Текст книги "Изюм из булки. Том 2"

Автор книги: Виктор Шендерович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Азохн вей.

Гамбит Шварца

В сорок третьем году Евгений Шварц написал пьесу «Дракон» – и понес ее в Главлит. Сразу в несколько кабинетов!

И в Главлите «Дракона» – пропустили.

Как так?

А так. Еще бы они не пропустили!

Логику этого удивительного свободомыслия объясняет анекдот послевоенных лет. В ресторан входит фронтовой капитан, весь в орденах, садится, заказывает одно, другое… Ничего нет! Голодуха.

– Эх, – говорит капитан, – до чего страну довел, черт усатый!

Ну, ему сразу руки за спину – и к чекистам. И, по законам анекдота, приводят чекисты того капитана к Сталину. И Сталин спрашивает:

– Кого вы имели в виду, товарищ капитан, когда говорили «черт усатый»?

– Гитлера, товарищ Верховный Главнокомандующий!

– Хорошо, – говорит Сталин. – А вы кого имели в виду, товарищи чекисты, когда арестовывали товарища капитана?

Во-во.

Несчастные цензоры Главлита, холодея в своих кабинетах и озираясь на соседние, читали посреди войны переложение немецкой легенды о Драконе… Антифашистский текст? Безусловно.

Только ли антифашистский? Интересный вопрос…

Но запрет пьесы означал бы явку с повинной, и в ушах у цензоров звучал негромкий голос с кавказским акцентом:

– А вы кого имели в виду?..

И Шварц победил.

Малый театр и большая нужда

Малый театр, Челябинск, зима 1942 года…

Жили в эвакуации по квартирам, но народных артистов в знак уважения поселили в гостинице – вместе с московским начальством.

Воды не было. Ее носили со двора, и легендарный Остужев дефилировал по коридорам с полным ведром, декламируя своим бесподобным голосом:

– Раз студеною порой шла девица за водой…

Для прочих надобностей, на времена коммунального обезвоживания, во дворе имелся деревянный домик. Но начальству законы не писаны, и некий депутат нашел альтернативу хождению на мороз: просто наложил кучу на полу гостиничного туалета.

И был застукан.

Вскоре гостиницу наполнил глубокий голос народного артиста СССР Александра Остужева.

– Да-а… Войну мы проиграли!

Обитатели гостиницы повысовывались из дверей.

– Войну мы проигра-али! – драматически повторил народный артист СССР.

Это тянуло на лагерь. Невольные слушатели остужевского монолога не знали, как поступить по такому случаю – то ли оглохнуть, то ли самим бежать в органы.

Дав соседям время на смятение, артист закончил свою мысль:

– Если народный депутат насрал на пол – войну мы проигра-али…

Дело вкуса

Однажды, во время той челябинской эвакуации, артистов Малого пригласили в гости в один добросердечный дом: хозяйка, широкая душа, наготовила настоящих котлет – по штуке на человека! В Челябинске зимой 42-го это было немыслимое пиршество…

Раскладывать их, по одной штуке, по тридцати тарелкам хозяйка постеснялась – это выглядело бы действительно жалковато… Положила пахучей прекрасной горой на одно большое блюдо – в надежде, что голодные, но интеллигентные московские гости вычислят норму сами.

Среди московских гостей нашелся, однако, человек не столько интеллигентный, сколько незакомплексованный: подойдя к столу, он в глубокой задумчивости начал поедать котлеты, одну за другой.

На третьей или четвертой хозяйка, не выдержав, тактично заметила музыканту: он тут не один, и все присутствующие любят котлеты…

– Да-да, – мягко согласился гость. – Но никто не любит их так, как я…

Красное и черное

В начале тридцатых тихий еврей, носитель амбивалентной фамилии типа Розенфельд, записался, от греха подальше, немцем.

Но еврейский вопрос, вместе с мочой, ударил в голову как раз немцам, – и в сорок первом советская власть выслала Розенфельда к чертовой матери в Казахстан.

Розенфельд сделал правильные выводы – и после войны всех обхитрил и переписался евреем.

Как раз успел к борьбе с космополитизмом.

Советская власть снова вытерла о Розенфельда свои большие ноги…

И поделом: не надо играть в рулетку с владельцем казино!

