Текст книги "Об утраченном времени"

Автор книги: Виктор Есипов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Трудный вопрос

 
«Быть широким и смешанным лесом.
Между прочим – российским зело».
 

Мама выросла на Арбате. В детстве она предпочитала общению со сверстницами мальчишескую компанию двоюродных братьев и их приятелей, где нередко оказывалась заводилой в детских проделках. Однажды рыжий мальчишка из соседнего двора вышиб ей передний зуб камнем, брошенным в ответ на ее дразнилку:

 
Рыжий, пыжий, конопатый,
Убил бабушку лопатой!
 

Склонность к поддразниванию и подшучиванию сохранилась у нее на всю жизнь. На невинный, хоть и не очень грамотно сформулированный вопрос: «Сколько время?» – она иногда отвечала небезобидным в определенном смысле, заученным, видимо, с детства, стишком:

 
Два еврея.
Третий – жид,
По веревочке бежит.
 

Повторяла она иногда в семейном кругу, разливая недостаточно крепко заваренный чай, и другое, небезобидное в том же смысле, выражение:

– Чай жидок, и хозяин жидок, – и выразительно поглядывала при этом на отца.

В то же время искренне возмущалась поведением жен художников Пятницкого и Лещинского, когда в 1941 году, покидая уже атакованную фашистами Москву, ехала с ними в одном купе в Уфу. Она увозила меня, они – своих детей. И вот эти благовоспитанные московские дамы в ее присутствии демонстративно рассуждали о том, что в случае прихода немцев немедленно сообщат о национальной принадлежности ее мужа, то есть моего отца.

Возмущала ее, как и все советские мероприятия, кампания по борьбе с космополитизмом, развернувшаяся в послевоенные годы, а также предшествовавшая этому начинанию басенка Сергея Михалкова с дурно попахивающим рефреном: «А сало русское едят».

Однако с родственниками мужа у нее были свои счеты. Видимо, здорово досталось ей от свекрови, которую отец после своей последней (третьей) женитьбы на несколько лет взял к себе. При этом у бабушки Паши, которую я не помнил, были в Москве еще две вполне обеспеченные дочери (мои тетки), которые жили в центре в благоустроенных квартирах с удобствами. Но почему-то она предпочла переехать от одной из них к сыну Григорию в отдаленный район, где новоиспеченная жена Григория Люба имела одну комнатку в коммуналке, в доме барачного типа без водопровода и с уборной во дворе.

Теперь, по прошествии лет и после гибели свекрови (она попала под бомбежку в 1942-м на Волге вместе с другим своим сыном), мама вспоминала о ней беззлобно, но со стойким оттенком неприязни.

С нескрываемой иронией относилась она к сестрам отца. Вспоминала, как за год до войны на даче под Москвой (я тогда только начал ходить) издалека узнала по голосу тетку Феню (Фаину). Фаина Соломоновна по дороге к их дому пыталась купить у местных хозяек курочку. Иногда мать со смешком вспоминала реплику другой отцовской сестры, Розы:

– Ну, что ж, Люба, вы ведь, русские, от сохи!

Но вообще с Розой, младшей в семье мужа, у нее установились и поддерживались вполне приятельские отношения.

Отец же, насколько я запомнил, никогда не демонстрировал своего еврейства. Но любил своих сестер. Когда в 47-м или 48-м (теперь трудно сказать точно) Розу арестовали, он упорно ходил на Лубянку, пытаясь доказать, что произошла ошибка. Ходил до тех пор, пока следователь, который вел ее дело, не сказал ему вполне откровенно:

– Если не перестанете ходить ко мне, тоже окажетесь здесь.

У тетки Фени, которая жила с мужем, ответственным работником, на Полянке в громадной квартире (я на всю жизнь запомнил номер ее телефона: В-1-17-69), отец бывал часто. Вместе с ним нередко ездили и мы с мамой. Сын тетки Фени, мой двоюродный брат, уже отслужил в армии (призван был после мая 1945-го). Арнольд (Нолик) имел второй разряд по шахматам, и ему в немалой степени я был обязан впоследствии своими шахматными успехами. Арнольд был добряком, но с хорошими физическими данными и отличался при этом решительностью характера. Однажды отец, идя с Ноликом по Полянке, стал свидетелем того, как племянник с размаху наподдал ногой под зад карманнику, уже запустившему было руку в чью-то сумку. Вор отлетел на несколько метров, а потом бросился бежать. Решительные действия Арнольда очень понравились отцу. И действительно, на такой поступок отважился бы далеко не каждый советский гражданин русского происхождения!

