Текст книги "Жернова (СИ)"

Автор книги: Вик Росс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Оцепенев, она с ужасом смотрела на потолок – деревянная обшивка с треском лопнула, и сломанные доски, как бумагу, разодрали атласную обивку салона. Из проломанного отверстия внутрь хлынул красноватый свет заката. Гретта визжала, как резаная, сидя на полу в ворохе пышных юбок.

Крракк! – неведомая сила вырвала часть обшивки полностью, и сверху – через открывшийся пролом с режущим уши клекотом спрыгнула… огромная птица. Пол затрещал, вагон качнуло. Перед Илайной тяжело ворочал туловом Рух – четырехглазый мифический птицезверь Умшигтайских равнин, которого до этого она видела только на картинках… С широко раскрытыми глазами она замерла в кресле, не в силах ни кричать, ни двигаться…

На фоне темно-бурой шерсти птицы выделялась мощная шея с жирными складками чешуйчатой синевато-розовой кожи. По бокам безобразной головы выпирали два красных с узким зрачком глаза, еще два – смотрели вперед, как у хищного зверя. Ища взглядом добычу, Рух алчно раскрывал огромный клюв с трепещущим черным языком. Передняя пара глаз вперилась в скулящего от страха Лилию, и птица издала удовлетворенный клекот. Огромная, желтая, похожая на куриную, когтистая лапа поднялась и резко опустилась, молниеносно разорвав шею юноши. По салону потек густой запах крови, бьющей фонтаном из шеи хрипящего евнуха.

Рух сделал шаг и вторым ударом тяжелого клюва пробил темя визжащей Гретте, тут же рухнувшей на мокрый от крови ковер. Впившись одной лапой в содрогающееся тело еще живой девушки, птицезверь стал раздирать его когтями и клювом. Тварь заглатывала куски вырванного вместе с клочьями одежды мяса, двигая мускулистой шеей и издавая утробные звуки насыщения. Затем резко дернул шеей…

Илайна услышала влажный хруст. Онемев от потрясения, она будто впала в транс. Оторванная голова Гретты, зажатая в клюве руха, смотрела на нее выкатившимся голубым глазом. На месте другого зияла кровавая дыра. Из разинутого рта служанки вывалился синий язык, а кровь из обрубка шеи толчками стекала по складчатой шее птицы, пропадая в густой грязной шерсти. С омерзительным треском Рух раздавил в клюве голову служанки. Череп лопнул как орех, и лицо трупа жутко перекосилось. Словно в кошмарном сне Илайна наблюдала за тем, как расплющенная голова Гретты продвигается вглубь пасти и исчезает в пищеводе птицезверя, уродливо вздувая его шею, похожую на тулово обожравшегося питона.

Проглотив раздавленную голову, рух резко изогнул жирно-жилистую шею в сторону Илайны, нацеливаясь на свежую добычу. Из клюва хищной «курицы» свисали похожие на кровяное мочало светлые волосы Гретты и кружевная лента ее чепца.

Качнувшись, Рух в один шаг оказался рядом с Илайной. В нос ударил запах тухлятины, вызвав приступ тошноты. Она перестала дышать. Кровь билась в висках, а сердце стучало так быстро, что казалось, еще немного, и оно пробьет грудь. Безобразная голова придвинулась ближе, и красные глаза, обрамленные бородавчатыми наростами, не мигая, уставились на жертву. Казалось, Рух ждет, когда добыча начнет кричать… Из приоткрытого клюва высунулся черный язык, с которого свисала красная слизь, и тут Илайна почувствовала острое жжение в груди… Воздух! Она больше не выдержит!

Девушка судорожно вдохнула, и птицезверь издал довольное утробное урчание, от которого ее сердце чуть не выскочило в горло. Уши заложило, время остановилось.