Сходство

На открытие памятника Долгорукому в год восьмисотлетия Москвы согнали, разумеется, всякой твари по паре: рабочие, служащие, военные, народная интеллигенция… Оркестр, начальство. Все стоят, ждут.

Произведение искусства, слава богу, еще под покрывалом.

Покрывало сняли, и типовое чудило на лошади предстало, наконец, глазам общественности. После недоуменной паузы в тишине раздался негромкий голос композитора Сигизмунда Каца:

– Похож.

Амператор

Летом пятьдесят третьего года молодой художник Жутовский и двое его друзей поехали на велосипедах через южный Урал…

Однажды посреди прозрачной березовой тайги они встретили местного старичка, – тот гнал деготь, подкладывая куски старой коры под огромный чугунный чан.

Узнав, что перед ним москвичи, словоохотливый старик попросил о политинформации. Про смерть Сталина он был в курсе и хотел знать дальнейшие подробности:

– А хто таперича у нас амператор?

– Отец, – ответили ему путешественники, – императора уже нет, у нас теперь триумвират.

– Это как? – не понял старик.

– А трое главные!

– Прям трое? – не поверил старик.

– Ага.

– А хто?

Образованные москвичи перечислили партийных богатырей. Старик помолчал, а потом спросил снова:

– А амператор-то из них хто?

– Да втроем они, дед! Втроем!

– Но главный из них – хто? – не унимался старик.

– Хрущев, – подумав, сообразили москвичи.

– Во-от, другое дело, – успокоился старик. – Трое-трое, а амператор – один!

Рассказывая сегодня эту байку, Борис Иосифович Жутовский не преминет напомнить вам, что живет, считая промежуточных, при одиннадцатом амператоре …

Через запятую

Отчим художника Бориса Жутовского вел дневник.

Много лет подряд, каждый день – хотя бы несколько строк: погода, быт, родня, соседи… Поучительное чтение! Особенно когда в жизнь частного человека бесшумно впадает история.

Запись от 6 марта 1953 года стоит в этом смысле целой книги.

«Погода дрянь. Сломал левый клык. Васька окунул лапки в кипяток. Сдох персюк проклятый. Марь Иванна ночевала».

Ровным голосом, через запятую…

Минай в сундуке

А Зиновий Гердт узнал о смерти Сталина от своего друга Мартына Хазизова. Мартын, тоже в прошлом фронтовик, работал в оркестре образцовского театра и был человеком, как сказали бы сегодня, продвинутым: слушал по ночам «Голос Америки»…

Добрым мартовским утром, за день до Левитана, он приватно известил товарищей по работе:

– Минай залабал в сундук!

Минаем они, конспираторы, называли Кобу, а Политбюро у них было – «минайчатник»…

Сколько в тебе росту?

Дело было в конце пятидесятых.

Зиновий Гердт и Мартын Хазизов (тот самый, который сообщил про смерть Миная) гуляли по Стокгольму – в сопровождении, разумеется, сопровождающего , молодого лейтенанта госбезопасности.

– Зямчик, – сказал вдруг неуемный маленький Мартын, остановившись, – я ничего не понимаю! Смотри: над дворцом флаг, значит, король дома. А мы же им враги! И гуляем по дворцу, и никто нас не останавливает, не проверяет документов… Зямчик, ты что-нибудь понимаешь?

«Зямчик» все уже понимал вполне (как, разумеется, и сам Мартын) – именно поэтому счел за благо помолчать. Но сопровождающий промолчать не смог.

– Видимость демократии! – заявил он.

Тут маленький Мартын повернулся к лейтенанту и спросил:

– Дима, сколько в тебе росту?

– Метр восемьдесят семь, – с достоинством ответил Дима.

И Мартын сказал:

– Вот весь – иди на хуй!

…Когда в доме Гердтов имели в виду кого-нибудь послать, то вместо мата задавали этот невинный вопрос:

– Сколько в тебе росту?

И человек понимал, что он уже идет – весь …

Поговорили

В пятьдесят каком-то году в Калькутту приехала английская королева.

