Текст книги "Падай, ты убит!"

Автор книги: Виктор Пронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Не боись, Вовушка, – сказал Ошеверов. – Авось. Ты веришь в авось?

– Кто ж в него не верит...

– Тогда держи. – И Ошеверов, взяв из ближайшего ящика две заиндевелые, с красноватыми прожилками плитки, сунул их Вовушке в руки. А сам принялся не торопясь запирать двери контейнера. Закинул щеколду, натянул проволочку, подсунул ее под свинцовый бочоночек пломбы, закрепил. И только тогда увидел приплясывающего Вовушку – руки его, сжимавшие мерзлые плитки, покраснели, ладошки стали похожи на морских окуней. – А чего ты стоишь? – тараща глаза, прошептал Ошеверов. – Беги в дом, пока не поймали!

Вовушка не заставил себя упрашивать и, вскидывая коленками, бросился к дому, но не рассчитал, ткнулся в калитку всем телом, выронил ледяную плитку, кое-как ухватил ее, поднял, сунул под мышку и, страдая от холода, чувствуя, что бок его стынет и покрывается изморозью, протиснулся в щель, напоролся на куст боярышника, жалобно вскрикнул и боком, боком, приседая, приплясывая и постанывая, метнулся по дорожке к террасе.

А Ошеверов забрался в кабину так, что наружу торчал лишь его внушительный зад, обтянутый трусами из прекрасного черного сатина, поднял сиденье, повозился там, поминая кого-то недобрым словом, и из пружин, железок, тряпок извлек пластмассовую канистру литров на десять, а то и на все двенадцать. Вместе с канистрой тяжело спрыгнул на дорогу, подняв фонтанчики пыли босыми ногами, захлопнул дверцу и, затаенно улыбаясь, поволок гостинец к калитке.

Да, это было сухое грузинское вино. И все мы, герои, читатели, редакторы, рецензенты, издатели, обязаны отдать должное Илье Ошеверову за его выдержку и долготерпение, поскольку довезти за две тысячи километров канистру виноградного вина способен далеко не каждый. Всю дорогу, ощущая задом приятную тяжесть под сиденьем, он улыбался, предвкушая вот эту самую минуту, когда он будет тащить канистру, сопя и хмурясь – дескать, могли бы и помочь. А все, онемев, уставятся на него ошарашенно, потом начнут всплескивать ладошками, наперебой что-то говорить друг другу, и смысл сказанного будет примерно в том духе, что вот, мол, не знали мы до сих пор Илью Ошеверова, не ценили по-настоящему, посмеивались над ним, над его женой, над ее странным приятелем в майорском звании, а он-то, Ошеверов, вона, оказывается, какой! Канистру вина приволок! И откуда – из Грузии.

А ну-ка, пооглянемся, а ну-ка, поприкинем – сколько у вас друзей-приятелей, способных на такое самоотречение?

Много насчитали?

Вот то-то, ребята, и оно!

В этом месте Автор почувствовал острую необходимость прервать плавное повествование и немедленно, всеми доступными ему средствами осудить зловредный поступок Ошеверова.

Мало того, что он похитил государственного окуня в весьма крупных размерах – теперь мы знаем, почему в Москве так трудно с мороженой рыбой, – Ошеверов нарушил и Указ о борьбе с пьянством. Ведь подумать только – за тысячи километров он вез этот отвратительный напиток, это зелье, растворяющее человеческую личность и препятствующее нашему движению. Да, можно выпить с друзьями по стакану сухого вина, но при этом до?лжно твердо знать, что совершается нечто безнравственное, что самым пагубным образом отразится и на нашем здоровье, и на умственных способностях наших детей, и на вышеупомянутом движении.

Автор заложил в машинку новую страницу, сжал зубы и даже поворочал желваками, пытаясь вызвать в себе праведный гнев против Ошеверова. Гнев возникал, но недостаточный. Тогда он, обхватив голову руками и вперившись взглядом в стенку перед собой, принялся вспоминать разные случаи из своей жизни, которые помогли бы ему впасть в неистовство.

