Текст книги "Золото Иссык–Куля"

Автор книги: Виктор Кадыров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Золотой молоток

Неожиданная встреча

Город Пржевальск раскинулся у самых предгорий Терскей–Алатоо. Прямо за последними дворами поднимаются склоны, густо поросшие травой. Выше лугов темнеет широкая линия хвойных лесов, а над ними громоздятся скальные пики. Завершает это грандиозное зрелище зазубренная цепь снежных вершин, над которыми вьются облака, гигантские грифы и беркуты.

Ущелья вокруг городка часто посещаются людьми: во всех ущельях есть выходы термальных радоновых источников. Вот и тянутся сюда немощные и больные, страждущие выздоровления. Прямо в скалах выбиты ванны, в которые, с незапамятных времен, погружаются желающие избавиться от мучительных болячек люди. И многие получают в этих водах долгожданное облечение.

В десяти километрах от Пржевальска на севере начинается озеро Иссык–Куль. Оно тянется на двести с лишним километров с востока, где лежит город Пржевальск, на запад до села Рыбачьего.

Город, носящий имя великого русского путешественника, могила которого находится на берегу озера, был построен русскими военными в шестидесятых годах девятнадцатого столетия. Населяли его русские поселенцы, купцы и военные. Здесь же нашли приют дунгане, бежавшие из Китая, где им грозило полное уничтожение.

Одноэтажные домики с деревянными резными ставнями, резными крылечками и аккуратными палисадниками, тенистые улочки, обсаженные поселенцами тополями, создавали впечатление, что город этот стоит где–нибудь в центре России, а не в самом сердце Азии. Впечатление это усиливалось и из–за того, что очень редко можно было встретить на его улицах киргиза–кочевника, спешащего на рынок, чтобы продать овцу или купить необходимые товары.

В один из прохладных майских вечеров 1926 года по улочке, проходившей мимо городского православного храма, шел человек лет тридцати. По его осанке и манере прямо держать голову можно было догадаться, что это кадровый военный. Одет мужчина был в короткий полушубок, полы которого были не застегнуты, и при ходьбе открывалась деревянная кобура маузера, висевшая на ремне и которую человек инстинктивно прижимал к телу.

Идущий был погружен в свои мысли и не сразу заметил, что на некотором расстоянии за ним следует другой человек. Надвигающиеся сумерки не давали возможности рассмотреть лицо преследователя, но военный был уверен, что это «хвост». Сегодня не единожды он замечал этот силуэт в толпе. Ничем не выдавая свое открытие, мужчина завернул за угол первой попавшейся улочки и встал за широким стволом тополя.

Вскоре он услышал учащенное дыхание преследователя и медленно обогнул ствол дерева, так чтобы «хвост» не мог его заметить. Через секунду мужчина стоял за спиной преследователя, соображавшего, куда же делся «ведомый».

– Милейший государь, – произнес негромко военный, – уж не меня ли вы ищете?

От неожиданности преследователь едва не полетел наземь, споткнувшись о корни дерева. Но тут же, придя в себя, кинулся к мужчине со словами:

– Михаил Константинович, вы ли это? – тот резко зажал преследователю рот:

– Тише ты, дурак. Кто таков?

– Иван Ильич Кочергин, бывший унтер–офицер Семиреченской армии, мы же с вами Лепсинск брали вместе с Борисом Владимировичем…

– Я вас вспомнил, Иван Ильич, но ради бога, давайте уйдем отсюда – нас могут слышать! – при этих словах Михаил Константинович огляделся.

Кочергин провел военного к себе в дом.

– Я еще утром вас заметил, Михаил Константинович, – возбужденно говорил Иван Ильич, помогая гостю раздеться.

Тот опять нервно дернулся и поспешил внести ясность:

– Иван Ильич, прекратите меня величать Михаилом Константиновичем. Капитан М. К. Успенский погиб в тысяча девятьсот двадцать первом году в боях с Красной Армией в Джунгарии. На это есть письменные указания. Прошло уже пять лет, как я, Иван Андреевич Усенко, помогаю молодой Советской республике в разведке полезных ископаемых. По профессии я горный инженер. В этом качестве прошу меня жаловать впредь.

Только через час после обстоятельного разговора с Кочергиным Успенский согласился отужинать со старым боевым товарищем, окончательно поверив в его лояльность.