Разумеется, прием на самом что ни на есть уровне, послы, атташе… А от СССР в Калькутте случился в ту пору какой-то партийный чувачок из торгпредства, звезд не хватавший даже с невысокого советского неба.

И вот – во всех смыслах слова – представление: английская королева идет вдоль ряда послов и с каждым хоть пару слов да скажет.

Дошли до чувачка.

А он к тому времени от ужаса забыл даже то, что учил, и, увидев перед собой Ее Величество, просто спросил:

– Do you speak English?

Королева ответила:

– А little bit…

«Немного…»

Очное обучение

Студентка консерватории, комсомолка и активистка, пробегая по лестнице мимо профессора Гольденвейзера, бойко прощебетала:

– Александр Борисович, почему вы не ходите в наш кружок марксизма-ленинизма?

– Милочка, – мягко ответил Гольденвейзер, – зачем же мне туда ходить? Я скоро с ними лично увижусь…

Неудачный фенотип

Советский профессор Игорь Квитной получил приглашение из Цюриха (почитать лекции в тамошнем университете) и пришел в международный отдел проситься наружу…

Матушка советская власть, разумеется, указала ему на законное место у параши… Но дело было в Институте радиологии в Обнинске, а там умели формулировать интеллигентно.

– Игорь Моисеевич, – сказала ему руководящая дама, – вы же взрослый человек и должны сами понимать, что с вашим фенотипом за границу не ездят!

Поворот темы

В самой гнойной середине семидесятых в Москонцерте проходило собрание, посвященное осуждению еврейской эмиграции. Как раз из Москонцерта в ту пору начали валить косяками, и начальство, озверев, назначило оставшимся сеанс публичного очищения.

Очищались громко и страстно.

– Это вообще не люди! Это крысы, которые бегут с нашего корабля! – трубил какой-то несчастный…

Когда все оттрубили, слово попросил тихий чтец Эммануил Каминка.

– Ну да, – мягко вступил он, – эти евреи, которые уехали, это вообще не люди… даже не будем о них больше говорить! Но скажите, – осторожно уточнил Каминка, – а тех евреев, которые останутся – их как-нибудь поощрят?

Уточнение

В те же годы и по тому же поводу партийное начальство мучало великого Мравинского: от вас бегут музыканты!

– Это не от меня бегут, – холодно ответил Мравинский, – это от вас!

Промашка

Дирижер Кирилл Кондрашин выбрал свободу. Уехал из СССР. Умер в эмиграции и был похоронен в Амстердаме, на скромном кладбище Вестерфельд…

– Вот! – нравоучительно заметил после его смерти некто из числа оставшихся. – Зря он уехал! Лежал бы как человек на Новодевичьем…

Сильный довод

Жена Зиновия Гердта, Татьяна Александровна, сидела на даче в Пахре и составляла печальный список друзей, уехавших в эмиграцию…

За этим занятием ее застал живший по соседству драматург Эрдман.

– Таня! – нравоучительно произнес он. – Никогда не составляйте никаких списков! Знаете, однажды я решил составить список людей, которые придут на мои похороны…

Николай Робертович взял паузу.

– Потом подумал и рядышком составил другой: кто придет на мои похороны в дождливую погоду…

Эрдман взял еще одну большую правильную паузу и закончил:

– И потом ничего не смог доказать следователю!

Фашизмик

Дело было в конце тридцатых. Дед вернулся с работы. Бабушка сидела с шитьем.

– Эйдлинька, – негромко сказал дед, – а ведь у нас фашизмик…

Бабушка кинула в него ножницами, но не попала. Она сама уже все понимала, но держала в себе, – этим, наверное, и была вызвана вспышка ярости.

Бабушка была правоверной коммунисткой. Мой отец был назван в честь Луначарского, старшая тетка – в честь Крупской, младшая – в честь Розы Люксембург.

Вот вам теперь смешно, а было – обычное дело…

Квартирный вопрос

«Еб твою мать, – сказал князь и грязно выругался…» – говорилось в старом анекдоте.

Обратный порядок действий зафиксирован в архивах ЦК КПСС.

В 1948 году некий чиновник Моссовета возопил в партийные небеса жалобу на министра вооружений Устинова. Будущий министр обороны занимал в Москве несколько престижных квартир, и Моссовет тщетно пытался призвать его к нормам партийной скромности. Военно-промышленный цюрюпа падать в голодный обморок явно не собирался.