Но все это только предыстория, которая должна показать, что у меня было сложное отношение к еврейской составляющей моей крови, о существовании которой я стал догадываться довольно поздно. Так, наткнувшись при чтении Гоголя на фразу о жидах на крыше, вытянувших шеи, я обратил к родителям совершенно невинный вопрос:

– А кто такие жиды?

На что отец и мама, смущенно, как мне показалось, переглянувшись, ответили, вернее, ответил отец, столь же невинно:

– Это такие гуси.

Слышать слово «жид», обращенное в свой адрес, в детстве мне, собственно говоря, не приходилось, за исключением нескольких единичных случаев.

Один из них пришелся на то время, когда весь класс охватило увлечение стрельбой из резиночек, надеваемых на указательный и средний пальцы левой руки. Указательный и большой палец правой сжимали в этот момент пульку, изготовленную из свернутого в трубочку клочка бумаги и согнутую пополам. Пулькой резинка между пальцами левой руки, разведенными как можно шире, натягивалась до предела (иногда резинка при этом лопалась), и затем пальцы правой руки разжимались, отпуская пульку и предоставляя ей возможность поразить цель. Целью могло стать что угодно: классная доска (вызов учителю), цветочный горшок на окне (упражнение в меткости), голова одного из одноклассников (военные действия). Я с Севой Дравичем сидел на четвертой парте, а на первой в том же ряду все время вертелся Прокопович. И вот, когда учитель отвернулся к доске, он выстрелил довольно плотной пулькой и попал мне в глаз. Целился ли он в меня или в кого-то из сидящих сзади, но промахнулся, неизвестно. Я громко ойкнул и прижал ладонь к пораженному органу. В первый момент глаз будто ослепила яркая вспышка, а затем он перестал видеть из-за обильного слезотечения. Сидящие на передних партах обернулись, обернулся и учитель, быстро разобравшийся в обстановке. Он потребовал, чтобы Прокопович покинул класс. Тот нехотя поднялся и то ли с досады, то ли от испуга, что всерьез поранил меня, вдруг выкрикнул на ходу, глядя мне в лицо: «Жид! Жид!»

Я опешил от неожиданности. На перемене меня окружили друзья и сочувствующие. Прокопович был единодушно осужден за вероломный выстрел, а о его словесной выходке никто даже не стал вспоминать. Всем было и так ясно: гадость есть гадость. Если кто-то испортил воздух, нужно просто проветрить помещение, а не устраивать коллективное обсуждение пакостника.

И только Жорка Стремницкий попытался осудить юдофобскую реплику Прокоповича. Но вышло это у него не очень удачно.

– А сам-то он кто? – как всегда, слегка заикаясь, изрек Жорка.

И особым образом произнес фамилию моего обидчика, отделив выразительной паузой последний слог:

– Прокопо-вич! – При этом он многозначительно поднял вверх указательный палец левой руки (он был левша).

Ребята встретили его выступление удивленными взглядами и ничего не ответили. Но много позже я вспомнил Жоркину эскападу и нашел его вопрос интересным. Нос у Прокоповича действительно, как я помнил, был слегка крючковатый. А может быть, Прокопович действительно был евреем (или полукровкой) и, опасаясь расправы со стороны моих друзей, избрал столь неординарный способ самозащиты?

Мне потом встречались в жизни евреи-антисемиты – антисемитизмом они пытались отвлечь внимание от своего собственного происхождения, представлявшегося им ущербным.

Жорка вообще был довольно оригинальным типом. Он вроде бы входил в нашу компанию, живя с нами в одном дворе, и в то же время сохранял полную независимость. Классе в 5-м, в ответ на критику в стенгазете, он вдруг решил выпускать собственный рукописный листок под названием «Жучки-паучки». Первый выпуск из двух развернутых тетрадных листов, неаккуратно склеенных между собой, он во время большой перемены укрепил кнопками рядом с классной доской. Конечно, этот первый выпуск оказался и последним.

Что же касается запомнившихся мне с детства проявлений антисемитизма, то следующим выразителем этой славной российской тенденции оказался, в отличие от Прокоповича, вполне русский вьюноша, белобрысый и придурковатый Вовка Шурпин. Сын художника, заработавшего себе недавно Сталинскую премию розовато-слащавой картинкой, в которой на фоне безжизненного однотонного колхозного поля, освещенного рассветными лучами, изображен был, конечно, он, всеми любимый и прославляемый вождь мирового пролетариата.