– Иван Ильич, можете быть уверены: мои документы в полном порядке. Более того, у меня есть бумага, предписывающая местным властям всячески содействовать мне. Да, Иван Ильич, мы воевали с вами против большевиков. Любая революция сметает власть созидающую и приводит к власти разрушителей, которые потакают толпе в ее низменных инстинктах. Я бы запретил всякие революции. Это всегда откат назад от цивилизованного пути развития. Но наше с вами прошлое лучше не ворошить. Хотя мне есть что вспомнить. После вашего ранения, Иван Ильич, прошла целая жизнь. Я пережил разгром Семиреченской армии в конце девятнадцатого года. В начале двадцатого я с Борисом Владимировичем Анненковым ушел в Китай. Но и там мы не смогли скрыться от красногвардейцев. В мае 1921–го части Красной Армии по соглашению с китайскими властями перешли границу и вступили в Синьдзян, где собирались остатки белого воинства. До этого события атаман Дутов Александр Ильич был застрелен в феврале в Сайдуне в собственном кабинете красными агентами. Атаман Анненков был посажен в тюрьму китайцами в Урумчи. Руководство белой армией взял на себя генерал Бакич Андрей Степанович. Но что это была за армия?! Разрозненные отряды, не имеющие четкого руководства, подчиняющиеся только своим командирам. А те действовали словно удельные князья. Хотят, выполняют приказы командующего, не хотят – игнорируют. Наступления Красной Армии в Китае никто не ждал. Бакичу удалось вырваться из окружения с пятью тысячами солдат и офицеров. Мы двинулись в сторону Алтая. Это был ужасный переход. Люди голодали, не выдерживали тягот перехода, треть отряда погибла в пути. В начале июля мы захватили китайскую крепость Шара–Суму. Нам удалось захватить большое количество оружия, десяток пулеметов и столько же орудий, боеприпасы и, самое главное, более тысячи пудов риса и пшеницы. Мы были спасены от голодной смерти. Но она шла за нами по пятам. В сентябре Красная Армия вновь перешла границу и практически полностью уничтожила отряд генерала Бакича. Андрею Степановичу вновь удалось бежать с небольшим отрядом в Монголию. К тому времени захлебнулся поход против большевиков в Забайкалье барона Унгерна и атамана Семенова. Барон был вероломно предан в Монголии своими же солдатами и передан красным. Та же участь ожидала и генерала Бакича. Они оба расстреляны большевиками: барон Унгерн в сентябре двадцать первого года, Бакич в мае двадцать второго. Я слышал, что недавно в Монголии агенты НКВД захватили и атамана Анненкова. Я не заблуждаюсь по поводу его дальнейшей судьбы. Лишь атаман Семенов продолжает борьбу с Советами.

Кочергин слушал Успенского молча, вперив неподвижный взгляд в дощатый пол. Наконец он поднял глаза на своего бывшего боевого командира:

– Иван Андреевич, я так теперь должен вас величать, зачем вы здесь? Вы можете на меня рассчитывать. Многие наши братья отдали свои жизни за правое дело, теперь наша очередь.

Успенский долго смотрел на Кочергина, потом, решившись, проговорил:

– Дорогой Иван Ильич, мне не нужна ваша жизнь. Но от помощи не откажусь. Буду с вами откровенен – ваша искренняя готовность принести себя в жертву ради Отечества заслуживает откровенности. Я прибыл сюда с вполне определенной целью. Только не говорите мне, что я начитался романов Буссенара и Майн Рида, каким бы фантастическим не показался вам мой рассказ. Так вот, в Синьдзяне я познакомился с одним священником, отцом Иренеем. После злодейского убийства епископа Верненского и Семиреченского Пимена большевиками в 1918 году, который был наставником отца Иренея, сей священник, после длительных и опасных блужданий, оказался в Урумчи вместе с остатками Белого воинства. Я помогал ему выжить в этой неприветливой для нас стране, не дал умереть от голода. Но когда мы отходили к Алтаю, отец Иреней сильно ослаб. Было ужасно холодно, и мы все мучились от страшного истощения. Редкая убитая дичь была единственным нашим спасением. В отряде было более пяти тысяч человек, из них полторы тысячи погибли в пути от недоедания. Среди них оказался и отец Иреней. Он умирал у меня на руках посреди заснеженной Джунгарской степи. Перед смертью священник поведал мне об одном секрете, который хранил по завету владыки Пимена. Епископ, будучи в Урмийской миссии, открыл тайну древнего захоронения сокровищ христиан–несториан, которые во времена нашествия Чингисхана закопали в пещере золотые и серебряные вещи. В сущности речь идет о двух кладах, которые с трудом увезли на себе двести верблюдов. Епископ Пимен с помощью отца Иренея пытался обнаружить этот клад в 1916 году, но восстание туземцев помешало довести дело до конца. Уже будучи епископом Семиречья Пимен вновь пытался добраться до сокровищ, но его убийство красноармейцами отряда Мамонтова поставило точку в этих исканиях. Он хотел найденные богатства отдать на дело Белого движения, на спасение нашей гибнувшей Родины.