Дикий вопль прорезал глухую тишину. Выскочивший из-за ширмы Жасмин, прыгнул на стол, с него, как кошка, взлетел на спину Руха, обхватив его тулово ногами и вцепившись в шею у основания уродливой головы. Юный евнух с силой вонзил в боковой глаз птицезверя маленький фруктовый нож, раз за разом вгоняя внутрь лопнувшего месива крошечное лезвие. Крутя башкой, Рух издал свирепый клекот, и, пытаясь сбросить порха, приподнял огромные крылья, сшибая ими светильники, картины, посуду, и яростно принялся бить лапами столики, кресла, разрывая когтями атласную обивку стен. Острая шпора на лапе вонзилась в мягкое нутро кресла, пролетев мимо виска Илайны. Она соскользнула на пол, чтобы спрятаться за диван, но, неловко качнувшись, ударилась головой об угол стола. Сквозь надвигающуюся муть она видела, как страшная куриная лапа поднялась и, сорвав евнуха с шеи, швырнула его в груду обломков. С торчащим из глазницы ножом Рух замер, плотоядно урча и вновь нашаривая взглядом жертву…

***

Из пяти рухов, атаковавших караван, охранники смогли расправиться только с тремя, и за это время хищные птицы успели растерзать больше трети группы сопровождения. Сидя на траве, с ног до головы заляпанная кровью служанки и погибшего евнуха, Илайна не шевелилась, тупо уставившись перед собой. В ушах звенело, она не слышала ничего из того, что ей говорили. Перед глазами маячило изуродованное лицо Гретты с голубым глазом. И только, когда рэй Оллард заставил ее хлебнуть жгучего сладковато-горького напитка, она закашлялась и начала осознавать окружающее. На бинтах, охватывающих голову советника, виднелись пятна крови, загорелая кожа побледнела.

– Что, что с вами, дядя?

– Ерунда, моя дорогая, – я не боец, и всего лишь ударился о край рамы, ты можешь встать?

«Дядюшка лжет, – он вовсе не ударялся о раму…» – мелькнула мысль. Ее трясло, но она приходила в себя. Почувствовала, что за ухом дергает болью, – нащупала большую шишку. «Для меня этот ужас закончился лишь шишкой на голове… а милая Гретта… несчастный Лилия… храбрый Жасмин…». Истерика подступила к ней вплотную, но перед глазами возник унылый образ наставницы Морны с сурово сжатыми губами, и она почувствовала, что стала дышать спокойнее. Опершись на руку советника, Илайна поднялась на ватных ногах и оглядела поле боя вокруг каравана.

– Жасмин… – где он, где, дядя?

– Какой жасмин? Она что – бредит?! – Свер ан Оллард с тревогой обернулся к алрасу.

– Нет-нет, минрэй, – поспешил успокоить его Юцкан, – ее высочество спрашивает о евнухе, который пытался ее защитить от руха.

Твердые губы советника тронула слабая улыбка. – Твой порх жив, детка, и думаю, будет жить дальше, – успокоил ее рэй, охватывая плечи племянницы, и пытаясь отвести к неповрежденным вагонам. Несмотря на внешнюю сдержанность, ан Оллард пребывал в состоянии бешенства и унизительной растерянности, что происходило с ним очень редко. В сердце Лаара – обители покоя и процветания – произошло покушение на престолонаследницу! Это казалось немыслимым, невозможным! А то, что целью была именно прионса, советник не сомневался ни секунды. Один из рухов атаковал и его карету, но лишь опрокинул ее, на лету убив несколько охранников… Однако птицезверь даже не пытался добить его…

Советника раздирала злость и досада, что, валяясь без сознания, он не имел возможности ни вступить в бой, ни помочь племяннице, ни даже наблюдать за воздушной атакой. Тем временем, прионса мягко, но решительно освободилась от успокаивающих объятий дяди. Без церемоний оттолкнула юношу-пажа, смотревшего на нее, приоткрыв рот, и, обходя разодранные трупы, направилась к туше руха, вокруг которой сгрудились стражи-арианцы и сопровождавшие Олларда королевские гвардейцы.

Страшная отрубленная голова птицезверя, казалось, все еще сверлила Илайну передними, затянутыми пленкой, глазами. В боковых глазницах торчали длинные арбалетные болты. Перерубленная шея желтела срезами массивных позвонков, заляпанных кровавыми волокнами плоти и жил.