Вовка являлся, когда ему заблагорассудится, в пионерлагерь художественного фонда, куда каждое лето с некоторых пор родители стали отправлять меня. Шурпин по возрасту уже не мог получить путевку в лагерь, но здесь же, в поселке Каттуары (так, кажется, называлось это дачное место), жила их семья. Войдя на территорию лагеря, Шурпин не мог отказать себе в удовольствии ошарашить отдельных юных пионеров таким приветствием:

– Эй вы, еврейчики, как дела?

А еврейских детей среди обитателей пионерского лагеря было немало. Мишку Когана, который был со мной в одном отряде, Шурпин приветствовал персонально (откуда он его знал?):

– А, Коган? Все на скрипочке играешь?

Черноволосый, всегда замкнутый Мишка на самом деле играл на скрипке, учился в музыкальной школе.

Но Шурпин бесчинствовал летом в Каттуарах, среди детей. А зимой, точнее в феврале 1953-го, дело обстояло более серьезно. Отец как-то вечером при возвращении вместе со мной домой от тетки Фени вдруг заметил на двери квартиры большой, мелом начертанный крест. Он сразу помрачнел, потому что такими крестами в его детстве метили дома евреев в киевской слободке перед погромами.

В Москве никаких погромов тогда не случилось, и я вскоре забыл об этом. Однако со временем я узнал, что громким делом врачей зимой 1953 года великий вождь и генералиссимус действительно намеревался спровоцировать погромы, а затем и насильственное переселение всех «космополитов» в еврейский национальный округ с центром в Биробиджане. Да тут, к счастью для всего многострадального населения Советского Союза, сам неожиданно отдал концы. И как одно из подтверждений дьявольского сталинского плана вдруг вспомнился мне через много лет тот крест на дверях квартиры, смутивший когда-то отца…

Но, несмотря на то что все описанные случаи юдофобства вызывали у меня подспудное ощущение изгойства, нормальное для любого носителя иудейской крови, в душе я всегда считал себя русским. Не потому, что признание себя евреем сулило разного рода проблемы и неприятности. Дело было в другом. С младенчества даны мне были русский язык, русская культура – по-еврейски я не знал ни слова, не наблюдал ни одного еврейского обычая. Да и свою куцую, как у любого советского гражданина, родословную я мог возвести до пятого колена лишь по материнской линии (правда, позднее обнаружил, что девичья фамилия матери весьма распространена в России, встречается в «Истории» Соловьева не однажды – впервые со времени освоения Сибири).

Почему именно такой осознавал я свою национальную принадлежность? Наверное, потому, что отец был сторонником ассимиляции. Мама была его третьей женой, но и две предыдущие тоже были русские.

Виктор Николаевич и Вера Владимировна

 
«Тебя, с седыми прядками,
Над нашими тетрадками…»
 

Виктор Николаевич, несмотря на свой авторитет, директором, как уже было замечено, не был. Школой руководила Полина Васильевна Зломанова, рыхлая, немолодая женщина. Иногда она встречалась нам на Ивановской улице, потому что жила недалеко от нас. С ней в моей памяти связан такой случай. Тогда только что заработал школьный радиоузел: каждый день по радио зачитывались какие-нибудь школьные новости. Например, объявлялись победители в зимнем кроссе на приз «Пионерской правды» или «Московского комсомольца». В школе было много хороших лыжников, и они часто занимали призовые места в городских соревнованиях. Может быть, сказывалась близость Тимирязевского леса, где можно было каждый день тренироваться и кататься просто так, для своего удовольствия.

Но в тот день передача была не о лыжниках. На большой перемене Полина Васильевна сама вышла в эфир вместе со Славкой Брызгаловым. На весь коридор раздавался ее суровый голос (радио, конечно, было включено на полную мощность): «А сейчас ученик 5-го «А» Вячеслав Брызгалов расскажет, как он сорвал урок истории». Дальше она передала микрофон провинившемуся, и все услышали:

– Говори!

Но Славка совершенно не собирался говорить, о чем и не преминул сообщить по радио.

– Не буду! – разнеслось по коридору.

И все обалдели от Славкиной смелости.

– Говори! – настаивала Полина Васильевна.

– Не буду! – не сдавался Славка.

– Говори!

– Не буду!..