Вспомнилось, как в камере хранения аэропорта Внуково у него похитили фотоаппарат «Киев», с которым Автор прошел Сахалин и Курилы, Крым и Иссык-Куль... Очень было жаль. Проклял воров, пожелал им подавиться всем, что они купят на вырученные деньги, смерти ворам пожелал – так был зол и свиреп. Пропажа обнаружилась, когда самолет с Автором на борту уже был в воздухе, и только это обстоятельство спасло жизнь тому хилому, пьяному созданию с небритыми щеками и нахальным взглядом, который принимал вещи в камере хранения и спер, спер фотоаппарат, воспользовавшись доверчивостью Автора, его любовью к людям. Этот тип не знал, что доверчивость и любовь могут толкнуть Автора на самое страшное, и толкали... Везучим гад оказался.

Потом Автор с гневом вспомнил молодую цыганку на автовокзале в городе Никополе, которая нагло обманула его на целый рубль – пообещала сказать, как его зовут, и не сказала. Взяла рубль и ушла. Ушла, злодейка, подметая пыль и окурки длинным подолом. Обернулась, засмеялась весело, дескать, дурак ты и больше никто, и нет тебе другого имени. И забыла об Авторе. Вызывая в себе колдовские силы и с их помощью переносясь в тот год и в тот город, на замызганную базарную площадь у автовокзала, Автор видит странного субъекта в коротком плаще, в выгоревшей застиранной беретке и с фотоаппаратом на боку... Это он, Автор, устремивший на гадалку восторженно-затравленный взгляд. Нет, ничего у них быть не могло. Исключено. Но до сих пор, ребята, до сих пор стоит перед глазами цыганка вполоборота и весело смеется прямо Автору в лицо. А в глазах у нее и молодость, и бесконтрольность, и еще черт знает что такое, о чем и вспомнить страшно. Обидно? Обидно. Хоть бы сказала, как ее саму зовут, все было бы легче. Безымянной ушла. За сотню километров вновь приезжал растревоженный Автор на этот автовокзал, все киоски обошел с зажатой в кулак рублевкой, чтоб снова погадать, все подворотни этого несчастного Никополя излазил, но цыганки не встретил. Что с них взять, кочующее племя...

А потом вдруг припомнилось, как в уважаемом журнале, куда с трепетом душевным отнес Автор свой труд, его... страшно произнести – потеряли. Не найдя, потерянным и зарезали. А когда нашли, то уж и резать надобности не было. Велика ли цена рукописи, которую можно вот так легко и безнаказанно потерять, найти... А, говорят, так это и есть тот самый роман, который потерялся сам по себе, а потом сам по себе нашелся? И весело смеялись. Гнев души Автора, когда он с милой улыбкой, раскланявшись и поприседав от почтения к стенам, к стенам, только к стенам, ушел в дверь, и были глаза его пусты, и не скоро в них появилась жизнь.

Вспомнилось – зарплату три месяца не платили, так до сих пор и не отдали. Как же, говорят, помним! И весело смеются. Было – гонорар не заплатили. И даже причины не назвали. Подавайте, говорят, на нас в суд, заплатим с удовольствием. А пока решения суда нет, вроде бы и прав у нас недостаточно. В суд Автор подавать не решился. Морду свою поганую утер рукавом и пошел своей дорогой. Душил ли его в это время гнев? Нет, уже не душил. Сколько можно... Так ведь и задохнуться недолго. Но на душе было паршиво.

Пусть благовоспитанного редактора не покоробит выскочившее ненароком слово «морда» – оно ныне на каждом шагу, в автобусе, в театре, в очереди, стоят ли за лифчиками или за селедкой. В нем, в этом слове, появилась последнее время даже какая-то ласкательность. Дескать, не со зла тебя так называю, а, можно сказать, любя, сочувствуя и обожая. А если кто начнет вежливо да обходительно изъясняться, настораживаемся и чувствуем, что шерсть на загривке шевелиться начинает – все ясно, превосходством кичится и мордой опять же в нашу невоспитанность тычет...