– Докладывайте! – приказал советник начальнику лаарской охраны. Тот торопливо начал объяснять:

– Группу из пяти птиц вел ичан – «ведущий Рухов», минрэй. Мы с трудом завалили лишь трех. Пуль и коротких болтов рухи почти не замечают – посмотрите, минрэй, их шерсть очень густая, многослойная. Кожа толстая, под ней – очень плотная жировая прослойка – в ней все вязнет. Сердце и печенка также прикрыты жиром и мощными мышцами груди и брюхе. Но летучая скотина сдохнет, если пробить пару ее глаз, достав до мозга.

– И что? – нетерпеливо спросил Свер ан Оллард, – в Ариании и Лааре настолько хилые стрелки?

– Нет, минрэй, – смутился офицер, – просто мозг у рухов тоже защищен жировым слоем, а еще эти летающие куры весьма увертливы, несмотря на размеры, и потому поразить глаза сложно… но…

Офицер был перевозбужден, и, по-видимому, больше опасался не рухов, а гнева королевского советника. Однако Олларду хватало здравого смысла понять, что упрекать гвардейцев и арианских воинов было бы несправедливо – предусмотреть подобную атаку не сумел ни он сам, ни король Готфрид, ни служба безопасности.

– И как только они летают – эти шкафы? – пробормотал себе под нос офицер.

– Как-как, да не иначе как с помощью гнилого шаманства проклятых умшигтаев! – вмешавшись в разговор лаарцев, гневно воскликнул алрас. Рэй Оллард не возразил ему, но и не поделился своими соображениями, внимательно рассматривая внутренности разрубленной птицы. До сего дня советник видел лишь подрастающих птенцов рухов величиной с десятилетнего ребенка… Их дрессурой последние два года с азартом занимался прионс Лизард, естественно, в защищенных вольерах и под неусыпной охраной жрецов. Белый Принц обожал охоту, экзотических животных и даже для верховой езды чаще использовал не жеребца, а огромного тсаккура, служившего ему, подобно верному псу.

– И как же ваши люди справились еще с двумя… курами? – спросил советник.

– Врагов у руха нет, – ответил управитель каравана, перехватив инициативу у лаарского офицера. – Но, хоть мозги прикрыты толстыми костями черепа, темя ему пробить можно, там кость тоньше, слабее… – ведь нападать на птицу сверху просто некому… И вот именно это обстоятельство и помогло спасти ее высочество. – Алрас низко поклонился прионсе, невозмутимой и бледной, стоящей в окровавленном платье рядом с тушей птицы и не сводя с нее широко раскрытых зеленых глаз.

…Курица, всего лишь большая боевая курица, только с крыльями… – Ничего страшного, – уговаривала себя Илайна. Она десятки раз ощипывала и потрошила кур на огромной кухне, когда их учили стряпать, как простолюдинок. Просто те, настоящие куры были меньше… и глаз у них было всего два… Но ничего страшного, – если забыть, что эта громадная четырехглазая курица насмерть заклевала Гретту… как и говорила старуха Гримхильда…

– Рух стоял прямо под проломленной крышей вагона – готовился напасть, но хвала Жизнедателю, – воины стреляли прямо с крыши в упор и вбили ему в макушку сразу несколько пуль и длинных болтов. Успели разворотить ему мозги… Правду сказать, зверь уже подранен был – мальчишка-порх ему глаз раскурочил…

Оллард кивнул, вскользь отмечая, что следует щедро наградить спасителей королевской дочери.

– А те вот уроды, минрэй, – внедрился в разговор Юцкан, кивнув на дохлых птиц, лежащих подальше, – даже на земле крутились, как бешеные – били когтями, клювами… Глаза то у них, что спереди, что по бокам – все вокруг видят. Шея высоко сидит – пешему с земли трудно достать, даже если ближе подобраться. Ранены пятнадцать человек, семь разорваны в клочья. Два верблюда да четыре жеребца погибли…

– Как справились? – Оллард задавал короткие вопросы, ожидая полных, но четких ответов.