– И эта пещера находится где–то недалеко отсюда? – предположил Кочергин.

– Да, вы правы. В районе реки Кутурга.

– Я знаю те места, – отозвался Иван Ильич, – неоднократно охотился, но ни разу не слышал ни об одной пещере в тех краях. Больше того, вокруг Иссык–Куля неизвестно о существовании каких–либо пещер вообще, кроме большого грота в ущелье Зуука, в свое время в нем было киргизское укрепление, и пещер на островке близ Светлого мыса, которые когда–то выкопали монахи из Свято–Троицкого монастыря.

– А что случилось с монастырем? – спросил Успенский.

– Закрыли в девятнадцатом. Монахи кто куда разъехались, некоторые до сих пор в горах живут, отшельниками.

– Я должен выполнить наказ отца Иренея – найти спрятанный в древности клад и пустить его на благо нашей Отчизны, – голос Успенского звучал твердо и решительно. – Вы, Иван Ильич, должны помочь мне в этом!

Предсказание шамана

Трое всадников поднимались от села Курменты к входу в ущелье. Два из них были наши знакомые – Успенский, он же Усенко, и Кочергин. Третий всадник, Семен Михайлович Галкин, был другом Ивана Ильича и вошел во вновь созданную компанию по поиску древнего клада. Он, как и Кочергин, хорошо знал окрестности озера Иссык–Куль и мог быть полезен при раскопках.

Прямо перед ними вздымалась скальная стена каменных ворот, через которые можно было въехать в ущелье Курменты. Из ущелья вытекала река, огибавшая скальный утес, с северной стороны поросший кустарником и елями. Река Кутурга протекала западнее ущелья Курменты. Но троица разведчиков направлялась именно в это ущелье.

– Я думаю, Иван Андреевич, – говорил Кочергин Усенко, – и со мной согласен Семен Михайлович, поиски клада надо начинать отсюда.

– Но ведь на карте крестом обозначено верховье реки Кутурга? – вопрошал Усенко.

– Да, но там есть приписка, – спорил Кочергин, – клад зарыт в пещере под большим камнем. Скажите, пожалуйста, где вы здесь видите большой камень? Такой большой, чтобы под ним могла быть пещера?

– Мне трудно об этом судить, я впервые в этих местах, – отозвался Усенко.

– Я считаю, что большой камень – это скальные ворота ущелья Курменты, – вступил в разговор Галкин, – кроме того, только здесь река огибает скальный выступ. Вы же сами рассказывали, что монахи завалили вход в пещеру каменными плитами и пустили по ним реку. Похожее место лишь здесь, в Курменты.

Хребет и отроги, отходящие от него, были сложены из известняка, породы, в которой вода может промыть подземные ходы и пещеры. Успенский видел это, и в его душе крепла уверенность, что они на правильном пути.

Вскоре всадники подъехали к скальному склону, где река делала поворот на 90 градусов и уходила на северо–восток, огибая скалы. Прямо под противоположным от реки склоном путники заметили небольшое озерко, которое лежало уже ниже всадников.

– Иван Андреевич, – проговорил Кочергин, указывая на озерцо, – видите, в него не впадает ни речка, ни ручеек. Оно питается подземными водами. Видимо, воды реки Курменты проходят сквозь толщу горы, разделяющей реку и озеро, по скрытым проходам. Вполне вероятно, что в древности вход в пещеру, куда втекала река, был открыт. После завала поток вынужден был огибать скалы. Река нашла себе новое русло, а на месте старого осталось это озеро.

В ущелье вела хорошо различимая тропа. Поднявшись на ближайший пригорок, всадники увидели две юрты, стоявшие на зеленной поляне возле реки. Перейдя поток по широкому, но мелкому броду, разведчики направили коней к юртам.