Ну ладно, суть-то в другом – не поднимался в душе Автора гнев против этого толстозадого проходимца Ошеверова. Вдумчивый читатель сразу поймет – неплохо бы к самому Автору присмотреться, узнать, чем дышит, на что живет, каким богам молится? О, читатель! Когда-нибудь я сам отвечу на все эти вопросы, подробно, обстоятельно, а пока все недосуг, с Шихиным разобраться надо.

А так ли необходимо осудить Ошеверова? Уж больно привыкли мы стыдить, уличать, клеймить, все никак остановиться не можем. Ведь Автор рассказал о его неприглядном поступке? Рассказал. Без утайки, без скрытого или явного восхищения, никого не призывая следовать его примеру. И ладно. Каждый сам разберется, что к чему, и, кто знает, может быть, в чьей-то душе поднимется высокая, ясная волна гнева, которая сокрушит...

И так далее.

В этом месте Автора опять, уж который раз, охватили сомнения в затеянном им предприятии. Странички набегают, роман толстеет на глазах, а до сих пор неизвестно, кто будет стреляться и чья лужа крови обагрит сырую траву в предрассветном тумане. Попробуйте заставьте кого-нибудь стать под пули из-за такой чепуховины, как честь, гордость, оскорбление... Не те времена. Работа предстоит тяжелая, и Автор уже сейчас всматривается в шихинских гостей, прикидывает – кто же способен ощутить в душе такой гнев, чтобы взять в руки оружие, несмотря на то что это запрещено Уголовным кодексом. И знаете, кое-кого удалось высмотреть, кое-кому придется выйти в дубовую рощу на рассвете следующего дня. Меньше суток осталось, совсем немного.

Но до этого нужно провести тщательное расследование и безошибочно установить – кто же написал на Шихина анонимку, кто совершил злодейство и сломал его судьбу, кто забросил его в эту полусгнившую одинцовскую избу? Следствие началось. Может быть, не все заметили, что у Автора уже есть кое-какие соображения, подозрения, кое-что предстоит выяснить, задать вопросы, получить чистосердечные ответы, а если они окажутся лукавыми, значит, и в этом необходимо разобраться. Так что работы предстоит достаточно, запасаемся терпением и не будем торопить героев хвататься за ружье, чтобы палить в живого человека. Для этого надо созреть, и не только героям. Автору тоже не мешает кое-что уяснить для себя. Стреляемся не каждый день, у жизни на каждого из нас свои виды, и еще неизвестно, что она нам завтра сунет в руки – ржавое ружье, ошеверовскую канистру, цыганскую ладошку... Или издательский договор. Прошу прощения, но тут у Автора невольно выскочило его собственное заветное желание. Хотя и он не прочь иногда вместо договора взять в руки ружье.

Не часто, но и такое желание его посещает.

Как и всех нас, наверно, как и всех нас...

Итак, спрыгнув со ступеньки грузовика и подхватив канистру с вином, Ошеверов направился к калитке, чтобы порадовать своих друзей и порадоваться вместе с ними. Но едва он сделал шаг по горячей дорожной пыли, как дорогу ему преградило небольшое стадо коз. Погоняла коз сухой хворостиной пожилая, высохшая, дочерна загорелая, босая женщина. Но что поразило впечатлительную ошеверовскую душу, так это взгляд, который бросила на него женщина. Он был откровенно высокомерен и осуждающ. Пригвожденный к дороге этим взглядом, Илья даже не сразу смог сдвинуться с места, а когда наконец сделал шаг, то увидел, что к калитке одновременно с ним приближается мужчина в голубом, тесноватом во многих местах костюме, лысоватый, в плечах широкий, а сильные, обтянутые голубыми брюками ягодицы выдавали натуру самолюбивую, может быть, даже способную к любви и ненависти. Рядом с ним шла юная девушка. Неуловимое сходство с мужчиной позволяло предполагать, что это его дочь. То ли смотрели они на мир с одинаковой горделивостью, то ли вышагивали на манер деревенского петуха – вроде и озабоченно, а в то же время и в величавости не откажешь.

