Текст книги "Черное перо серой вороны"

Автор книги: Виктор Мануйлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Па-ашка! – произнесла она удивленно. – Откуда ты? Боже! Какой ты чудной! – и расхохоталась во все горло.

И тут же над кустами можжевельника показалась знакомая мужская голова и спросила:

– Ты чего это там хохочешь?

– Пашку встретила! – обрадованно ответила Светка, подходя к Пашке, глядя на него своими изумленными серо-голубыми глазами. Она провела пальцами по его руке, спросила: – Ты откуда? Кто тебя так?

– От верблюда, – ответил растерявшийся от неожиданности Пашка не слишком вежливо. – А ты откуда?

– Из Крыма. Я там в Артеке отдыхала. Дядя Владя меня встретил во Внуково, мы ехали на дачу, а тут грибы. Глянь – белые! И совсем не червивые! – воскликнула Светка, раскрывая полиэтиленовый пакет: в нем, действительно, покоилось несколько белых.

Пашка не знал, что делать: надо ли уходить, потому что дядя Владя – он шофер мэра, и, следовательно, может схватить Пашку и сдать в милицию. Или самому Осевкину. Или остаться пока, потому что Светка… а он о ней столько раз думал. Но, с другой стороны, и что, что Светка? Она так изменилась за эти два с лишком месяца, что они не виделись, так повзрослела и наверняка успела позабыть все, что между ними произошло. Может даже нашла себе какого-нибудь пацана, который ее… который с ней… Дальше Пашка решил не углубляться.

Подошел дядя Владя, критически оглядел Пашку, покачал головой:

– Кто это, парень, так тебя разукрасил?

– Никто, – набычился Пашка. – Сам.

– И глаз себе тоже сам подбил? – не отставал дядя Владя.

– Тоже, – буркнул Пашка.

– Ну чего вы к нему пристали, дядя Владя? – вступилась за Пашку Светка с повелительно-капризной нотой в голосе. И тут же предложила: – А давай, Паш, поедем к нам! А? Нет, правда! Пое-едем! – воскликнула она с уверенностью, что Пашка не откажется. – Побудешь у нас, а потом пойдешь. Или дядя Владя тебя отвезет. – И смотрела на Пашку с восторгом от собственной придумки, ожидая ответа.

– Мне… мне к отцу надо, – ответил Пашка. – Ждет он меня. Еще искать кинется…

– Ну, Па-ашенька, – капризно надула губы Светка. – Я так давно тебя не ви-идела. И никого из наших. Ну хотя бы на ча-асик.

– Света, – строго произнес дядя Владя. – Нас с тобой ждут. Папа с мамой соскучились. Дедушка – он все время спрашивал, когда ты вернешься… А потом и Пашу можно будет пригласить. Кто ж против?

Светка вздохнула, робко взяла Пашку за руку, будто боялась испачкаться.

– Приходи завтра. Ладно? – произнесла она просительно почти шепотом, хотя дядя Владя уже отошел от них в сторону дороги шагов на двадцать.

– Не знаю, – ответил Пашка, чувствуя, как что-то удушливое заволакивает ему грудь. И пояснил: – Огород там у отца…

– Тебе больно? – спросила Светка, дотронувшись до его опухшего лица кончиками пальцев.

Пашка глянул в Светкины глаза и неожиданно увидел, как они затягиваются дрожащей прозрачной пленкой, задохнулся и кинулся в лес, понимая, что и сам вот-вот расплачется, потому что… потому что получается, что она ничего не забыла, все помнит, а он… а ему…

Он шел, размазывая по щекам слезы и комаров, и улыбался, не чувствуя комариных укусов.

Глава 20

– Ты вот что, Светик, – заговорил дядя Владя, едва машина тронулась с места. – Ты бы с этим Пашкой не водилась.

– Это почему же? – вскинулась Светка и так глянула на дядю Владю, точно не ожидала, что он вообще умеет разговаривать, потому что, и в самом деле, почти не слышала от него ничего, кроме слов «да, нет» и «поехали». Ну, еще скажешь ему «Здрасти!», он ответит тем же – и на этом все. А тут вдруг…

– А потому что… видела, как он разукрашен?