Дальнейший ход партийно-советского диалога в документе описан так: «После грубых уличных оскорблений министр Устинов послал меня к ебаной матери, назвал говном и бросил трубку».

Партийная зоология

Верный сталинец, завотделом науки ЦК КПСС Сергей Трапезников сформулировал однажды аж в письменном виде: «Волчья стая ревизионистов свила осиное гнездо».

У Козьмы Пруткова про это сказано: иногда усердие превозмогает рассудок.

Так и живем

Говорят, один из ленинградских партийных бонз – то ли Романов, то ли Козлов – на вопрос кого-то из иностранцев о смертности в СССР отрезал:

– У нас смертности нет!

Круг

В Воронежском драмтеатре шла Всесоюзная комсомольская конференция или что-то в этом роде. На сцене стоял президиум, на авансцене – трибуна, в трибуне торчал гладкий чувак и рассказывал кочумающим в зале про нравственные искания молодежи семидесятых.

Все как обычно, то есть.

А в президиуме сидел некий областной начальник. Театральный свет бил начальнику в глаза, и он попросил помощника убавить накал. «Световика» на месте не оказалось. Инициативный помощник решил справиться самостоятельно, и повернул не тот рычаг, и включил поворотный круг…

И на глазах у молодежи семидесятых президиум дрогнул и поехал прочь, а на его место под свет софитов торжественно въехал стол, который был приватно накрыт за задником для членов президиума – с сервировкой, прямо сказать, не характерной советского для Воронежа: водочка, балычок, сервелат…

У стола, со стопкой в руке, балыком на вилке и открытым в изумлении ртом, стоял и медленно ехал вместе с натюрмортом большой партийный босс.

Для полноты впечатления следует понимать, что чувак в трибуне все это время продолжал рассказывать о нравственных исканиях молодежи семидесятых…

Спонсор Никсон

А вот история другого комсомольского форума тех же времен.

В трибуне стоял посланец дальневосточного комсомола и вещал, глядя в бумажку. Наконец, уже весь в пене от собственного темперамента, он вышел на кульминацию:

– И мы, комсомольцы семидесятых, говорим президенту Никсону: давайте деньги!

В зале удивились. Оратор и сам удивился – и внимательно рассмотрел шпаргалку. И повторил, озадаченный:

– И мы, комсомольцы семидесятых, говорим президенту Никсону: давайте деньги.

В зале зашумели. В президиуме забеспокоились. Оратор бараном глядел в завизированный текст. Потом всмотрелся в синтаксис. Потом перевернул страницу.

И закончил фразу:

– …Давайте деньги, которые мы тратим на гонку вооружений, потратим на строительство моста через Берингов пролив!

Вежливый Ильич

В Ташкенте, при большом скоплении узбекской партийной элиты и личном присутствии товарища Рашидова, шло культур-мультурное действо в честь открытия республиканского съезда партии.

Мимо зала, застыв на поворотном круге, проплывал главный народный артист Узбекистана, загримированный под Ленина, – в привычной позе, с вечно протянутой рукой…

Проплывая мимо Рашидова, «Ленин» не выдержал и поклонился в пояс:

– Здравствуйте, Шараф Рашидович!

«Что-то с памятью моей стало…»

К шестидесятилетию т. наз. «Великого Октября» историки решили собрать бесценные воспоминания участников штурма Зимнего (многие были еще живы).

Участники штурма рассказали много интересного.

Как с винтовками наперевес они бежали в арку, как с криком «ура» карабкались на ворота с орлами, как преодолевали пулеметный огонь на лестнице Зимнего, как рукоплескали потом Ильичу, шедшему сквозь овации на съезде Советов…

Историки чесали репы. Ни на какие ворота с орлами в семнадцатом никто не карабкался, и пулеметного огня на лестнице не было, и сквозь овации на трибуну шел – артист Борис Щукин. Ветераны, не сговариваясь, пересказывали фильм «Ленин в Октябре»!

Но в сущности, никто из них не врал. Просто после сорокового просмотра гениальной агитки помнили они уже – именно это.