– Кого я вижу! – воскликнул Ошеверов, скорее озадаченно, нежели радостно. – Здоров, Ванька!

Да, это был Иван Адуев со своей дочерью Марселой. Таким именем назвали ее родители, выдавая необычность собственного духовного склада и уверенность в счастливой судьбе дочери. Вообще-то вначале она была Марьей, но вы заметили, что нынешние Иваны, словно спохватившись, рванули к красивой жизни и начали спешно плодить Анжел, Лионел, а Адуев вот на Марселе сподобился. Вроде и Марья, да не такая, как у всех, облагороженная.

– Здоров, – без подъема ответил Адуев. – А ты кто такой?

– Ты видишь перед собой мастера междугородных перевозок, рыцаря дальних дорог, бывшего фотографа, а ныне следователя Илью Юрьевича Ошеверова. – Илья замер посредине дороги, так резко и старательно приставив ногу к ноге, что фонтанчики пыли опять взбурлили у него между пальцами.

– А здесь что делаешь? – спросил Адуев с требовательностью в голосе.

– Несу вино.

– Куда?

– В дом. К Мите Шихину.

– И я к нему же... Надо же...

– Удивительное рядом! – отчеканил Ошеверов, не двигаясь, словно ожидая команды. – Надо только его увидеть, почувствовать, распознать.

– Что увидеть? – не понял Адуев.

– Удивительное.

– Ну пошли, чего стоять... Вино может нагреться на солнце, – сказал Адуев заботливо, но в то же время и растерянно, поскольку почувствовал какой-то подвох в словах Ошеверова.

– А как ты узнал, что у меня есть вино? Как догадался, что я решил именно сегодня с ним расстаться? – спросил Ошеверов, и ни одна жилка не дрогнула на его толстомордой физиономии, ничто не сверкнуло в маленьких, отороченных короткими светлыми ресничками глазах.

– Я и не знал, что у тебя есть вино! – возмущенно ответил Адуев. – Откуда мне было знать... Вот и Марсела подтвердит. Сюда мы приехали на электричке... Часа полтора назад сошли с поезда на Курском вокзале... Что-то ты, Илья, путаешь. – И Адуев величественно прошел в калитку.

Вслед за отцом с неестественно распрямленной спиной двинулась его дочь. Девушка она была рослая, профиль имела гордый, даже с некоторой внушительностью в области носа, улыбалась не то чтобы неохотно, а с разбором. Просто так улыбками не одаривала, ценя свое расположение к кому бы то ни было. А кроме того, она находилась в том возрасте, когда девушки, одолеваемые пробуждающимся воображением, остерегаются улыбаться, полагая, что их улыбка говорит о немедленном согласии на невесть что.

Говоря о юной Марселе, необходимо подчеркнуть еще одно обстоятельство – она подозревала, что именно в этот момент где-то рядом стрекочет направленная на нее кинокамера, причем заправлена она цветной пленкой, скорее всего импортной, которая прекрасно передает цвет лица, блеск умных глаз, высокую шею, на которой, конечно же, трепещет солнечный зайчик. Эта милая уверенность накладывала отпечаток на все ее слова, жесты, передвижение в пространстве, поведение за столом. Она постоянно и беспрерывно снималась. Да и в Москву Марья-Марсела приехала, чтобы поступить в институт кино. Решение Иван Адуев принял дальновидное – поступать Марсела будет на экономический факультет, где конкурс гораздо меньше, а потом, когда проникнет внутрь этого сказочного мира, когда проберется в институт и обоснуется там, вот тогда, тонко мыслил Иван, мы уточним ее способности, ее будущее. Думая так, он щурился, будто видел перед собой врага сильного и опасного, но которого он, Иван Адуев, нисколько не боялся.