– Ну и что?

– А то, что, поговаривают, будто бы мальчишки что-то такое написали на гаражах у Гнилого оврага против власти, и теперь этим занимается прокуратура.

Светка завертелась на сиденье, будто хотела разглядеть среди деревьев Пашку и предупредить его, но машина отъехала слишком далеко от места нечаянной с ним встречи, а он небось пробирается по лесу, весь изъеденный комарами и мошкой, такой жалкий, такой… – и на глазах у нее снова выступили слезы. Еще ничего не поняв из слов дяди Влади, она остро почувствовала опасность, грозящую Пашке, о котором то забывала напрочь, поглощенная непрерывной чередой разнообразных событий вдали от дома, то вдруг вспоминала с такой сосущей тоской, что все, ее окружающее, становилось немило ей и даже противно. И вот, оказывается, Пашке грозит опасность. И надо что-то делать. И очень даже срочно. Потому что… если прокурор и милиция, то… хотя не может быть, чтобы Пашка, такой тихий, улыбчивый, такой милый – и какие-то там запрещенные надписи. Это, наверное, другие ребята, а Пашка не захотел, вот они его поколотили и вымазали. В школе много таких ребят. Особенно Серый, Сережка Сорокин, крутой такой мальчишка и почему-то очень не любит тех, кто живет в Ручейке. Девчонок он называет не иначе, как бомондшами, мальчишек – элитниками. И все это из зависти, как сказал однажды папа. Потому что одни умеют работать, а другие не только не умеют, но и не хотят. А этого Серого побаиваются даже старшеклассники: отец у Серого служил в спецназе и научил своего сына всяким приемчикам. Правда, Серый с Пашкой вроде бы дружит, но это ничего не значит. И вот она, Светка, сейчас приедет на дачу и тут же пойдет к отцу, и потребует, чтобы Пашку не трогали, потому что он ни в чем не виноват. Иначе… иначе она не знает, что с собой сделает.

А дадя Владя, наблюдавший за своей пассажиркой в зеркало, заговорил опять, будто подслушав Светкины мысли:

– Ты, девочка, вот что… Ты никому не говори, что Пашку в лесу встретила.

И опять Светка посмотрела на дядю Владю с изумлением, да еще сквозь слезы.

– Мало ли что, – пояснил он, не отрывая глаз от пустынной дороги.

– Почему не говорить? А как же тогда… А что с ним будет?

– Уж этого я не знаю, но думаю, что ничего хорошего. Отец твой при должности, его дело такое – закон. А у Пашки свой отец имеется. Как-нибудь сладят. Сама должна понимать, что по нынешним временам… а он несовершеннолетний, кто его знает, чем это может кончиться… – темнил дядя Владя, чтобы, если Светка все-таки надумает передать их разговор своему папаше, тот ничего не понял.

Светка отерла глаза платком, судорожно вздохнула и уставилась на дорогу. «Сама понимаешь» сказал дядя Владя, а она ничего не понимала. Ей хотелось одного: оказаться сейчас, немедленно рядом с Пашкой и как-то утешить его, пожалеть. Ведь он такой слабенький, такой беззащитный, что Светке хотелось то плакать, то смеяться, вспомнив что-нибудь такое из их былых отношений, что-нибудь совсем пустяковое, но вовсе не то, что случилось с ними на дне ее рождения – это она хранила глубоко в себе, но не как нечто такое, что можно выразить словами, а как что-то сладкое, душистое и немного стыдное.

Между тем мимо замелькали полосатые шлагбаумы, перекрывающие ответвления к иным дачам, разномастные заборы из бетонных блоков, из кирпича, из гофрированного оцинкованного железа, из железа с дырками, из железной сетки и колючей проволоки поверх всего; замелькали железные же ворота, будки охранников, столбы с фонарями и камерами слежения, но самих дач видно почти не было: большинство из них стыдливо таилось за плотной стеной леса.