– Наши воины, арианцы, – подчеркнул алрас значимость вклада в победу своих солдат, – атаковали рухов на боевых верблюдах с двух сторон, чтоб сбить их с толку. Бросали болас – одному зацепили шею, двум другим сумели опутать лапы. Одновременно использовали и болты, и копья, и огневое оружие. Это вынудило подранков опуститься на землю, а уже там по их шеям наискось прошлись боевыми косами… А шея будто деревянная – на вид голая, да вся в жесткой плотной чешуе…

– Вот именно, – согласился с ним офицер лаарских гвардейцев, – и потому, если нохой догадаются прикрыть шеи рухов кольчугой, а голову чем-то навроде шлема, – убить птиц будет очень трудно…

– Трудно, но вполне возможно, если Энрадд согласится поставлять нам новые, а не устаревшие модели огневого оружия, – отрезал Оллард.

Слушая подчиненных, он не переставал прокручивать в голове возможные причины нападения на прионсу. Кто стоял за этим покушением на жизнь племянницы. Умшигтайцы? Смешно. Племена Умшигтая, включая нохой, которые умели дрессировать рухов, боготворили властительниц Лаара с древности, и, как божеству, поклонялись Элмере. Кроме того, уже много лет боевые группы рухов под управлением ичанов использовались для тайных военных и разведывательных операций самого Лаара. И весьма успешно, особенно в связке с жрецами, которые держали под контролем племена Умшигтая. Нохой служили преданно, как и прочие обитатели равнин. У них нет и быть не может причин для кровавой атаки. У них нет воли против древней силы Элмеры Милостивой.

Советник подошел к изломанной фигуре наездника-ичана, толчком ноги перевернул тело на спину и поморщился. Ведущий Рухов был жив и тяжело дышал. Под ключицей торчал арбалетный болт. По изуродованному лицу нельзя было определить, к какому именно племени относится злоумышленник. Губы и нос были срезаны, и вверх смотрели черные дыры ноздрей и щерящийся рот.

Илайна, упрямо сопровождавшая дядю, отвернулась, не в силах вынести вид еще одного изуродованного лица. Она не понимала, как можно одновременно испытывать к врагу и гнев, и отвращение, и жалость, но это было именно так. Управитель каравана наклонился к раненому, сорвал с поясного ремня маленький костяной кинжал в виде короткого острого шипа и покрутил его в пальцах.

– Слыхал я об ичанах, – он кивнул на стонущего пленника, – что при пленении они выкалывают себе глаза, чтобы даже с помощью яджу нельзя было выведать их секреты, увиденные сверху города и тракты, а главное – лица тех, кто отдавал им приказы. Может, это лишь их суеверия, но мы на всякий случай все же перебили этому скоту пальцы на руках, минрэй, и теперь он не сможет выколоть себе глаза…

– Отлично, – кивнул Оллард. – Пусть с ним разбираются Жрецы. Дознаватели выдавят из него все, что смогут. Преступник должен остаться живым, а его глаза – неповрежденными. На всякий случай… – Он со значением посмотрел на врачевателя, который степенно поклонился и раскрыл лекарский короб.

Пытаясь успокоиться, Илайна смотрела вдаль – где в сгущающихся сумерках еще виднелись хребты Змеиных гор, но услышав отвратительный булькающий звук, невольно обернулась: ичан хрипел, глядя прямо на нее, а из его раззявленного рта хлестала кровь. Она не могла отвернуться, – ее будто парализовало. Хрипящий ичан оскалил в жуткой улыбке окровавленные черные зубы, и вдруг с силой харкнул в ее сторону. На подол шелкового платья шлепнулся кровавый кусок мяса. Юный паж, до этого державшийся довольно стойко, не выдержал, и бросился прочь, содрогаясь всем телом и давя рвотные позывы.

– Ичан откусил себе язык! Он сейчас сдохнет – останови кровь! – яростно вопил алрас, тряся перепуганного врачевателя, который не знал, что делать.

С досадой поморщившись при виде исходящего кровью ичана, Свер ан Оллард продолжил размышлять: Так кто же мог направить нохой против дочери властительницы Лаара? Арианская принцесса Фрейя отравлена в цитадели, прионсу Лаара пытались убить по дороге домой… Неужели мудрейший малхаз Мгер-Камари решил, что это Лаар устранил его дочь Фрейю и приказал подкупить, или обмануть, или умело подставить племя нохой… Абсурд. Во-первых, племена Умшигтая, и особенно нохой – враги Ариании. Во-вторых, у нас ровные плодотворные отношения с малхазом… В-третьих, королю Готфриду не нужна смерть малолетней дочери Мгер-Камари. В-четвертых, даже если бы это покушение было задумано Готфридом, то Илайну заранее вывезли бы из Садов, не подвергая ни малейшему риску… И малхаз должен был это сразу понять. Убивать дитя одного правителя, когда дитя второго находится в заложниках у первого, – невероятная и невозможная глупость.