– Ишь, обосновались, – ворчал Адуев, продираясь сквозь боярышник, и его литая голубоватая спина становилась похожей на клочок неба, мелькнувшего среди ветвей. – Живут же некоторые... Неужели к угощению попали...

– Похоже, на угощение рассчитывать не приходится, – заметила Марсела, глаз у которой был пристальнее и острее – она уже видела пустоватую террасу, одинокую горку вареной картошки на столе.

– Простите, мадемуазель, – живо подхватил Ошеверов. – Вы что-то про угощение?

– Да нет, ничего. Это я так... Про себя.

– А, про себя... Тогда ничего. А то я уж подумал было, что про меня. А про себя каждый может выкладывать все, что ему заблагорассудится. – И взбежал по ступенькам. – Митька! Принимай пополнение. Гости приехали, жрать хотят, угощение требуют!

– Она имела в виду «про себя» – значит негромко, то есть говорила не для кого-то, а для себя, – пояснил Адуев оскорбленно. – Русский язык позволяет...

– Русский язык позволяет мне понимать сказанное так, как я того пожелаю. – Ошеверов не принял адуевских объяснений. – Тут у меня в машине кой-чего завалялось, – сказал он, устанавливая канистру посредине террасы. – А то некоторые жалуются, отощали, мол, в дороге, животы у них подвело, хотя животы приличные! – Ошеверов быстро глянул на живот Адуева. – Духовной пищей питаться надо почаще, духовной!

– Приятно, когда так говорит водитель грузовика, – заметил Иван. – Растем. Это всегда радует.

– Водитель грузовика еще много чего может сказать, но, боюсь, не все тебя, Ванька, будет радовать. – Ошеверов захохотал. – Но все равно... Человек, который многократно вынужденно всплывал и погружался, зарывал голову в песок, дышал в болоте через соломинку, отстреливался из общественного туалета – для меня святой человек! – Ошеверов церемонно склонил голову. И хотя слова его были шутовскими, Адуев покраснел от удовольствия. Ему настолько нравилось, когда отмечали какие-либо его достоинства, что он, простите, глупел прямо на глазах. – Все еще бегаешь? – спросил Ошеверов.

– Да, – кивнул Иван с достоинством. – Каждое утро по пять километров вдоль набережной. Босиком. В любую погоду.

– Долго жить будешь, – одобрил Ошеверов. – И помрешь здоровеньким. Молодец. Но я имел в виду другое... Ты все еще бегаешь к той кудрявой красотке? – последний вопрос он задал, понизив голос, чтобы не слышала Марсела.

Адуев оскорбленно поджал губы и отошел к Шихину пообниматься, потом направился к Вале, обошел всех гостей, но описывать это так скучно, что Автор, сжалившись над читателем, выбросил не то три, не то четыре страницы, на которых описывалось вживание Адуева и его дочери Марселы в сложившийся коллектив гостей. Будем считать, что они вжились, всех облобызали и вручили Шихиным гостинец на новоселье – скатерть. Ошеверов тут же постелил ее на стол, расставил стаканы, разлил в них вино и, конечно, плеснул на скатерть, но этого никто не заметил, кроме Адуева. В этом маленьком происшествии он увидел пренебрежение к себе и обиделся, что, впрочем, никого не удивило, поскольку все знали – в Адуеве постоянно живет не та, так другая обида, а то и по нескольку сразу. А если говорить о Вале, то она была даже рада тому, что залежалый подарок из семейного гардероба Адуевых оказался оскверненным или освященным в первые же минуты своего пребывания в этом доме. И были тому причины, о которых знали Автор, Валя и сам Адуев.

Как бы это выразиться пообходительнее... Дело в том, что Иван Адуев, в быту Ванька, некоторое время назад, до шихинского еще переезда, простым, как казарменная команда, языком... предложил Вале... мм... обратить на него более пристальное внимание, нежели прежде, более нежное, что ли... и немедленно. Пока дома никого нет, а кровать, как говорится, расстелена. Было, ребята, было.