– Здесь всегда пасут свои стада два брата калмыки Оскамбай и Огимбай, – сказал Кочергин. – Остановимся у них на отдых. Заодно осмотримся.

Навстречу им из юрты вышел мужчина лет сорока. Он оказался племянником двух братьев, которые уехали на верхнее джайлоо. Пока Кочергин и Галкин беседовали с Мамбетом и помогали ему приготовить ужин, Успенский решил прогуляться окрест.

Поднявшись на склон, он увидел, что горная река, спускаясь по дну ущелья, недалеко от юрт, встречает на своем пути преграду – огромный скальный уступ, в который бьется со всей своей мощью, затем огибает его и устремляется дальше вниз к Иссык–Кулю. Поток выбил в скале глубокую нишу, полукругом опоясывающую уступ. Видимо, не одно столетие грызла река каменную преграду. Уступ весь порос дерном и елями. Лишь над самым потоком возвышались голые скалы, в самом центре пересеченные несколькими вертикальными трещинами. «Одна из них, под землей, может оказаться скрытым входом в пещеру», – подумал Успенский и начал спускаться к реке, чтобы ближе рассмотреть скальную стену и трещины.

К вечеру приехали братья. Старший – Оскамбай, лет шестидесяти, усадил гостей на почетное место и сам сел рядом с Успенским. Мамбет раздал куски вареной баранины, и все принялись за трапезу, запивая мясо ароматным бульоном.

Неторопливо текла беседа. Оскамбай и Огимбай интересовались, что привело троицу к ним в горы. Успенский поспешил объяснить, что они по приказу Советского правительства исследуют горы в поисках полезных ископаемых. Здесь, в Курменты, большие залежи известняка. Его можно добывать открытым способом. Успенский пустился в пространные рассуждения об огромных выгодах, которые принесет краю разработка известняка, о заводах, которые вскоре вырастут возле гор. Братья слушали его молча. Лишь Оскамбай изредка подымал на Успенского острый, испытывающий взгляд.

Неожиданно старый калмык обратился к горному инженеру:

– Я хочу погадать тебе, искатель подземных богатств.

Успенский умолк, глядя на хозяина юрты. Взоры остальных присутствующих также были прикованы к Оскамбаю. Калмык взял обглоданную баранью лопатку и, разворошив уголья, сунул ее в очаг, теплившийся в центре юрты. При этом он что–то невнятно бормотал, слегка раскачиваясь. Через некоторое время Оскамбай вынул кость обратно и начал пристально изучать ее. Она местами обуглилась. Иногда предсказатель в упор смотрел на Успенского, отчего у инженера словно мороз пробегал по коже. Затем калмык вновь сунул лопатку в очаг. Успенский различил невнятное: «Ом–мани–падме–хум» – тибетскую мантру–заклинание, которую старик твердил на разные лады не переставая.

Наконец он опять вытащил кость и тщательно осмотрел ее.

– Ты пришел, чтобы найти сокровища, – голос калмыка прозвучал так внезапно, что все вздрогнули от неожиданности, – и ты достигнешь входа в пещеру. Но ты не войдешь в нее! Духи, которые охраняют золото и серебро, спрятанные под землей много–много лет назад, не позволят тебе прикоснуться к ним. Ты всю жизнь будешь мечтать достать эти сокровища, но духи будут смеяться над тобой! Я вижу, через много лет ты вновь придешь сюда. Тебе будет помогать большой человек, наделенный властью. Но ваши усилия будут напрасны.

Оскамбай умолк, и тишину, воцарившуюся в юрте, нарушал лишь легкий треск горящих веток и взволнованное дыхание трех разведчиков.

– Ты уверен в этом, шаман? – негромко произнес Успенский. – В наших целях и в наших желаниях?

– Я никогда не ошибался в своих предсказаниях, – ответил калмык, – через меня с тобой говорят духи гор, им открыто будущее.

После ужина Успенский вышел из юрты и закурил папиросу. Он присел на камень и залюбовался ночным небом. То и дело черный бархат, усеянный снежинками звезд, прорезали черточки падающих метеоров. «А не загадать ли заветное желание, – мелькнула вялая мысль, – вдруг сбудется?»

Из юрты вышел Оскамбай и, устроившись рядом, закурил трубку.

– Я помогу тебе, Усенко, – негромко произнес старый калмык. – Духам угодно, чтобы ты нашел вход в пещеру.