Ну, а в-пятых… – завершил мысль советник, – я бы об этом знал…

И вот тут нить терялась. «Кому выгодна смерть обеих принцесс? Или за двумя покушениями стоят разные силы?» Пробитая голова заболела еще сильнее.

***

Жасмин оказался не только смел, но и живуч. Его раны умело обработали, обрив голову справа, и теперь, перебинтованный, со слипшимися от грязи и крови кудрями слева, он пытался сопровождать госпожу, как и прежде, перемещаясь по-собачьи. Илайна присела перед ним на корточки и серьезно сказала, глядя в большие вишневые глаза евнуха: – Ты спас наследницу престола, Жасмин, и заслуживаешь награду – с этой минуты ты больше не порх, а свободный подданный Лаара, что будет подтверждено записью в Королевской Книге Учета. Ты настоящий герой, и я запрещаю тебе бегать за мной на четвереньках, понял? Пока не поправишься – лежи и объедайся вкусностями. А дальше… дальше мы с тобой решим, что делать…

Глава 19. Золотая рыбка или мертвые в карты не играют

За полгода выматывающих дрессировок из сотни порхов в двух Загонах уцелело меньше семи десятков. Девять парней погибло, утонув или свернув шеи, одного, после пыток, посадили на кол за нападение на воспитателя, еще двоих – за попытку самоубийства. Их трупы Шило тут же отправил на разделку в Харчевню. Туда же – в холодную сырую мглу – отослали и семерых покалеченных, – до конца жизни им предстояло заниматься кормежкой морских тварей.

Полтора десятка порхов, которых сочли непригодными для Игр, но здоровых и крепких, способных тяжело и много работать, загнали в огромные подземные помещения под Аквариумом. Это была сложная система связанных между собой технических помещений и сооружений, где в вечном полумраке, под скрежет подъемников, движущихся рычагов, балок, лебедок, рабы крутили зубчатые колеса, приводя в движение механизмы подъема и вращения конструкций, которые использовали в ходе представлений. Те, кто попадали туда, никогда больше не видели неба. Порой молодые рабы умирали быстро, раздавленные шестернями, задушенные ременными передачами, разрезанные рейками, или медленно – года через три-четыре – заморенные непосильным трудом в жаркой духоте и сырости.

Однако самым страшным Бренн считал кастрацию четверых парней, которых Хис Яппар с дозволения Тухлого Краба объявил неуклюжим дерьмом. Экзекуцию проводили на Скотном дворе, на глазах у всех – для наглядности и устрашения. И через пару недель свежие сучьи жопы уже сидели в уборных, готовые удовлетворять половые нужды бывших товарищей… Пару раз Шило пытался убедить сургача, что на Игре девяносто девятый будет выглядеть недоростком среди рослых живцов, но Хрящ равнодушно отмахнулся, скупо пояснив, что мелкий свежак показывает неплохие результаты на дрессуре и вполне впишется в группу. «Да ты прям хренов везунчик, сказали бы мне работающие жопой парни… бывшие парни…» – горько думал Бренн, смазывая ссадины на локтях. От тоски и безысходности сводило скулы.

***

Завтра Игры. Он готов? Яджу копилась несколько недель и рвалась наружу, разливаясь по жилам. Лежа на холодных каменных плитах, подставив лицо под водопад лучей из светового колодца, Бренн множество раз прокручивал в голове вчерашний разговор с наставником, и в груди то затухал, то вновь разгорался робкий свет надежды. Когда после дрессировки их вели в Загон, сургач неожиданно остановил его, шлепнув рукояткой кнута по плечу, и лениво спросил:

– Ходят слухи, девяносто девятый, что в Казаросса тебя приволок Зигор Болли? Это так, порх?