– Стоп! – сказал Аристарх самым жестким тоном, на какой только был способен. – Ты что, совсем ошалел?

– А что? – спросил Автор невинно.

Мы оба внезапно оказались в мастерской Юрия Ивановича Рогозина, хотя я готов был поклясться, что нахожусь на Южном берегу Крыма, а если точнее – в Коктебеле, в напоминающей парилку комнатке, выделенной Литфондом для работы и отдыха на двадцать четыре дня. Секунду назад, чувствуя, как между лопаток пробирается ручеек пота, а с правого уха вот-вот сорвется капля на обнаженное плечо Автора, который в этом состоянии пытался раскрыть сложный и противоречивый образ Ваньки Адуева, я ощутил тошноту, сильный сквозняк, свист рассекаемого пространства и тут же понял, что Коктебель от меня далеко, что вокруг зеленоватый полумрак полуподвальной полумастерской-получайной Юрия Ивановича, что сижу я в кресле бывшего главного редактора «Правды», а напротив, на диванчике, расположился в несколько напряженной позе Аристарх и смотрит на меня светящимися своими глазами, в которых вспыхивают искорки гнева и разочарования во мне, в Авторе.

Да, передо мной сидел всеведущий Аристарх, который то дежурит на милицейском участке, то скрывается где-то на острове Кипр, причем предпочитает монастырь на вершине горы Троодос. Но чаще стоит у меня за спиной и с интересом смотрит, какие такие слова выскакивают из моего сознания в подсознание.

И еще я откуда-то знаю, что мастерская заперта, причем заперта снаружи, там висит замок, а сам Юрий Иванович в Гриве под Козельском, а в этот момент стоит в тени серебристых тополей на вершине Барского холма и озирает живописные окрестности с петляющей речкой Сереной. Да, это та самая Серена, на берегу которой, на месте деревеньки Грива и стоял исчезнувший город Серенск. Аристарх и указал нам это место. Светится, говорит, изнутри, из-под земли, говорит, сияние пробивается. И объясняет – там скопилась нервная или психическая энергия древних славян. И хватит ее не на одну сотню лет, пока снова не возникнет некорыстный и неблудливый город с мастерами, красавицами и летописцами. Но пока здесь лишь полуразрушенные избы, умирающие старухи, еще лет на пять старух осталось, и шелест серебристого тополя, посаженного барином Кавелиным в начале века. Его дом сожгли революционно настроенные крестьяне, барина месяц кормили селедкой, не давая воды, все золота требовали, а потом расстреляли, прослышав, что это поощряется и греха в том нет.

– Ванька Адуев возжелал Валентину? – спросил ледяным голосом Аристарх. – Ты в своем уме? Дурак, самовлюбленный индюк, графоман, исписывающий пятую тысячу страниц своего жизнеописания и изводящий начальство требованиями напечатать всю эту чушь... Обжора и павиан...

– Вот именно, – успел вставить я. – Обжора и павиан. Потому и возжелал. Павианы... они этим славятся.

– Чем?!

– Неутомимостью в этом деле. И вот еще что учти, Аристарх, – пошел я в наступление, воспользовавшись его секундной заминкой, – нашего брата постоянно призывают быть ближе к настоящей жизни, а мы все робеем, создаем какие-то бледно-розовые тени, но стоит приблизиться к жизни даже на безопасное расстояние, как нас тут же обвиняют в очернительстве, воспевании похоти и вообще черт знает в чем!

– Не употребляй здесь этого слова, – негромко, но твердо произнес Аристарх.

– Какого слова? Похоть?

– Нет... Черт, – прошептал он.

– А кто услышит? – улыбнулся я.

– Уже услышал. Ладно, улажу... Значит, ты хочешь сказать, что Ванька действительно... Но ведь это уже предел какой-то... Доносчик выглядит куда благороднее.

– Возможно. – Я сел поудобнее в редакторском кресле, ощутил под пальцами стертую резьбу, закинул ногу на ногу, приготовившись к разговору долгому и обстоятельному.