– Если я найду вход, я обязательно войду, – решительно сказал Успенский, – я не верю в духов, старик! Никто не сможет мне помешать добраться до сокровищ!

Оскамбай не ответил, глядя на всходившую луну. Призрачный свет ночного светила залил окружающие склоны гор, делая их таинственными и нереальными.

– Ты, Усенко, не обижайся на меня и моих духов, – проговорил наконец калмык. – Много веков тому назад мои предки пришли сюда вместе с Чингисханом. Здесь местные жители спрятали от монголов сокровища богатого государства. Войска ушли дальше, их ждали битвы и слава, им некогда было заниматься поисками, нескольким калмыкам приказали стеречь спрятанный клад. Они думали, что, когда жители вернутся за своими сокровищами, калмыки воспрепятствуют им, если же этого не случится, после победы монголы сами вернутся и разыщут драгоценности. Не вернулись ни местные жители, ни монголы. Видимо, в огне сражений погибли те, кто помнил о кладе и оставленных стражах. Мои предки прожили здесь восемь веков, охраняя подземное богатство. Они были, как и я, буддистами, которым открыто тайное знание. Веришь ты или не веришь, мне все равно, но я общаюсь с духами древних, которые взяли на себя охрану этих сокровищ. Теперь они говорят мне, чтобы я пришел тебе на помощь. Надо, чтобы ты нашел вход в тайную пещеру.

– Спасибо, Оскамбай, я приму твою помощь, – произнес Успенский. В голове его мелькнула мысль: «Там посмотрим на твоих духов», и рука непроизвольно коснулась тяжелой кобуры маузера.

Вход в пещеру

Вскоре на поляне возле скалистого утеса вырос целый лагерь. В больших палатках разместилось четырнадцать рабочих, которых привел Успенский. Завезли необходимые инструменты. Кочергин и Галкин командовали земляными работами. Михаил Константинович распорядился отвести русло реки в сторону от утеса. Спустя неделю после начала работ возле скалы журчал лишь небольшой ручеек.

С волнением ступал по бывшему дну реки Успенский. Вода за тысячелетия выбила себе широкое каменное ложе в толще скалы. За его пределами были наносные породы: ил и камни. В том месте, где в уступ врезался водяной поток, вертикальная трещина расширялась до небольшого грота. Был большой соблазн копать именно в этом месте. Возможно, под наносами скрыт заветный вход в пещеру.

Но Успенский медлил с решением. Ручеек, оставшийся от реки, исчезал в почве, шагах в двадцати не доходя до грота. Не там ли начать поиски входа?

Сомнения горного инженера решил старый калмык. Оскамбай постоянно присутствовал при работах, поручив заботу за скотом брату и племяннику. Он–то и подошел к Успенскому, сидевшему под скалой в раздумье.

– Иван Андреевич, духи говорят, что вход в пещеру здесь, – и калмык показал на то место, где скрывался в земле ручей. Но я должен сначала помолиться духам и спросить их согласия.

Успенский махнул рукой: все что угодно, лишь бы добраться до сокровищ.

Оскамбай долго сидел на камнях, бормоча невнятные заклинания, из которых лишь «Ом мани падме хум» было известно Успенскому. Затем калмык развел костер и что–то жег в нем, бросая щепоточками в огонь. В заключение Оскамбай сложил в некотором отдалении несколько обо – каменных пирамидок с укрепленными деревянными шестами и навесил на них хадаки – связки разноцветных флажков с написанными на них мантрами.

– Теперь вы можете дать команду начать раскопки, Иван Андреевич. Но духи сказали мне, что вход охраняет жертвенный бык, поэтому как только ваши рабочие откопают его, позовите меня. Иначе быть беде.

За восемь столетий река принесла с собой массу камней. Некоторые из них с трудом удавалось оттащить в сторону усилиями всей команды рабочих. Работа продвигалась медленно и тяжело. Когда шурф углубился на два метра, над ним Успенский распорядился установить блок, подвешенный на связанных между собой в виде пирамиды бревнах. С помощью канатов, перекинутых через блок, из шурфа поднималась бадья с грунтом и камнями. На глубине около четырех метров рабочие наткнулись на тушу быка. Когда его откопали полностью, Успенский с Оскамбаем спустились в шурф.

– Видишь, Иван Андреевич, мои духи сказали правду, – проговорил калмык, обходя крепко стоящего на прямых ногах жертвенного быка.