Машина свернула, немного проехала и, уткнувшись в шлагбаум, разразилась короткими тявкающими звуками. Шлагбаум поднялся, пропуская ее, еще метров сто – и перед нею поехали в сторону железные ворота, машина, мягко шелестя шинами, покатила дальше между аккуратно подстриженными кустами, пышными туями, похожими на кипарисы, и остановилась на широкой площадке из гранитных плит перед лестницей с балюстрадой, ведущей к парадному подъезду. Там, у двери, стояла мама в белом платье, сидел в кресле прадедушка-генерал в полосатой пижаме, стояла гувернантка тетя Лиза, в короткой белой юбочке, в белой же блузке, из которых торчали ее длинные ноги, а рядом с ней троюродный Светкин брат, тринадцатилетний Жора-Жорочка, которого Светка считала совсем еще ребенком, хотя была старше его всего на полтора года. И больше никого.

Светка, забыв обо всем на свете, с визгом взлетела по лестнице вверх, чмокнула деда в щеку, на мгновение повисла на шее матери, затем гувернантки, закружила Жорочку, приведя его в смущение и вогнав в краску, и тут же принялась раздавать сувениры: кому ракушку, кому осколок кувшина времен Боспорского царства, кому замысловатый камешек, найденный на морском берегу. И хотя она искренне радовалась встрече с родными, где-то внутри ее сидел червячок и грыз, напоминая о Пашке, попавшем в какую-то непонятную историю, мелькало его распухшее лицо с кровоподтеком под глазом, с остатками въевшейся в него оранжевой краски, изъеденное комарами, с белым бинтом, охватывающем голову с огненными волосами. И даже тогда, когда она смеялась от радости встречи с родными людьми, слезы стояли так близко, что приходилось напрягать все свои силенки, чтобы не выпустить их наружу. Еще не обозначив свое решение словами, Светка знала, что завтра же с утра сядет на велосипед и поедет к Пашке, прихватив с собой Жорочку, очень надежного друга, которому можно доверить все-все-все.

– А где папа? – спросила она, посмотрев на маму.

– Папа у себя в кабинете, – ответила мама. – Там у него какое-то совещание, – пояснила она. – Не ходи к нему, не мешай. Сам выйдет.

Светка, как ни была поглощена сама собой, все-таки успела заметить, что мама чем-то расстроена, дед хмурится, Жорочка тоже какой-то не такой, одна лишь тетя Лиза как всегда строга, и на лице ее не видно ничего, кроме самого лица, красивого, но холодного, как морды железобетонных львов, венчающих балюстраду.

– Ну ладно! – беспечно махнула Светка загорелой рукой. И тут же обратилась к Жорочке: – Жорик, помоги мне донести сумку до моей комнаты.

И пошла к двери, покачивая бедрами, как какая-нибудь маникенщица на подиуме.

Тетя Лиза посмотрела ей вслед весьма неодобрительно своими холодными серыми глазами, произнесла строгим голосом, обращаясь к Жорочке:

– Отнесешь сумку, сразу же возвращайся.

Жорочка вспыхнул, будто его уличили в чем-то нехорошем, но ничего не сказал, подхватил сумку, вздернул ее ремень на узкое плечо и, перегнувшись на одну сторону, поспешил вслед за Светкой.

Когда он, не постучавшись, вошел в ее комнату, Светка, уже раздевшись до кружевных трусиков и лифчика, копалась в ящике комода, подбирая себе белье для ванны. Жорочка замер у порога, понимая, что надо бы уйти, но ноги его не слушались, и он оставался на месте, не отрывая от Светки взгляда своих светло-коричневых глаз, глубоко упрятанных в подлобье.

– Ну чего ты там встал? – прикрикнула на него Светка. – Поставь сумку на стул и иди сюда.

Жорочка повиновался и, потея, приблизился к ней: он был влюблен в свою троюродную сестру, боясь признаться в этом даже самому себе, но больше всего, что кто-то из взрослых заметит это и… и дальше… дальше хоть топись.

А Светка, ничуть его не стесняясь, будто они были на пляже, тут же приказала ему своим категорическим тоном:

– Рассказывай, что тут у вас произошло?

– А что рассказывать? – не понял Жорочка.

– Как что? Ты что, совсем ничего не знаешь? Я только приехала – и то знаю.

– Это ты про дедушкин день рождения?