Не графья!

Дело было в Туле, в начале семидесятых. Шло собрание областного партактива или что-то в этом роде, глубоко советское… После описания расцвета, достигнутого областью в промышленности и сельском хозяйстве, докладчик типовым образом дошел до культуры.

– В настоящее время, – радостно доложил он собравшимся, – в нашей писательской организации состоит восемь человек… А до революции на всю Тульскую область был только один писатель!

Безнадежная ситуация

Секцией сатиры и юмора в Москонцерте заведовал некто Бахурин, человек высоких художественных требований. На худсовете он закуривал сигарету в мундштуке и веско произносил:

– Жаль, что в программе нет афопеоза …

Был он человеком, как говорится, глубоко пьющим, и до одиннадцати приходить к нему с бумагами было бессмысленно. Осведомленный об этом Геннадий Хазанов в разгар лета явился в Москонцерт за какими-то документами ближе к обеденному часу.

Бахурина в кабинете не было, и артист пошел на поиски.

Начальство стояло на лестничной клетке, курило и разговаривало само с собой. Одинокий голос человека гулко разносился по лестничному пролету:

– Партком в отпуске… Местком в отпуске… Сопьёсся на хуй!

«Морковный кофе»

Коротко помянутый еще Маяковским (см. заголовок), комсомольский поэт Безыменский, обличитель Булгакова, Пастернака и американского империализма, полвека бесстрашно проколебался вместе с линией партии – и дожил до пенсионных лет, не утратив задора.

В конце шестидесятых он, автор «Комсомольского марша», почетный член ЦК ВЛКСМ, принес в редакцию «Литературной газеты» стихотворный фельетон, посвященный борьбе с бюрократизмом. Но что-то, видать, перещелкнуло в немолодой голове, и в портрете главного отрицательного персонажа появились густые брови.

Сам Безыменский ничего не понимал, пока, после выхода фельетона, ему не стали звонить и восхищаться его отвагой. А вот чего-чего, но отваги в Безыменском не было отродясь… И семидесятилетний фельетонист в ужасе побежал в «Литературную газету».

Он ходил по кабинетам и каялся за брови – ничего не имел в виду, не те брови, совсем другие брови! В кабинетах качали головами…

И уже в некотором отчаянии, он спросил молодого редактора Владимира Владина:

– Что же теперь будет?

– Да-а… – вздохнул безжалостный Владин. – За такое могут и из комсомола попереть.

Про Безыменского

…в те годы ходила эпиграмма:

Волосы дыбом, зубы торчком,

Старый мудак с комсомольским значком.

Легенда, однако, утверждает, что это была – автоэпиграмма, написанная почти напоследок… Если это так, строки окрашиваются совсем другим светом, не правда ли?

В дороге

Рассказывают: Эмиль Гилельс, чтобы не подписывать позорных писем против Сахарова, несколько ночей подряд провел в поезде «Красная Стрела».

Мобильных телефонов еще не было в природе: профессору звонили домой, а профессора нет! Уехал в Ленинград… Начинали искать в Ленинграде, а он уже тихой сапой ехал на Московский вокзал…

Так и ездил туда-сюда мимо Бологого, пока не стихло.

Прецедент

Увернуться, однако, удавалось не всем…

Сахарова исключали из Академии Наук. Позориться никому не хотелось, но – надо… Под страхом кадровых репрессий собрали кворум, прислали куратора из ЦК, и процесс пошел, хотя довольно вяло…

Ну очень не хотелось позориться!

И вот какой-то членкор, косясь на закаменевшего лицом куратора, робко заметил, что, мол, оно конечно… и Сахаров поступил с советским народом нехорошо… но вот незадача: академик – звание пожизненное, и еще не бывало, чтобы академиков исключали… нет прецедента…

На этих словах оживился нобелевский лауреат академик Капица.

– Как нет? – звонко возразил он. – Есть прецедент!

И куратор из ЦК КПСС облегченно вздохнул. А Капица закончил:

– В тридцать третьем году из прусской Академии наук исключили Альберта Эйнштейна!

Наступила страшная тишина – и Сахаров остался советским академиком.