– Не торопишься? – спросил Аристарх.

– В Коктебель? Нет, там жарко. Посижу еще немного. И потом... Сейчас в моей комнатке уборщица... Минут через десять она уйдет, тогда и вернусь.

– Послушай... А тебе не кажется, что твои герои... слегка...

– Ты хочешь видеть героя, с которого можно было бы брать пример?

– Не надо! – Аристарх раздраженно махнул рукой. – Не надо делать из меня дурака. Я о другом...

– Аристарх! – сказал я. – Оглянись вокруг. Ты видишь других людей? Ты знаешь других? Ты можешь мне их показать?

Он некоторое время молча смотрел на меня, и в полумраке мастерской я видел, как в его глазах, будто на горизонте поздним летним вечером, вспыхивали далекие зарницы.

– Ты хочешь сказать... – медленно начал он и опять замолчал.

– Аристарх, ты слишком близко к сердцу принимаешь те маленькие слабости, которые я сообщаю о своих героях.

– Так это маленькие слабости? – усмехнулся он.

– Конечно. У кого их нет... Причем, заметь, это самые невинные слабости нашего времени. Мои герои никого не расстреливают, хотя и привыкли к слову «расстрел» относиться так же спокойно, как к словам «дождь», «хлеб», «луна»... Они не грабят по ночам. Не берут взятки – во всяком случае, на моих страницах. Не насилуют...

– Зато пишут доносы!

– Ну и что? Они выросли в обществе, где доносы считаются в порядке вещей... Как цветы на лугу, как облака на небе, листья на деревьях. И все остальное они тоже взяли из окружающего воздуха. Это не ими придумано, Аристарх! Подумаешь, доносы... Такая мелочь! Это как старое, ржавое оружие... Меч с Куликовского поля. Убить им, конечно, можно, но воевать нельзя.

– Ну, что ж, – Аристарх устало откинулся на спинку дивана. – Как знаешь... Но смотри, чтобы с Адуевым перебор не вышел.

– Из песни слова не выкинешь.

– Не надо! – Аристарх опять махнул рукой. – Все съехались?

– Федуловы остались.

– А они-то тебе на кой ч... Зачем они?

– Пусть приедут... Некуда больше им, бедолагам, деться в воскресенье. Да, чтоб не забыть... Кузьма Лаврентьевич приехал, отец Вали.

– Этот ладно. Еще кто?

– Нефтодьев на чердаке. Пока не показывался.

– И не покажется. Пусть там сидит. Ты упоминал Монастырского?

– Будем считать, что приехал.

– А он тебе нужен?

– Авось сгодится. Все, Аристарх, уборщица уже вышла из моего номера, мне пора.

– Ружье есть?

– Пока нет... надеюсь...

– Будет ружье, – сказал Аристарх. – Подброшу я твоим героям одну игрушку. Есть на примете... Но придется починить.

– Починим. А патроны?

– И патроны будут.

– Вот за это спасибо.

– Ну, что ж... Ни пуха. Мне тоже пора. На Троодос.

– У тебя же сегодня дежурство?

– А! Успею. Пока!

И Аристарх пропал. Некоторое время, правда, на уровне его лица еще посверкивали еле видные зарницы и сохранялся в пространстве контур его тела. Но недолго. Потом неожиданно возникло такое ощущение, будто дверь мастерской с треском раскрылась от сильного порыва ветра, распахнулись окна, бессильно забились шторы, прижатые воздухом к железной решетке, раздался знакомый уже свист разрываемого пространства, редакторское кресло ушло из-под меня, опять наступила слабая тошнота, я закрыл глаза, а когда открыл их, то сразу почувствовал пот на лопатках, сильное коктебельское солнце, от которого, казалось, прогибались стекла в моей парилке, ощутил каплю, свисающую с правого уха, услышал крики на пляже, увидел на странице фамилию Адуев.

Продолжим.

