первый этаж!), чтобы соседи не увидели ссадин на его лице, оставшихся после падения на платформу.

Профессорские дома

 
«Во дворе, где каждый вечер
все играла радиола…»
 

За дубовой рощицей (по-местному – птичником) стояли в ряд несколько четырехэтажных строений из красного кирпича, а за ними еще два больших шестиэтажных дома. Их называли профессорскими домами. Здесь жили сотрудники Тимирязевской академии. От птичника дома были отделены Дачным проездом, который получил свое название, по-видимому, еще до революции, когда здесь было дачное место. Мама рассказывала, что в те годы бывала в этих местах на даче у знакомых – сюда от Савеловского вокзала ходила конка, предшественница трамвая.

В профессорских домах жил Мишка Гоголь. Фамилия классика русской литературы обеспечивала ему какое-то особое положение среди окрестной шпаны, хотя сам он ничем вроде бы не выделялся, разве что неплохо играл в футбол.

Играли на птичнике, среди деревьев. Одни ворота – на краю рощицы – образовывали два мощных отдельно стоящих дуба. Мимо них, чуть наискосок, шла дорожка к трамвайной остановке. Так что ход матча прерывался иногда неожиданно появившимися пешеходами. Игра останавливалась, и все игроки замирали на месте, словно актеры в немой сцене финала «Ревизора».

С другими воротами тоже было непросто. Там стояли в ряд четыре почти одинаковых дуба, два крайние справа и образовывали вторые ворота. Да еще три могучих дерева в ряд, одно за другим, росли прямо перед ними. Поэтому пенальти в эти ворота приходилось бить, установив мяч метра на полтора в сторону от их середины. Ну и, конечно, нападающему, прорывающемуся к ним, приходилось иногда обводить не только игроков противной команды, но и стоящие перед воротами дубы. Мишка Гоголь хорошо владел обводкой. Порой, войдя в раж, он делал это, скандируя слова популярной песенки:

 
Одного – Иван Иваныч,
Одного – Иван Степаныч,
Одного – Иван Фомич,
И двоих – Иван Кузьмич.
 

Пройдя таким образом всю защиту противника, он влеплял мяч мимо растерявшегося вратаря куда-нибудь в нижний угол или попадал в один из дубов, имитировавших стойку ворот, и мяч влетал в заповедное пространство рикошетом.

Я тоже играл неплохо, но не обладал такими способностями, как Мишка. Играя в нападении, я проходил защитника благодаря скорости бега. Толкнув мяч вперед и чуть в сторону, успевал к нему быстрее, чем противник. Но так получалось далеко не всегда. Любил я также, несмотря на маленький рост, стоять в воротах, и иногда в самоотверженном броске, подражая легендарному Хомичу, забирал мяч, пущенный низом.

Но когда приходили играть старшие по возрасту – из профессорских домов или ивановские, – приходилось уступать им площадку и наблюдать за игрой в качестве зрителей. Здесь порой производились такой силы удары, что мяч, ударившись о ствол прервавшего его полет дуба, звенел, и зрители инстинктивно пригибали головы.

Здесь же, в профессорских домах, жил мой одноклассник Витька Богданов. С ним у меня произошла смешная потасовка на сцене школьного актового зала. Разыгрывалась пьеска из пионерской жизни, постановщиком была старшая пионервожатая Аэлита. По тексту пьесы один из пионеров, роль которого была поручена мне, подворачивает ногу во время перехода по лесу. Но товарищи, конечно, не бросают его в беде. Из подручных средств, то есть из палок, елового лапника и плащ-палатки, они сооружают носилки и выносят на них пострадавшего товарища из леса.

При этом пострадавший, превозмогая боль, должен обозревать окрестность в настоящий бинокль с 12-кратным увеличением и указывать верное направление. А бинокль ему должен передать звеньевой, роль которого исполнял Богданов. Вот из-за этого-то бинокля между Витькой и мной завязалась борьба. Богданов достал бинокль из футляра, висевшего у него на груди, но вместо того, чтобы передать его мне, сам стал, не отрываясь, смотреть через него в зрительный зал. А я, как дурак, продолжал сидеть на носилках с протянутой в его сторону рукой. Я начал вслух возмущаться поведением сценического напарника, чем вызвал беспокойство Аэлиты, наблюдавшей за действием из-за занавеса.

– Отдай бинокль! – все громче требовал я.

– Подожди! – отвечал Витька, продолжая сосредоточенно созерцать зрительный зал.

А действие неумолимо приближалось к финалу. Оставалась заключительная сценка, когда пионеры выходят из леса и бинокль им вроде бы уже ни к чему.

Понимая, что бинокль может уже не попасть ко мне в руки, я попытался выхватить его правой рукой из рук Богданова, но тот держал крепко. Тогда я ухватился за бинокль второй рукой и потянул на себя. Тут Аэлита, видя, что дело принимает нешуточный оборот, быстро задернула занавес…

А еще именно над Богдановым одержал я свою первую шахматную победу. Играли на скамеечке перед подъездом профессорского дома, в котором Богданов жил. Витькин ферзь застрял среди неприятельских фигур и пешек, – я вовремя заметил это и выиграл ферзя. Дальше долго шло мучительное для меня окончание партии, потому что я боялся, что зевну своего ферзя и шансы снова уравняются. Я сосредоточенно проверял себя, прежде чем сделать ход, и в конце концов выиграл. С той памятной партии я стал побеждать сверстников все чаще и чаще, но об этом расскажу чуть попозже.