– При чем тут дедушкин день рождения? Я про то, что написали на гаражах у Гнилого оврага против власти.

– А-а, – разочарованно протянул Жорочка, которому очень хотелось рассказать Светке, как он принародно выступил против этого отвратительного бандита Осевкина, и тогда, быть может, Светка не станет обращаться с ним как с маленьким ребенком. – На гаражах? – переспросил он. – Так я там не был, то есть не видел, что там написано.

– Ну вот, здрасте! Весь город видел, а ты не видел.

– Так меня не пускают в город. Говорят, что там какие-то хулиганы. Но я знаю, что написали там что-то не против власти, а против Осевкина, который не платит рабочим зарплату. А что именно, я не знаю. Но на дне рождения я ему, Осевкину, так и сказал, что он бандит и что он не имеет права не платить зарплату. Потому что это не по закону.

– Ну и что? – спросила Светка, но так, точно сказать Осевкину принародно, что он бандит, может каждый и ему за это ничего не будет.

– Ничего, – пожал плечами Жорочка, удрученный тем, что Светка не обратила внимание на самое главное в его словах. И, приблизившись еще на полшага, перешел на шепот: – Сегодня у твоего папы совещание по этому поводу. Я нечаянно слышал, как твой папа приказал начальнику полиции Купчикову найти какого-то мальчишку, которого сперва поймали, когда он писал, а потом… а что потом, я не расслышал. Наверное, он сбежал, вот его и ищут, чтобы узнать про его сообщников.

– Подслушивал? – спросила Светка и поглядела на Жорочку с тем любопытством, которое не знаешь, как расценивать. Да Жорочка и не был способен расценивать что бы то ни было в присутствии Светки: он только потел и краснел. Тем более сейчас, когда Светка перед ним почти голая и ничуть его не стесняется. – А фамилию мальчишки не расслышал?

– Не-ет, – прошептал Жорочка, хотя фамилию расслышал. И кое-что еще, касающееся Пашки Лукашина. Но Пашка Лукашин… всем же известно, что он влюблен в Светку, что их называют женихом и невестой. И если он скажет ей, что ищут Пашку, то она, чего доброго, сама кинется его искать, чтобы спрятать куда-нибудь. Или еще что. Тогда он, Жорочка, останется ни с чем. Но тут же ему пришло в голову, что будет еще хуже, если про Пашку Светка узнает от кого-нибудь, а не от него, Жорочки.

– Я не уверен, но, кажется, Пашку Лукашина, – вновь покрывшись бисеринками пота и покраснев, прошептал он.

– Ты мне друг? – спросила Светка, сверкнув своими умопомрачительными глазищами.

– Друг, – прошептал Жорочка.

– Тогда вот что: завтра же… Нет, сегодня же поедешь со мной на велосипеде! – И пояснила, инстинктом чувствуя, чем можно пронять этого потливого и постоянно краснеющего при ней троюродного братца: – Одна я боюсь, а с тобой нет. Поедешь?

Жорочка согласно кивнул головой.

– Тогда пойди и приготовь велосипеды. Проверь, чтобы там все было прикручено и шины накачены. А я пока соберу что-нибудь поесть. – И решительно вытолкала Жорочку из комнаты: – Иди, иди! Мне надо привести себя в порядок.