– Да, господин наставник, – ответил Бренн, не поднимая глаз, ведь порх имел право смотреть на хозяина лишь с его разрешения. Уже в первые недели пребывания в загоне стало предельно ясно, что у него есть гребаный выбор: или ему придется смирить самолюбие и засунуть его поглубже в задницу, или же сдохнуть вместе со своей гордостью. Микко неумело пытался помочь, говоря, что Бренну особенно тяжко, потому что он очень хорошо помнит свою свободу и не ощущает себя хозяйской дрессированной крысой, как он – Микко и остальные свежаки в загоне, ведь они или родились порхами или стали ими еще в детстве. Бренн мучился от унижения и стыда за себя самого, но выбрал первое. Смирился, терпел, потому что жадно хотел жить, ведь пока жив – тебе в любой момент может выпасть козырная карта… А вот мертвые в карты не играют…

Но к чему это Акулий Хрящ вдруг заинтересовался Вислоусым скорпом и тем, как именно Бренн попал в Казаросса?

– Подыми глаза, порх. – Сургач с прищуром разглядывал его, будто оценивал по-новой, прикидывая и рассчитывая… Бренн посмотрел в изукрашенное татуировками лицо Ригана. – Старайся на Игре, порх, крепко старайся. Ты неплохо справляешься, и если выживешь, то очень скоро можешь оказаться у своей наковальни…

Бренн замер, не веря сказанному. Сургач издевается?

– Что глазами мыргаешь? – усмехнулся дрессировщик. – Радуйся, что я не поленился сообщить твоему опекуну о том, где нынче обретается его приемыш. А он сумел уговорить меня, что, если ты, по прихоти богов, вдруг останешься цел, я, скажем так, – не помешаю тебе сдернуть отсюда…

Бренн потрясенно молчал. Хрящ узнал, что он на самом деле свободный подданный, которого умыкнул Вислоусый, и решил помочь? С чего бы вдруг? Понятно, что не по доброте душевной. Похоже, Риган не прочь поиметь дополнительный навар при удобном случае, сообщая родне за немалую мзду, куда девался их сын или дочь. То, что деньги Морай пообещал большие, Бренн не сомневался. Преуспевающий сургач никогда бы не озаботился судьбой порха и не рисковал своим положением, если бы дело не пахло хорошим прибытком. Очень хорошим.

Но это все неважно. Важно одно – поставленная полгода назад цель «выжить» стала вдруг досягаемой. Шанс мизерный, но если сургач действительно сумеет помочь… Только вот что ему мешало сделать это раньше, до Игры живцов? Или он узнал о его судьбе недавно? Случайно… Может, Шило проболтался, или скорп…

– Я буду стараться, господин, – ответил Бренн, сдерживая дрожь в голосе, – я буду стараться.

***

Накануне Игры участвующим в ней свежакам, позволили отдыхать весь день, обильно кормили и даже выдали по кружке неплохого эля. Загон то бурлил от возбужденных разговоров о завтрашнем дне, то погружался в мрачное напряженное молчание. Слишком близко к молодым порхам подобралась смерть. Микко лежал весь день, уткнувшись в тюфяк, и только мычал, когда Бренн дотрагивался до его плеча, неловко пытаясь ободрить приятеля. Коста, как ни странно, снова крутился вокруг Гайра, постоянно обращаясь к нему, а когда тот раздраженно отмахивался, шел в уборную сбрасывать напряжение на кастратах, один из которых раньше был его соседом по лежаку.

К ночи в загоне стало особенно тихо, потому скрежет двери и низкий голос сургача, эхом разнесшийся по подвалу, заставил вздрогнуть. – Девяносто девятый! Рысью!

Бренн поспешил, ловя на себе удивленные взгляды, и вышел следом за наставником. На одной из площадок у лестничного спуска Джерг Риган остановился, и у Бренна перехватило горло. Он узнал эту сырую замшелую лестницу – она вела в Харчевню!

– Ну что, порх, подготовился к Игре? – Хрящ скрестил на груди мускулистые, черные от татуировок, руки, глядя на Бренна, как на забавного зверька.

– Да, господин, – чуть замедлившись, ответил он.

– Правила слегка изменились, девяносто девятый. Если уцелеешь, то после Игры тебе придется еще немного попотеть.