Что же касается профессорских домов, то порой со щемящей грустью вспоминается, как по вечерам, особенно весной, здесь собиралась вся округа (имеется в виду младшее поколение). Кто-нибудь из местных выносил во двор патефон, и начинались танцы. Я оставался не у дел: во-первых, не умел танцевать, а во-вторых, стеснялся приглашать незнакомых девочек – знакомых же у меня здесь не было. А вот Мишка Гоголь снова оказывался на высоте: обхватив левой рукой талию какой-нибудь соседки с нацеленными в разные стороны короткими косичками, он плавно двигался с нею в ритме танго по двору, тускло освещаемому косыми лучами уличных фонарей. «Утомленное солнце грустно с морем прощалось», – меланхолично пел женский голос контральто, гулко разносясь по ушедшей во тьму округе.

А еще была связана с профессорскими домами одна страшная история – она несколько дней обсуждалась и на Ивановской, и на Дачном проезде. Говорили, что у одного из местных жителей будто бы пропала жена, а потом милиция обнаружила части ее тела в канализационном колодце и установила, что убил жену он сам. В такое трудно было поверить, настолько это не вязалось с тихой и размеренной жизнью округи. Сын предполагаемого убийцы учился в нашей школе, в одном классе со старшим братом Севы Дравича. Я видел его в эти дни в плотном окружении друзей. Он шел по Ивановской в сторону Соломенной сторожки с почерневшим лицом и осунувшийся. По тому, как сопровождали его друзья, в том числе брат Севки, видно было, что они всячески стараются поддержать его в этой жуткой ситуации. Позднее, когда о том, что творилось при Сталине, узнала вся страна, вернее, все, кто хотел узнать правду, я вспомнил ту страшную историю и засомневался в ее истинности. Вполне возможно, подумал я, вся эта история была не чем иным, как дезинформацией, намеренно распространенной госбезопасностью, чтобы оклеветать неугодного властям человека, представить его в глазах окружающих убийцей и расправиться с ним.

Такие вот разнородные воспоминания оказались связанными в моей памяти с профессорскими домами. Жил ли в этих домах кто-нибудь из профессуры академии, я не знал. Вероятнее всего все-таки, что дома получили свое название вполне обоснованно.

Кошки

Кошки оставили довольно яркий след в моей детской памяти. Потому это воспоминание правильней, может быть, было бы назвать «Кошки моего детства». Но, наверное, это звучало бы уж слишком многозначительно. А я ведь был самым обыкновенным московским мальчишкой. Но кошки действительно были для меня источниками многих незабываемых впечатлений.

Одна из них, вернее, один из них – кот по прозвищу Пушок – уже упоминался, кажется. Заходя к Генке, я чаще всего заставал Пушка развалившимся на плюшевой скатерти стола. Иногда, правда, он почивал на тюлевой накидке постели Генкиных родителей, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в пушистый хвост. У Пушка была белая грудь и белые лапы, а спина, бока и хвост расчерчены черными тигровыми полосками на сером фоне. Нежно-розовый нос и зеленые глазища должны довершить его портрет. Еще у него были довольно острые и цепкие когти, которыми он норовил вцепиться мне в руку, если я слишком настойчиво щекотал ему живот. Но Пушок – это только один представитель кошачьей породы, оставшийся в моей памяти.

Не столь благополучно складывалась жизнь у кота Васьки, жившего у нас во дворе. Одинокая хозяйка его Надежда Осиповна Осетрова работала в Тимирязевской академии, приходила домой поздно, уже затемно. Все знали, когда она возвращалась с работы, потому что во дворе тотчас раздавался ее призывный крик: «Васька, Васенька, Васька…» Она долго ходила по темному двору в поисках своего сожителя и любимца. Известные дворовые хулиганы, Юрка Писарев и Аник Красинский, однажды решили разыграть ее. Они нарочно уселись вечером на скамеечке у цветочной клумбы в центре двора, поджидая ее возвращения. Надежда Осиповна вошла в дом, убедилась, что Васька опять ускользнул в открытую форточку, и вернулась во двор со своим обычным призывным кличем. Вот тут-то мальчишки и подскочили к ней со своим якобы соболезнующим сообщением:

– А вы знаете, Ваську-то вашего собачники поймали сеткой и увезли на машине. – Но шутка оказалась слишком жестокой. Осетрова заохала, запричитала, схватилась за сердце и чуть ли не в обморочном состоянии опустилась на скамейку. Шутники растерялись и начали всячески успокаивать ее, высказывая только что пришедшие на ум предположения.

– Васька, может, еще убежит от живодеров и вернется домой, – обнадеживал один.

– Кошки ведь хорошо запоминают дорогу к дому, – вторил ему другой.