И Жорочка вышел. Он догадался, что они поедут искать Пашку Лукашина. Ему бы, конечно, лучше всего отказаться от Светкиной затеи, но он не знал, как это сделать и при этом не оттолкнуть от себя Светку. Ради нее он готов на что угодно в надежде, что рано или поздно она переменит к нему свое отношение. При этом был уверен, что если полиция не знает, где искать Пашку, то Светка тем более, хотя слышал, что сказал дядя Андрей начальнику городской полиции: ищите, мол, в лесничестве у его отца или в отряде «Поиск». И они, наверное, там его и ищут. И, может быть, уже нашли. Так что ничего страшного – можно и прокатиться. Об одном только жалел Жорочка: зря он выступил на дне рождения деда против Осевкина. А выступил потому, что имел глупость в тот вечер, когда деду подносили подарки и поздравляли, сказать при Надьке, шестнадцатилетней дочери дяди Игоря, который приходится внуком деду-генералу, что он, Жорочка, если бы его власть, таких, как Осевкин, стрелял, как стреляют бандитов китайцы, о чем показывали по телевизору. И дед, слыша это, улыбнулся и одобрительно покивал головой. А Надька, заметив, что к столу направляется Осевкин, а за ним идет кто-то и что-то несет, сказала, что болтать все могут, а вот взять и сказать Осевкину, что он бандит, не может никто. Потому что боятся. И что-то кольнуло Жорочку, или толкнуло – он и сам не разобрал, и только потом сообразил, что толкнула его уверенность, что об этом узнает Светка и станет смотреть на него, Жорочку, другими глазами. Ну и так далее. Но все оказалось зря. Во-первых, зря потому, что там не было Светки, которая Осевкина особенно не любила. А не любила потому, что его не любили все. И не скрывали этого друг от друга. Но больше всего Осевкина не любил дед-генерал, потому что он коммунист. А коммунисты не любят воров и бандитов. Правда, они не любят и богатых, но и бедных они не любят тоже, а любят какого-то Маркса, который, как говорит дядя Андрей, и придумал этих самых коммунистов. Во-вторых, ему, Жорочке, здорово попало вчера от отчима. Так здорово, как никогда до этого. И маме тоже, когда она пыталась защитить своего сына. Но зато и отчиму попало от самого Осевкина, и теперь они враги. И, может быть, Осевкин убьет отчима, который тоже, оказывается, был то ли бандитом, то ли еще кем. Тогда мама или больше не выйдет замуж, или выйдет за дядю Васю. Правда, он старше ее на целых двадцать лет, но зато очень добрый и подарил Жорочке велосипед, самый крутой из всех, какие только существуют. Небось, баксов за пятьсот или даже шестьсот. Во всяком случае, второго такого в Угорске нет ни у кого.

– Куда это ты собираешься? – спросила у Жорочки мама, зябко кутаясь в шерстяной платок, но спросила просто так, от нечего делать, и Жорочка, покраснев, сказал, что они со Светой собираются кататься.

– Ну вот, – сказала мама. – Не успела приехать, а уже куда-то собралась. – И пошла по дорожке, прижимая к груди несколько глянцевых журналов, которые Жорочке читать она не разрешает, потому что они не для маленьких, а на самом деле потому, – уж о чем о чем, а об этом Жорочка знает не хуже других, – что там нарисованы голые бабы и мужики и всякие пошлости и безобразия, как говорит об этом прадет-генерал…

Глава 21

Пашка Лукашин шел по лесной дороге, ведущей к военному городку. Ему, после встречи со Светкой, было почему-то все равно, что с ним случится дальше. Ну схватят его, ну убьют – и что? Ничего страшного. Даже, может быть, наоборот: мама бросит пить, отец вернется в город, Осевкина посадят в тюрьму, Светка будет приходить к его, Пашкиной, могиле и приносить цветы, а ему, Пашке, проставят памятник в сквере перед школой, и каждое утро директор школы дядя Сережа будет говорить на школьной линейке, что Пашка… что Павел Лукашин погиб в борьбе за справедливость. Может, его даже наградят каким-нибудь орденом… посмертно. Вот жаль только, что нет никакого бога и не бывает бессмертной души, а то, если бы она была, можно было смотреть откуда-нибудь сверху, как все это происходит. И вот странность: в том, что бог есть, уверена мать, она и в церковь ходит, и молится по утрам, а все равно пить не бросает; а что бога нет, уверен отец, потому что…

Стараясь довести пришедшую на ум мысль до конца, Пашка упрямо мотнул головой, но вместо мысли в ней что-то сдвинулось с тупой болью, так что он вынужден был остановиться и даже с силой зажмурить глаза, потому что и глаза тоже заболели. Так он простоял на одном месте несколько минут. Боль потихоньку утихла, и он пошагал дальше, сперва медленно, прислушиваясь к своему телу, затем все быстрее и быстрее. Снова можно было думать о чем-нибудь и представлять, как бы все было, если бы его убили, а душа…. Но уже не представлялось. Тем более что наверху летают самолеты, а еще выше космонавты, и с богом никто из них не встречался. И никакого рая для душ умерших устроить негде: на Луне нет никакой жизни, и на других планетах тоже. Да с такой высоты на земле ничего и не разглядишь, если бы даже и душа, а все время летать ниже, над домами и улицами, – ничего интересного. А мама, хотя и ходит в церковь, когда трезвая, все равно всегда злая, будто Пашка и его сестра виноваты в том, что посадили отца ни за что ни про что и что он не вернулся в семью… Говорят, из-за того же дяди Валеры… Странные люди эти взрослые: все у них не так, как надо.