Еще один неубиенный довод

…в защиту Андрея Дмитриевича прозвучал в те дни из уст «атомного» академика Александрова.

Какой-то партийный начальник в академических кулуарах заметил про Сахарова:

– Как он может быть членом Академии? Он же давно не работает!

Александров ответил:

– Знаете, у меня есть член, он тоже давно не работает. Но я держу его при себе за былые заслуги!

Уложился

Осуждению Сахарова надлежало быть всенародным, и вместо утренней репетиции во МХАТе назначили открытое партсобрание.

Парторг Ангелина Степанова, стоя в трибуне, маралась о решения партии и правительства – коллектив кочумал, пережидая неизбежное. Кто посовестливее, отводил глаза; кто поподлее, подыгрывал лицом…

А группа мхатовских «стариков», расположившись в задних рядах, жила своей жизнью, включавшей в себя утреннюю фляжку коньяка. Оттуда доносился оживленный гур-гур, очень обидный для парторга, – потому что мараться приятно со всеми заодно, а делать это в одиночку обидно.

И Степанова не выдержала.

– Товарищи! – прервала она собственные ритуальные проклятия в адрес академика. – Что вы там отсиживаетесь сзади? Михаил Михайлович, – ядовито обратилась она персонально к Яншину. – Может быть, вы хотите выступить, что-нибудь сказать?

Яншин вздохнул и сказал:

– Хочу.

Встал и пошел к трибунке.

– Минута времени вам! – почуяв недоброе, предупредила Ангелина Степанова.

– Хорошо, – согласился Яншин.

Он вышел, взял поистине мхатовскую паузу, печально оглядел собрание, остановил взгляд на парторге и сказал:

– А ты, Ангелина, как была блядь, так и осталась.

И поглядев на часы, сообщил:

– Еще сорок секунд осталось.

Долг платежом красен

Вторая студия МХАТ входила в жизнь булгаковскими «Днями Турбиных», – но не все коту масленица! С начала сороковых они, уже корифеи, играли погодинские «Кремлевские куранты» – сусальную историю из жизни доброго дедушки Ильича. Играли десятилетия напролет и понимали, что эта партийная епитимья – пожизненно…

И стали спасаться от тоски тихими актерскими радостями.

Например, игрой в «гопки».

Правила у этой старой игры простые: кто-то, прямо на сцене, говорит партнеру слово «гопки», и тот, кому это «гопки» адресовано, должен сей же час, не выходя из образа, подпрыгнуть на месте.

И вот однажды они сговорились и насмерть замучали «гопками» Алексея Грибова. И все было бы ничего, но Грибов как раз играл Ленина.

Вождь мирового пролетариата, на глазах у ошеломленного зала, пропрыгал, как блоха, весь спектакль.

Кто-то, разумеется, стукнул.

Стариков вызвали на разнос к Фурцевой, и она быстро вышла на верхнее «ля». Мол, ладно бы молодежь, забывшая стыд и утерявшая веру в идеалы, но вы, гордость советского театра, народные артисты, лауреаты государственных премий…

И тут Грибов сказал «гопки».

И все подпрыгнули.

И пошли вон под крик Фурцевой.

Близость к первоисточнику

Однажды, в самый разгар застоя, Иннокентию Смоктуновскому предложили написать статью про Малый театр, где он в ту пору играл царя Федора, – статью, ни больше ни меньше, для «Правды»!

Ну Смоктуновский, чистая душа, и написал, что думал. А думал он про Малый театр такое, что вместо публикации в «Правде» его попросили зайти в ЦК КПСС, к Зимянину…

По собственным рассказам Иннокентия Михайловича, когда он вошел в кабинет и навстречу ему поднялся какой-то хмурый квадратный человек, артист сильно струхнул. Но это был еще не Зимянин, а только его секретарь. И кабинет был еще не кабинет, а только предбанник.

Зимянин же оказался маловатого роста человеком – совсем малого, и Смоктуновскому стало от этого совсем страшно.

– Что же это вы такое написали? – брезгливо поинтересовался большой партиец. – Мы вас приютили в Москве, дали квартиру, а вы такое пишете!..

Он был настроен покуражиться над сыном Мельпомены, но тут на Смоктуновского накатило вдохновение.