Осетрова еще продолжала всхлипывать, когда ее Васька действительно возник рядом, вероятно, протиснувшись между штакетинами ближайшего палисадника, и начал, громко мурлыча, тереться об ее ноги…

Еще была белая, с желтыми глазами, ангорская кошечка Муська у Дравичей, на втором этаже, над Осетровой, – тогда они еще жили в нашем дворе. Муська иногда важно, подняв хвост трубой, прохаживалась у подъезда под присмотром кого-нибудь из домочадцев.

У мамы всегда были кошки. В те годы у нас жила трехцветная Джанка. Имя этому коричнево-черно-белому котеночку придумал я. Оно было образовано от запомнившегося с эвакуации в Среднюю Азию слова «джан» – дорогая, любимая. Кошечка была очень красивая и умная. Ум ее очень скоро проявился в том, что, впервые выпрыгнув из форточки в палисадник, она вернулась домой через подъезд, вход в который находился на противоположной стороне дома.

– Откуда она могла узнать про подъезд? – поражался я.

Наверное, она запомнила, как ее впервые внесли в дом несколько недель назад. Она была совсем маленькой и умещалась у мамы на ладони.

Жизнь Джанки текла вполне благополучно и не была отягощена какими-либо прегрешениями, свойственными плохо воспитанным кошкам. Но однажды летом случилась беда. Мама недели на две попала в больницу, когда я был в пионерском лагере под Москвой, а отец – в отъезде. Все произошло так внезапно, что бедная Джанка оказалась, как это принято говорить про людей, без средств к существованию. Ей пришлось самой позаботиться о себе.

И она не дала себе пропасть. Но когда семья оказалось в сборе, за ней стали замечать прежде несвойственные наклонности. Теперь она могла, пока не видят хозяева, стащить со стола кусочек съестного, показавшийся ей особенно лакомым, или полизать сливочное масло в не убранной со стола масленке. Раньше она никогда этого себе не позволяла. А как-то летним утром я проснулся оттого, что Джанка тяжело запрыгнула на подоконник из палисадника, держа в зубах добычу: несколько связанных между собой полукопченых колбасок, украденных в столь ранний час у кого-то из соседей.

Потом осенью Алик Фет, веснушчатый, бойкий паренек, ничем не напоминавший русского лирического поэта (просто его фамилия была Фетисов), встретив меня во дворе, рассказал про Джанку такую историю. Вечером у них на кухне жарились котлеты. Окно было открыто (сентябрь стоял достаточно теплый). Вдруг мать Алика, мывшая посуду, услышала какое-то стремительное движение сзади и, обернувшись, успела заметить пеструю Джанкину спину. А на шипящей от жару сковородке, в самом ее центре, зияло среди жарящихся котлет пустое пространство. Значит, Джанка, отчаянным рывком выскочив из-за занавески, ухватила котлету – сначала, видимо, лапой, а потом зубами – и была такова.

Вот так Джанка стала профессиональной воришкой. И отучить ее от этой вредной привычки оказалось невозможно.

Уже когда учился в десятом классе, возвращался я как-то домой в один из дней бабьего лета. Во дворе в лучах нежаркого солнца лениво осыпалась с ветвей пожелтевшая листва. У входа в подъезд стояла, широко расставив полные ноги, тучная (весила она не меньше ста килограммов) тетя Зина Трыкова. Она явно поджидала меня – наверное, увидела в окно, как я вхожу во двор.

– Пойди-ка, полюбуйся, что делает ваша кошка! – возмущенно раздувая большие ноздри, обратилась она ко мне и повела за собой в трыковскую квартиру.

В кухне, как я успел заметить, окно было открыто, а на крашенном желтой краской дощатом полу сидела Джанка и хищно, с урчанием вгрызалась в край большого темно-красного куска мяса, распластанного перед ней. Такой здоровый кусино она, конечно, не могла утащить с собой и поэтому решила приступить к его уничтожению на месте. Я сначала остолбенел от неожиданности, потом начал что-то мямлить, а тетя Зина вдруг ухватила Джанку своими огромными ручищами – одной за шкирку, а другой где-то чуть повыше хвоста – и на своих колоннообразных ногах бросилась к выходу. На пороге подъезда она остановилась, тяжело перевела дыхание, а затем сбросила бедную Джанку под занесенную для удара правую ногу. Таким движением футбольный вратарь выбивает в поле пойманный им в игре мяч. Трехцветное Джанкино тельце мелькнуло на фоне синего сентябрьского неба и камнем упало вниз, развернувшись при этом как пружина. Кошки ведь, как известно, всегда приземляются на лапы. И Джанка, едва коснувшись земли, юркнула за угол палисадника, скрылась из глаз.

Когда мама вернулась домой, – а теперь она приходила значительно раньше, чем в прежние годы, – я рассказал ей о случившемся, и мы вместе отправились в магазин, чтобы купить мясо тете Зине.

Кончила Джанка плохо. Вскоре после конфуза у тети Зины она, видимо, возвращаясь с какого-то промысла и неосторожно перебегая Ивановскую улицу, попала под машину.