Лагерь отряда «Поиск» Пашка обошел стороной по опушке леса, чтобы не попадаться на глаза. Но попадаться было некому: судя по тому, что ни во дворе казармы, ни вокруг нее не было видно ни души, и только вился дымок над крышей и даже пахло рисовой кашей, отряд еще не вернулся с раскопок, но вот-вот должен вернуться. Пашка вспомнил, что дома осталась его отрядовская камуфлированная форма, что мать может ее продать и пропить, а тут еще сосущий позыв в пустом животе, и Пашка ринулся в лес по натоптанной тропинке, и вскоре вышел на просеку, ведущую к лесничеству.

Из густой травы, растущей вдоль тропы, то и дело взлетали, треща короткими крыльями, выводки рябчиков; с веток старых елей его провожали любопытными глазами тетерки, высоко в небе кружили, невидимые, ястребы-тетеревятники, оттуда доносились их тонкие тоскливые голоса; стучали дятлы по стволам мертвых деревьев, выискивая личинок, попискивали синицы, с ближайшего болота время от времени доносились крики журавлей.

Но Пашка не слышал и не замечал почти ничего. Он то шел, то бежал, стараясь не слишком трясти свою голову, отзывающуюся на каждый толчок тупой болью. Путь, раньше казавшийся ему коротким, теперь растянулся невероятно, а время будто остановилось. Однако через час-полтора он увидел сквозь листву орешника густой частокол, окружающий старый рубленный дом, в котором когда-то жила большая семья лесника. По верху заостренных трехметровых кольев тянулась колючая проволока, и вообще лесничество было похоже на небольшую крепость-засеку, которую со всех сторон окружают враги. Да так оно и было на самом деле, если верить тому, что рассказал о лесничестве отец: в девяностые годы иначе было нельзя, потому что в лесах кого только ни было, кто только ни шатался, и всякий был готов поживиться чужим добром. Вот и пришлось огородиться. Потом дети поразъехались, а лесник, престарелый Савелий Прохорович Чулков, помер и лежит теперь под старым дубом.

Пашка приблизился к калитке, увидел на ней большой замок, услышал радостный визг цепного кобеля Ратмира, но не услыхал железного звука несущегося по проволоке кольца и звона цепи, и понял, что отца нет дома. Открыв замок ключом, припрятанным в потайной нише опорного столба, Пашка распахнул калитку, и тут же чуть не был сбит с ног обрадованной собакой. Он потрепал Ратмира по загривку, почесал за ушами и пошел к дому. И здесь дверь была на замке, и тоже ключ лежал в потаенном месте. Открыв и эту дверь, Пашка сразу же кинулся к ведру, набрал полный ковш воды и долго пил, захлебываясь и отдуваясь, пока в животе не потяжелело и не забулькало.

В доме густо пахло грибами и лекарственными травами, которые отец собирал в лесу и на полянах, связывал в пучки и сушил, развешивая по стенам. Пашке очень нравился этот запах: им так легко дышится, и даже боль не то чтобы прошла совсем, но поутихла, растворившись в этих запахах. Он достал из буфета хлеб, из русской печи выволок ухватом чугунок с еще теплыми щами из свежей капусты с кабанятиной, налил в глиняную миску и принялся есть, стараясь жевать лишь правой стороной, не тронутой бандитской теткой. Наевшись, он некоторое время сидел за столом без мыслей и без желаний. Затем увидел белую четвертушку бумаги, стал читать записку, оставленную ему отцом: «Паша, я поехал на двенадцатый кордон. Буду вечером. Щи в печке, каша там же. Если придешь, покорми скотину, а уйдешь, оставь записку, когда и куда пошел. Отец». Скотиной были Ратмир, куры, гуси, утки.