Что за хрень? Сердце заколотилось от нехорошего предчувствия. Бренн приподнял голову, остановив взгляд на груди наставника, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не задать вопрос, – раз Джерг Риган притащил его сюда, потратив свое драгоценное время, значит, сам все расскажет. Чуть растягивая слова, дрессировщик равнодушно сообщил: – Господин Нут ан Хурц по неизвестной мне причине очень сильно желает, чтобы ты, порх, если по недоразумению выберешься из Игры без потерь, – повозился под водой с иглозубым сквидом из Абиссая, которого привезли пару дней назад. Как тебе такое развлечение, порх?

Во рту пересохло, – наставник шутит?

– И самое веселое, что у тебя есть лишь несколько часов, чтобы подготовиться к этому развлечению, порх…

Бренн почувствовал, что желудок скрутился узлом. Пытался что-то спросить и закашлялся.

– Чего давишься?

– За что, господин? – сумел просипеть Бренн, и, оторвав взгляд от грязных досок, взглянул на сургача, нарушив запрет не смотреть в глаза господину. – Ведь раньше сразу после Игры уцелевших живцов никогда не посылали в бой? Тем более, подводный… И почему я? – Вопросы посыпались неудержимым потоком, – Бренн уже не мог сдерживаться. Ведь то, о чем говорил дрессировщик означало лишь одно – до побега дожить не получится…

– Не лишка ли ты вопросов накидал, девяносто девятый? – Джерг Риган окатил его недобрым взглядом. И Бренн ощущал его досаду – похоже, тот всерьез злился. Наверное из-за того, что может потерять деньги, которые ему обещал Морай. И похоже, что сургач сам не ожидал подобного расклада…

– Готов сожрать протухшую медузу на то, что ты кому-то шибко насолил, порх, пока беззаботно жил под крылышком опекуна. Так шибко, что теперь просто обязан сдохнуть, – раздраженно бросил ему Риган, подтвердив догадки Бренна. Сургач помолчал и продолжил допрос: – И кого же, мне любопытно, так достал жалкий ученик кузнеца? Отвечай, порх!

Бренн мотнул головой, хрипло шепча: – Не знаю, господин…

– Ты что – от страха уже не соображаешь или врешь мне?

– Я не знаю, – повторил Бренн. – Но если я кому-то и помешал, то не понимаю – с чего это избавиться от меня решили только сейчас и именно так? Господин ан Хурц мог бы просто приказать свернуть мне шею… если кто-то… попросил его о такой ничтожной услуге… К чему эта возня с абиссайской тварью?

– А ты не совсем безнадежен, порх. Похоже, хозяина и правда кто-то попросил… и похоже, это произошло накануне, раз я получил приказ лишь сейчас, – Хрящ издал странный горловой звук, похожий на смех. – Но Краба, как это часто случается, «задушила жаба», и он уверен, что ты сдохнешь в любом случае – или на Игре, или, – если вдруг тебе сказочно повезет, – на языке сквида. Днем раньше, днем позже – для него значения не имеет. Так или иначе он получит свое…

Помолчав, Джерг Риган добавил: – Однако ж благодаря «жабе» ан Хурца у тебя есть шанс, порх. Крошечный. Но есть. – Акулий Хрящ толкнул Бренна рукоятью плети в сторону лестницы. – Теперь вниз – в Харчевню. Знакомиться. Ты посмотришь на свою золотую рыбку, она посмотрит на тебя, – Хрящ приподнял бровь и наигранной веселостью закончил, – а я посмотрю на вас обоих.

Стражник, увидев Ригана, завозился с наружным запором, торопясь распахнуть тяжелую, набухшую влагой, дверь, чтобы не вызвать его неудовольствия даже секундной задержкой. Харчевня встретила Бренна уже знакомым до тошноты влажным холодом и смрадом. Тусклые жировые светильники едва рассеивали мрак. Бритые, голые, покрытые грязью мужчины и женщины, оставив работу, упали на колени, уткнувшись лбами в мокрый пол. Бренн оторопел, разглядев среди них покалеченных свежаков, которые на дрессировках переломали руки-ноги, и которых отправили сюда доживать. Бренн скользил взглядом по истощенным телам, впалым животам, опухшим суставам, покрытой язвами коже. Меньше, чем за полгода, крепкие парни, которым не было и двадцати, превратились в хромых стариков.