Шерсть на животном хорошо сохранилась, тело его, видимо, было чем–то обработано, что придало ему устойчивость, даже большая голова была приподнята, открывая широкий надрез по всему горлу. Казалось, бык вот–вот зашевелится и повернет к людям свою морду, увенчанную полумесяцем гигантских рогов.

Шаман стал ходить вокруг быка, вращая в руке молитвенный барабанчик и читая свои молитвы.

Успенский почувствовал нереальность происходящего. Откуда Оскамбай мог знать о быке? Можно предположить, что его предки закопали зарезанное животное. И не так давно, как говорит калмык. Но зачем нужно было помещать тушу на четырехметровую глубину?! А может, и вправду существуют духи древних, которые нашептывают шаману то, что не видно глазу? Стоя здесь, в глубокой яме, в центре которой, словно изваяние, застыл мертвый бык, слушая заунывное бормотание буддиста, можно было поверить во что угодно. Духи Оскамбая разрешили Успенскому достичь входа в пещеру. И он докопается до него! Что сможет помешать Успенскому войти в подземную обитель духов? Смерти он давно не боялся, духов тоже. Дороги назад нет. Только вперед!

Тем временем Оскамбай дал знак рабочим. Те обвязали быка веревками и вытащили наружу. Следом поднялись Успенский и Оскамбай.

На поверхности калмык подошел к лежащему на боку животному и с трудом открыл ему пасть. Для этого он вставил между челюстями быка нож и, прилагая большие усилия, слегка раздвинул их. Потом калмык, используя палку в качестве рычага, расширил щель и в отверстии показался синеватый язык животного. Оскамбай резко взмахнул ножом, и бычий язык оказался у него в руках.

– Усенко, – позвал калмык, – я сварю этот язык, и ты должен будешь съесть его.

– Ты в своем уме, Оскамбай? – вскричал Успенский. – Если этому быку действительно восемьсот лет, я его мясо даже в рот не возьму. И не советую варить его – вонь, наверное, такая будет, что мы все разбежимся!

Шаман лишь молча посмотрел на него и торжественно удалился, бережно неся в руках бычий язык.

Вечером все же Успенскому пришлось отведать мясо восемьсотлетнего животного. Более того, рабочие, проведав о его эксперименте, отхватили от туши быка солидный кусок мяса, сварили его и тут же съели. На вкус пища получилась отменная.

Утром, решив приготовить себе на завтрак отбивные, рабочие вернулись к быку. К их удивлению, они обнаружили лишь груду обглоданных костей. Прибежавший на их крики шаман, осмотрев землю вокруг, произнес: «Волки. Ночью приходила большая стая волков. Их прислали духи, чтобы забрать мясо жертвенного животного».

Через час после начала работ в палатку Успенского вошел возбужденный Кочергин.

– Иван Андреевич, началось! – проговорил он дрожащим от волнения голосом.

– Что случилось, Иван Ильич? – встревожился Успенский.

– Да вы не волнуйтесь, Иван Андреевич, – поспешил успокоить Кочергин начальника, – посмотрите, что я нашел сейчас в шурфе, чуть глубже того быка, – и с этими словами Иван Ильич протянул Успенскому что–то, завернутое в грязную тряпку. Тот принял сверток. Он оказался довольно тяжелым. Развернув, Михаил Константинович увидел два металлических предмета, облепленных грязью и по форме напоминающих молоток или кирку. Один темного неопределенного цвета, покрытый патиной, но второй… даже сквозь грязь Успенский видел, что он желтого цвета. С бьющимся сердцем горный инженер обтер грязь с молотка.

– Неужели золотой?! – прошептал он.

– Золотой, золотой, а второй – серебряный! – так же шепотом принялся убеждать Успенского Кочергин.

– Похоже – это какие–то обрядовые предметы, – предположил Михаил Константинович, – возможно, ими пользовались, когда приносили в жертву быка.

– Иван Андреевич, – горячо зашептал Кочергин, – мы на правильном пути, а ведь я до последнего не верил в существование клада.

– Кладов, – поправил его Успенский, – было два клада: один золотых вещей, второй – серебряных. Я не сомневаюсь, что мы их разыщем.

Еще через два дня кладоискатели обнаружили каменные плиты, испещренные какими–то значками. В центре одной из них был начертан крест.

– Это христианский крест, – объявил Успенский, – а знаки, по всей вероятности – древнесирийское письмо. Друзья, мы у входа в пещеру. Завтра утром мы войдем в нее!