Наконец, микрофон был отключен, и в коридорах школы воцарилась напряженная тишина, длившаяся, наверное, около минуты. Что там у них происходило в радиорубке, даже страшно было себе представить. Но когда трансляция была восстановлена, Славки больше не было в эфире. Отчеканивая каждое слово и шумно дыша в микрофон, Полина Васильевна торжественно объявила:

– Ученик Брызгалов из школы исключен!

На самом деле никакого исключения из школы не было. Полина Васильевна на следующий день, наверное, передумала. Во всяком случае, мы продолжали встречать Брызгалова в школе и всегда очень уважительно с ним здоровались.

А с Виктором Николаевичем мы познакомились поближе, когда доросли до занятий по математике. Первый же урок геометрии он начал с такого, весьма неожиданного для нас заявления:

– Уважаемые, попрошу открыть задачники и зачеркнуть ручкой букву «Е» на всех страницах, где она встречается.

И еще он объявил, что отныне употребление этой буквы на уроках математики категорически запрещено. Виктор Николаевич знал по опыту, что без этой меры довольно скоро найдутся умники, которые при ответах у доски начнут присваивать треугольникам буквенные обозначения «ЕБА», «ЕББ» и т. п., вызывая смешки и хохот в классе, а сами будут сохранять при этом вполне невинную мину…

Математик был немолод. Волосы были тронуты сединой, на затылке красовалась обширная лысина. На уроке он всегда представал перед нами в белоснежной рубашке и в галстуке, под расстегнутым во время урока пиджаком виднелась жилетка. Жилетка в те годы была большой редкостью. Из жилетного кармашка во время урока то и дело картинно извлекались часы на длинном шнурке – Виктор Николаевич проверял, сколько еще минут остается в его распоряжении. С жилеткой же было связано его излюбленное выражение: «Оторвали, оторвали от жилетки рукава» – так он с удовлетворением приговаривал, продемонстрировав решение какой-нибудь сложной задачи или уравнения.

Объяснения его всегда были четкими и внятными, голос уверенным и громким. Иногда, впрочем, он не укладывался в академический час и заканчивал урок уже во время перемены. Однажды Юрка Мазуркевич, посчитав прозвеневший звонок незыблемым доказательством окончания урока, громко спросил соседа, пойдет ли тот после школы гонять голубей. Виктор Николаевич, дописав на доске задание на дом, резко обернулся и запустил в сторону нарушителя мелом. Мел, сопровождаемый брошенным вдогонку словом «сволочи», с силой врезался в стену сантиметрах в тридцати от головы перетрусившего переростка. Мазуркевич втянул голову в плечи, сидел молча, не шевелясь, пока урок не был окончательно завершен…

Виктор Николаевич картинно сморкался. Видимо, для демонстрации своим полудиким слушателям достижений цивилизации, он вытаскивал из кармана брюк всегда чистый и аккуратно сложенный носовой платок, церемонно расправлял его во всю ширину и затем прикладывал к носу, издавая трубный звук. Ни у меня, ни у моих одноклассников носовых платков в карманах, конечно, никогда не было. А у некоторых карманы были предусмотрительно зашиты матерями по требованию классного руководителя, чтобы не держал в них руки и не таскал в школу, чего не положено.

Однажды Виктор Николаевич заболел и довольно долго отсутствовал. Его заменяла математичка Клара Иосифовна, она тоже очень понятно все объясняла, но на ее уроках не чувствовалось того творческого накала, который мог сообщать только он.

Все же это была еще вполне приличная замена. А вот по физике учителя почему-то менялись беспрестанно. И все были какие-то нудные и невыразительные. Хотя, впрочем, один запомнился нам очень надолго. Его прозвали «Тиха». Так он кричал, напирая на букву «а», чтобы восстановить в классе тишину, почему-либо нарушенную ропотом или хихиканьем учеников. Пытаясь объяснить нам, что такое инерция, он поставил вынутую из гнезда парты чернильницу на учительский стол и подсунул под нее листок бумаги. Бедолага намеревался резким движением выдернуть бумагу из-под чернильницы, которая должна была при этом остаться неподвижной. Но на деле получилось иначе: чернильница опрокинулась под восторженный гогот класса, и чернила растеклись по столу. А физик, судорожно вытирая чернила подвернувшейся под руку тряпкой, кричал в разбушевавшийся класс: «Тиха, тиха!» Только это и осталось в памяти от его уроков…

Вообще, в мальчишеской вольнице, кроме Виктора Николаевича, был только один человек, которого тоже уважали и боялись одновременно: Вера Владимировна Сливина, ВВС, как окрестили ее наши предшественники. ВВС – звучало уважительно, хотя бы потому, что совпадало с аббревиатурой очень известного футбольного и хоккейного клуба, опекаемого, как всем было известно, сыном «великого вождя всех народов».