– Пишу! – вдруг заявил он. – Ведь как учил Ленин?

– Как? – насторожился Зимянин.

Тут бывший Гамлет распрямился во весь рост и выдал огромную цитату из лысого. К теме разговора цитата не имела никакого отношения, но сам факт досконального знания совершенно выбил Зимянина из колеи.

– Это из какой статьи? – спросил он, когда первый шок прошел.

Смоктуновский назвал статью!

Зимянин не поленился: пошел к шкафу с первоисточниками, нашел, проверил – и, уже совершенно сраженный, снова повернулся к артисту:

– Ты что же это, наизусть знаешь?

– А вы разве не знаете? – удивился Иннокентий Михайлович, и в голосе его дрогнули драматические нотки. Мол, неужели это возможно: заведовать идеологией и не знать наизусть Владимира Ильича?

Агентура донесла, что вскоре после этого случая Зимянин собрал в своем кабинете всю подчиненную ему партийную шушеру и устроил разнос: всех по очереди поднимал и спрашивал ту цитату. Никто не знал!

– А этот шут из Малого театра – знает! – кричал Зимянин.

…Смоктуновский вообще-то с трудом отличал Маркса от Энгельса – просто как раз в ту пору озвучивал на студии документальных фильмов нечто про Ильича, и в тексте был фрагмент злосчастной статьи.

Профессиональная память – полезная вещь!

В порядке очереди

Однажды Смоктуновскому позвонили с «Мосфильма»:

– Иннокентий Михайлович, вы уже прочитали наш сценарий?

– Да бог с вами, голубчик, – ответил Смоктуновский, – я еще Пушкина не всего прочел!

Не в курсе

Андрей Миронов благоговел перед Смоктуновским – и, шапочно знакомый с ним по фильму «Берегись автомобиля», искал более близкой дружбы. Однажды, уже в пору своей всенародной славы, Миронову удалось зазвать Иннокентия Михайловича на обед, в гости…

Смоктуновский был человеком надмирным и держался особняком, но обаяние Андрея Александровича сработало безотказно, и вскоре они уже сидели, размякая в общих воспоминаниях… Молодой Рязанов, молодой Ефремов, славные шестидесятые годы… Ах, хорошие были времена!

– Скажите, – вдруг заинтересовался Смоктуновский, – а как сложилась ваша творческая судьба?

Провокатор Клаус

Роман Лейбов, ученик Лотмана, рассказывает эту байку так.

Актер Лев Дуров должен был ехать в Германию, чтобы Штирлиц убил его из пистолета. И вот он пришел в отделение партии за разрешением на выезд, а там, в комиссии, сидят ветераны восстания Болотникова и первой Пунической. И строго так говорят актеру:

– Опишите нам флаг СССР, молодой человек.

Актер Дуров им отвечает:

– Флаг СССР – это черное полотнище с изображением белых черепа и скрещенных костей, он называется «Веселый Роджер»…

И пришлось Штирлицу убивать актера Дурова на советской земле!

Другого не дано

Уже очень немолодого Вячеслава Тихонова с сердечным приступом привезли «по скорой» с дачи в ближайшую больницу. Это был военный госпиталь.

Медсестра заполняла опросный лист: фамилия, имя… Дошла до графы «воинское звание». Спросила.

Тихонов, вздохнув, ответил:

– Штандартенфюрер СС.

Правильная номинация

Сильной стороной матушки Советской власти было плановое хозяйство. В победители Московского кинофестиваля 1963 года был заранее назначен фильм «Знакомьтесь, Балуев» – мощное советское кино о строителях газопроводной трассы!

И все было хорошо, пока в конкурсной программе ни с того ни с сего не появился Федерико Феллини со своим «Восемь с половиной».

Это было с его стороны довольно бестактно по отношению к коллегам-газопроводчикам. Но «газопроводчики» (во главе с автором сценария, «литературным генералом» Вадимом Кожевниковым) оказались не робкого десятка и продолжали настаивать на своем: решено, что Балуев, значит, Балуев, и никаких мастрояней!