То ли пленила его жизнерадостность Вали, то ли ее доброжелательство он принял за особое к нему расположение, то ли выпил больше обычного. Об этом стоит рассказать подробнее отнюдь не из желания Автора коснуться тем, всех нас волнующих, а чтобы лучше понять самого Адуева, который в данный момент сидел за общим столом в небесно-голубом клетчатом костюме и с застывшей оскорбленностью косился на красное винное пятно, расплывающееся по скатерти, причем больше всего его возмущало то, что никто пятна не видит, никто не отчитывает Ошеверова за неловкость, а все галдят, будто ничего и не произошло.

Автор не может не поделиться еще одним маленьким наблюдением. Скатерть была накануне выстирана и поглажена в сложенном виде, таким образом, чтобы возникло ощущение ее чистоты и непорочности. Для подтверждения этого Адуев самолично наклеил на угол скатерти клочок бумаги, а когда клей высох, эту бумажку небрежно отодрал. Остатки клея и вроде бы ярлыка должны были подтверждать девственность скатерти, ценность подарка и щедрость самого Адуева.

Так вот о том случае.

По какому-то поводу все решили собираться у Ивана. Случилось так, что Валя пришла первой, Шихин задерживался в очереди за вином, жена Адуева, вечно хохочущая от мужниной нелюбви и пренебрежения, убежала куда-то за мясом. Адуев тут же сел на диван и начал привычно зачитывать бесконечные свои воспоминания о вынужденных всплытиях и посадках и сложных условиях Кольского полуострова, Кавказских гор, Каспийского моря, а потом, оборвав чтение и заложив на этом месте спичку, чтобы знать, с какого абзаца начинать после перерыва, сказал:

– Ну ты это... Иди ложись, а я сейчас приду, – и направился в ванную. Что он там делал, нам остается только догадываться, а когда вышел в одних трусах, застал Валю в той же позе, в которой он ее оставил. – Ты что? – спросил он удивленно.

– А ты? – обрела она наконец дар речи.

– Боишься? Мы не откроем, если кто-то позвонит... Иди-иди... Я уже все приготовил. Не пожалеешь, – добавил Адуев, видимо еще раз мысленно прикинув свои возможности. Но единственно, о чем сожалеет Валя и поныне, – что не врезала тогда по мудрой, многоопытной адуевской морде. Уж больно растерялась.

Сцена постыдная, и описывать ее дальше у Автора нет ни сил, ни желания. Поэтому покидаем грязноватую квартиру Адуева с немытой посудой, повсюду валяющимися постельными принадлежностями, вечным гулом воды в сломанном унитазе, переносимся на Подушкинское шоссе, на солнечную террасу шихинского дома. Друзья сидели вокруг большого стола, оставленного старухами, пили вино, наслаждаясь его виноградным духом, легким хмелем и обществом друг друга. Пили из чайных чашек, стаканов, баночек, а сам Шихин пил из соусницы, на донышке которой был изображен синий царский герб – Шихин нашел соусницу под полом, когда разбирал печь. За столом сидели молчаливые, улыбчивые Анфертьев и Света, Васька-стукач, веселый и жизнерадостный, что бывало с ним нечасто, блаженствующий Ошеверов, Адуевы, настороженные, словно ожидающие подвоха, беззаботный Шихин, захмелевшая и потому слегка опечаленная Валя. Кто еще? Шумные Федуловы, будем считать, что они уже прибыли, Вовушка, Монастырский, Автор... Да, Автор тоже был, вино там пил, но, учитывая особое свое положение, больше помалкивал. В сторонке лежал Шаман, довольный невиданным скоплением людей, в саду между рябиной и дубом раскачивалась в гамаке Катя. И казалось, что это навсегда – будет пениться вино, и друзья вокруг общего стола будут вспоминать разные смешные случаи, произносить тосты, один другого сердечнее и желаннее...

Но это только казалось.

Так уж больше не будет.

Никогда. Все прощались друг с другом, но еще не знали этого.