За такую формулировку отец, правда, сделал мне однажды внушение, объяснив, что «великий вождь» звучит немыслимым перебором, потому что если у «всех народов» и может быть общий вождь, то только один. А эпитет «великий» предполагает существование других, не великих вождей, каковых на самом деле не существует. Но в душе я с ним не согласился. Несмотря на возраст, я в полной мере предавался тогда массовому психозу, выражавшемуся в безумной любви окружающих к «великому вождю». Психозу, которому, как я позже узнал, подвержено было абсолютное большинство моих взрослых сограждан.

В день смерти Сталина, вернее, в тот день, который определен был его «преданными» соратниками как день смерти, я проснулся на час раньше обычного – мое детское подсознание поражено было, видимо, неподдельной тревогой. Ведь неоднократно прослушанные накануне вечером по радио бюллетени о состоянии пошатнувшегося здоровья «великого вождя» уже не оставляли надежд на его выздоровление. Проснувшись в то утро, кажется, это было 5 марта, я приподнял голову с подушки. Мама хлопотала у керосинки. Радио было включено, звучала скорбная музыка.

– Ну, как Сталин? – спросил я взволнованно.

– Умер, умер, – подчеркнуто буднично ответила моя аполитичная мать, не повернув ко мне головы.

В школу я бежал совершенно потрясенный и потерянный. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что занятия проводятся, как обычно, – видимо, команда о трауре еще не успела пройти по инстанциям. Вера Владимировна совершала с ученика-ми обычный экскурс в историю России. А во время перемены ребята как ни в чем не бывало играли в фантики на широком подоконнике в коридоре. Была такая игра. Фантики от конфет расправлялись, разглаживались и складывались в четырехугольнички размером с почтовую марку. Такой четырехугольничек клали на ладонь, а пальцами в это время нужно было ударить о край подоконника – и фантик летел вперед. Если удавалось накрыть лежащий на подоконнике чужой фантик, он становился твоим. Побеждал тот, кто выиграл больше фантиков противника.

«Как они могут заниматься подобной ерундой в такой день! Неужели они не понимают, какое горе обрушилось на всех нас?» – недоумевал я про себя.

А одноклассники, увлеченные игрой, действительно ничего такого не чувствовали. И особенно обидным было равнодушие к случившемуся моих друзей, соседей по двору: они вели себя как обычно и ничуть не выглядели расстроенными…

Но тут мы немного отклонились в сторону. Что же касается Веры Владимировны, то она, следует заметить, не отличалась особенной красотой. Лицо и фигура ее были самые обыкновенные. Во всяком случае, рассуждать о ее внешних данных никому из одноклассников в голову не приходило. И одевалась она всегда подчеркнуто строго. На ней всегда был один и тот же коричневый костюм: пиджак и юбка. Скорее всего, она оказалась здесь вскоре после окончания педагогического института. Несмотря на это, держалась вполне уверенно, и нравы мужской школы в тупик ее не ставили. Однажды во время большой перемены, стоя у стола и записывая что-то в классный журнал в окружении учеников, она вдруг резко повернулась и в результате этого движения защемила голенями дрожащую Валаину руку с зеркальцем. На миг наступила напряженная тишина. Но ВВС, вполне сохранив самообладание, угрожающе отчеканила малолетнему извращенцу:

– В следующий раз буду бить по рукам!

Никто из стоящих вокруг никак не прореагировал на произошедшее, будто ничего и не было. Теперь можно только догадываться, чего стоило молоденькой учительнице это внешнее спокойствие!

Но все-таки в глазах подростковой общественности ей было далеко до Виктора Николаевича, потому что она была женщина…

А его возвращение после болезни всеми было воспринято с воодушевлением. На первом же уроке он, в обычной своей манере, еще с порога сообщил:

– Сенаторов-то Николай (Колька Сенаторов учился в параллельном классе «В») свечку, оказывается, ставил Николаю Угоднику, чтобы я в школу больше не вернулся. Но вот, видите, я все же с помощью Божьей поправился! – При этом он вынул свой белоснежный платок и громко высморкался.