Чтобы добиться Гран-при для Феллини, глава жюри Григорий Чухрай день за днем ложился костьми в ЦК КПСС, грозя тамошним кретинам международным скандалом. И скандал таки состоялся: Жан Марэ и Стэнли Крамер, познакомившись с Балуевым поближе, едва не сбежали с фестиваля…

Когда дым рассеялся и Феллини, к чести Григория Чухрая, был увенчан главным призом, какой-то остроумец подвел итог этой фестивальной драмы…

И по Москве пролетела изящная шутка: «Восемь с половиной» победили в номинации «Лучший фильм», а фильм «Знакомьтесь, Балуев» – в номинации «Лучший фильм о Балуеве»!

Дальний расчет

Поэт Расул Гамзатов пожаловался в ЦК КПСС, что ему не дают квартиру в Москве. С учетом всесоюзного статуса аварского акына, это было совершенно немыслимо, и из ЦК позвонили в Моссовет, чтобы спросить по всей строгости.

– Как не даем? – изумились в Моссовете. – Он их не берет!

Оказалось: акын успел отказаться от роскошной квартиры на улице Алексея Толстого и не брал такую же на улице Горького!

– Почему? – спросил его ошеломленный цэковский референт.

Гамзатов ответил застенчиво:

– Эти улицы в мою честь потом не переименуют…

Последний мальчик

Дело было во Львове в конце семидесятых. Маргарита Алигер, прибывшая на Западную Украину по линии Союза писателей, покупала сервиз в комиссионном магазине.

Попросила завернуть.

Немолодая продавщица сообщила, что сервиз, безусловно, завернет – если Алигер сходит в хозяйственный магазин и купит оберточную бумагу с веревкой.

Алигер намека не поняла и пошла за веревкой и бумагой. Вернулась в комиссионный. Продавщица кое-как завернула фарфор и молча двинула его по прилавку в сторону покупательницы.

Уровень сервиса был очевидно занижен даже по сравнению с советским, но Алигер и тут намека не поняла и, будучи целиком погружена в хозяйственные нужды, спросила, нет ли в магазине какого-нибудь мальчика , чтобы донести покупку до гостиницы.

Тут, наконец, продавщицу прорвало.

– Последний мальчик, – ответила она крупной советской поэтессе, – уволился в тридцать девятом году, когда вы нас освободили!

Лучше – не надо!

Рассказывают, что во время визита Хрущева в США американцы, не без подковырки, подарили отцу «кузькиной матери» первую электробритву: вот, мол, что мы умеем…

Никита Сергеевич намек понял и по возвращении привез этот вызывающий подарок на Харьковский механический завод:

– Такую – сможете сделать?

Идея перегнать Америку хотя бы на отдельно взятом электробритвенном участке мгновенно овладела массами. Изделие разобрали до винтика, рассмотрели…

– Никита Сергеевич, – заверили харьковчане, – да мы лучше сделаем!

– Не надо лучше! – строго оборвал самодеятельность глава государства. – Такую!

Отбитый аппетит

Южноафриканский коммунист, узник апартеида, двадцать лет провел в тюремном заключении на острове Роббен. Отсидев срок, он переехал в СССР, где братская компартия пристроила его на работу в Гостелерадио, в иновещание.

Он писал пропагандисткие тексты, призванные ускорить падение апартеида и наступление счастливой жизни – вроде той, которая уже имеется в СССР.

А в СССР как раз наступила фаза зрелого социализма, несовместимого с сельским хозяйством. В дни выдачи продуктовых заказов несколько этажей здания Гостелерадио на Пятницкой находились в сильнейшем возбуждении.

Когда пронесся слух, что в здание привезли и вот-вот «выбросят» в буфете бразильские баночные сосиски, все Гостелерадио, отложив идеологически заточенные тексты на языках народов мира, всем личным составом рвануло на продуктовый этаж.

И лишь немолодой южноафриканский коммунист не только не возбудился вместе с коллегами по иновещанию, а даже заметно скис. Добросердечные коллеги подумали, что товарищ не расслышал или недопонял: сосиски! бразильские, баночные!

Лицо бывшего узника апартеида скривила гримаса нескрываемого отвращения.

– Простите, товарищи! – сказал он. – Я не могу. Меня кормили в тюрьме этими сосисками двадцать лет, каждый день…