– Свет! – рявкнул в нетерпении Хрящ, даже не посмотрев на невольников, и подошел к одной из кормушек – длинному бассейну, до пояса выступающим над полом и закрытому крупноячеистой решеткой. Один из порхов подхватил чадящий факел, другой под приглядом стражника принялся зажигать запасные. На полусогнутых ногах, чтобы не поскользнуться на скользкой рыбьей требухе, порх подбежал к раздраженному задержкой сургачу. Яркий свет вырвал из тьмы гору рыбьих туш, и в глаза сразу бросилась торчавшая в гнилой влажной соломе бледная человечья ступня с желтоватым обломком разрубленной кости.

– Чья? – равнодушно задал вопрос сургач, перехватив взгляд Бренна.

– Это… роженицы… – зачастил раб, глядя в пол, – она работала во время схваток, – так приказал господин Яппар, – но оступилась и нечаянно запачкала рыбьими кишками сапоги господина. Господин очень разгневался и велел забить ее палками и… потом, когда она уже умерла, разделать и скормить рыбам…

Голос раба стал еле слышным. Бренн мельком вспомнил, в каком отчаянье он находился, давясь кляпом в темнице у Зигора Болли, и думая, что хуже быть не может. Вспомнил беременную порху, которую в прошлый раз истязал Шило. В голове замелькали вспышки жутких образов. По прихоти этого урода женщину вместе с не рожденным младенцем… – додумывать мысль было страшно. От злости скрутило желудок.

– Что, не по нраву? – скривил губы сургач, пристально наблюдая за ним. – Тебя ожидала такая же участь, порх, – он кивнул на отрубленную синюшную ступню. – Если б не жадность Краба.

Бренн промолчал. Еще полгода назад он бы возразил – какая разница, как подыхать, и каким именно образом тебя схарчит судьба. Но полгода назад он жил сытым, беспечным и уверенным в себе парнем в мире свободных. У него были планы, цели, даже мечты. У него было будущее. А теперь он узнал, что важно не только, как ты живешь, но и как будешь умирать. И надо благодарить Жизнедателя за неуемную алчность Тухлого Краба. Если завтра ему суждено сдохнуть, то хоть не в этом зловонном подвале, где его, жалкого и беспомощного, по приказу Шила еще живым разрубят на куски… Ну, а погибнуть с оружием в руках – это же почти счастье, мрачно хмыкнул Бренн. Почти счастье.

Он встал рядом с Хрящом, вглядываясь в черную воду, не заметив, как нахмурился дрессировщик, услышав его хмыканье. – Свет сюда, – рявкнул сургач, – и невольники торопливо подошли к чану для кормления хищных рыб. Низкие своды и стены подземелья осветились ярче, обнажив всю мерзость этого места. – Ниже! Держать ровно! – приказал сургач стоящему рядом истощенному юноше, и тот вытянул над водой тяжелый факел, дрожа от усилий и страха. Повинуясь жесту сургача, одна из женщин просунула через решетку несколько крупных, истекающих бледной кровью кусков рыбы.

– Гонатус, крак или исполинский сквид, – начал свой мрачный урок сургач, – хищник свирепый и стремительный, – при атаке не уступит акуле. Но поначалу он не суетится, не рыскает, нарезая круги вокруг жертвы, а лениво подстерегает добычу, неподвижно зависая на глубине. Можешь задать вопрос, порх…

– Но ведь даже больших моллюсков пожирают и мурены, и акулы, господин, – осторожно возразил Бренн, – значит, сквида легко убить.

– Не трудно убить обычных мягкотелых сквидов, навроде кальмара или осьминога… А вот иглозубых краков из Абиссая другие хищники обходят стороной – даже их детенышей, у которых шкура покрыта ядовитой слизью. Если дура-акула вырвет кусок из тулова крака-недоростка – ее парализует. Не насмерть, понятное дело, но двигаться она некоторое время не сможет, и этого времени хватит на то, чтобы она просто-напросто задохнулась и утонула. А у взрослого сквида тулово, как броней, покрыто прочной зубчатой чешуей – ее и ножом пробивать замучаешься…