Прочитав записку, Пашка горько расплакался: все пережитое им за минувшие часы вдруг навалилось на него, прижало к столу, лишив всяких сил и желаний. Продолжая всхлипывать, он, между тем, встал и принялся мыть за собой миску и ложку, затем вытер стол и убрал все на место. На кашу его не хватило, да и живот был настолько полон, что туда вряд ли что-нибудь могло поместиться еще, хотя чувства насыщения так и не появилось. Пашка перешел из избы черным ходом на скотный двор, примыкающий к избе, где когда-то держали коров и лошадей, а теперь отец держит всего одну лошадь, с десяток кур и по нескольку штук уток и гусей, которые ходят внутри загородки и пасутся, где им вздумается, а утки-гуси чаще всего плавают в пруду, то увеличиваясь в числе, то уменьшаясь от нападения хорьков и ястребов. Пашка прошел в отдельный закуток, куда к ночи вернется живность, насыпал в корыто зерна, в другое налил воды, затем дал Ратмиру гречневой каши вперемешку с овсянкой, мясом и костями, и только после этого забрался на сеновал, расположенный на скотном же дворе, где одуряюще пахло свежим сеном, упал на расстеленный там овчинный тулуп и тут же уснул, точно провалился в бездну. Во сне он убегал от кого-то на непослушных ногах, с ужасом понимая, что не убежит, прятался среди каких-то развалин, а Светка его искала, и он слышал ее голос и плакал, потому что не мог показаться ей в таком ужасном виде.

Пашку разбудили голоса и злобный лай Ратмира.

– А может, он еще не пришел, – произнес за частоколом чей-то знакомый мальчишеский голос. – Может, он пошел в отряд.

Ему ответил уверенный голос Светки:

– Не мог он туда пойти! Не мог – и все!

– А если с отцом? Может, они вдвоем ушли куда-нибудь, – настаивал мальчишка. Затем нерешительно предложил: – А ты напиши ему записку.

И долгое-долгое молчание.

Пашка забеспокоился: он забыл закрыть калитку на замок, следовательно, они решат, что Пашка дома… Правда, Ратмир не пустит, а на столе отцова записка, а к ней Пашка приписал, что все сделал и спит на сеновале. Но как бы там ни было, а нужно что-то делать. Однако он не успел ничего придумать, как раздался громкий Светкин голос:

– Паша! Паш! Где ты? Ну отзовись! Я знаю, что ты здесь! Мне надо тебе что-то сказать. Очень важное! Ну Па-аша-а! – И Пашка различил в ее голосе слезы.

Радостно завизжал Ратмир. Ему приветливо ответила сибирская лайка по кличке Найда.

Вслед за этим послышался голос отца:

– Это кто же к нам пожаловал? Никак Света Чебакова?

– Да, дядя Коля. Мы к Паше, а он не откликается.

Голоса приблизились, затопало по ступенькам крыльца, скрипнула дверь – и все стихло. И долго держалась эта тишина. Потом послышались тяжелые шаги отца. Распахнулась дверь сеновала. Солнечный свет ворвался в него, разогнав по углам серый сумрак. Внизу заскулила Найда, заскребли ее когти, перебирая перекладины лестницы, ведущей на сеновал. А вот и она сама, радостно взвизгнув, кинулась к Пашке и принялась тыкаться мордой в его лицо, облизывая его своим горячим языком.

– Павел, слезай! – скомандовал снизу отец. – Нечего прятаться.

– А они ушли? – спросил Пашка. – Пусть уйдут, тогда слезу.

– Мог бы и встретить: к тебе гости приехали, а ты фордыбачишься.

Пашка хотел сказать, что не слезет, но понял, что говорить уже некому: возникшее было невнятное бормотание стало удаляться и тут же стихло, а Найда сорвалась с места и кинулась вниз, почувствовав, что хозяин уходит куда-то без нее.

Можно было бы воспользоваться предоставившейся ему возможностью и, незаметно покинув сеновал, сбежать в лес, переждать там какое-то время, пока Светка не уйдет, а потом вернуться, но Пашка знал, что Найда найдет его где угодно и, если отец ей прикажет, будет тащить его за штаны, но не отпустит, пока не приведет в дом, и он уткнулся в колени, обхватив их руками, замер, решив, что будет сидеть здесь до последнего, даже если отец сам залезет на сеновал.

Но никто не лез и никто не шел. Потом скрипнула входная дверь, заскрипел колодезный журавль, опять подала голос дверь, снова наступила тишина, долгая и вязкая, какая случается перед грозой. Гомонили ласточки, свившие гнезда под крышей сеновала, гоготали во дворе гуси, квохтали куры, зная, что если пришел хозяин, то их непременно покормят, не догадываясь, что в корыте их уже ждет еда, крякали утки.

Снова послышались тяжелые шаги отца и его голос:

– Слезай, Павел! Они уехали.

Пашка спустился вниз и предстал перед отцом, пытливо вглядываясь в его заросшее бородой и усами лицо, в серо-голубые глаза, обметанные густой сеткой морщин.

– Иди в избу, – сказал отец, ничуть не удивившись Пашкиному виду. – Сейчас затоплю баню, потом с тобой уху варить будем. Налимы в мережу попали. Знатные налимы, – пояснил он, закрывая дверь на сеновал.

День потихоньку истаивал в багровом закате. Высоко в небе неподвижно розовела причудливая рябь облаков. На проводах, по которым давно не пускали ток, потому что они почти по всей линии были оборваны и сданы на сборный пункт металлолома бедствующими от безденежья людьми, сидели ласточки, чистили перья и щебетали о чем-то своем, птичьем. Воробьи возились в пыли, пытаясь избавиться от блох. Найда и Ратмир лежали у ног Николая Афанасьевича и тоже время от времени принимались выщелкивать досаждающих им паразитов желтоватыми клыками. Сам Николай Афанасьевич сидел на верхней ступеньке крыльца, распаренный после бани, курил самокрутку, пуская дым в сторону, чтобы он не затронул обритого наголо сына, устроившегося ступенькой ниже. Оба молчали: говорить было не о чем. Обо всем, что Пашка знал и что пережил в этот день и во все предыдущие, он рассказал отцу. Тот выслушал его сбивчивый, перескакивающий с одного на другое рассказ, не перебивая и не задавая вопросов, глядя поверх верхушек деревьев на тусклое крыло заката. В голове его сплелись в тугой клубок навыки, полученные от прошлой размеренной жизни, которая неожиданно оборвалась, разорив не только знакомое ему до мельчайших деталей производство, но и собственную жизнь, навыки, так не вяжущиеся с тюремными порядками и той перевернутой с ног на голову действительностью, в которую он попал, выйдя на свободу. Все знакомое, родное и близкое стало чужим – даже жена и дети, выросшие без него почти за пять лет разлуки. И теперь, выслушав сына, он мучительно искал в этом клубке ниточку, которая могла указать ему правильное направление, способное разрешить все противоречия. Одно Николай Афанасьевич знал твердо: Пашкина жизнь в опасности, и он, его отец, обязан защитить сына от тех, кто на эту жизнь попытается посягнуть. Чего бы это ему ни стоило. Даже новой тюрьмы. Только на этот раз он не будет обивать ничьи пороги в поисках правды, потому что за этими порогами правды нет и не может быть. Зато у него есть карабин «сайга» с оптическим прицелом и полсотни патронов. Пусть только сунутся.

– Ладно, – произнес Николай Афанасьевич, решив для себя все, что надо было решить, исходя из сложившихся обстоятельств. Он докурил цигарку до пальцев, как привык делать это в заключении, и раздавил ее подошвой босоножки. – Утро вечера мудренее, сынок. А пока давай на боковую.

И он несмело потрепал Пашку по обритой его голове, почувствовав при этом такую щемящую боль, что едва сдержал рвущийся из горла стон.

Они молча прошли в избу. Найда поднялась на крыльцо и легла перед дверью, положив голову на вытянутые лапы, Ратмир залез в свою будку.