Текст книги "Россия - Америка: холодная война культур. Как американские ценности преломляют видение России."

Автор книги: Вероника Крашенинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Сам Вудро Вильсон признавал, что «невозможно вырвать старое дерево и надежно посадить на его место дерево свободы, если почва для него не приспособлена». [122]122
  Woodrow Wilson. Speech. September 25, 1912.


[Закрыть]В 1963 году создатели понятия политической культуры Габриэль Алмонд и Сидней Верба писали: «Запад только сейчас начинает осознавать комплексность инфраструктуры демократического строя… Видение демократического строя, посылаемое элитам новых наций, оказывается смутным, неполным и несущим тяжелый акцент идеологии и юридических норм. Знание демократии, подлежащее перенесению, состоит в позициях и ощущениях, а им научиться гораздо сложнее». [123]123
  Almond G., Verba S. The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations.Newbury Park, CA: SAGE Publications, 1989. P. 4.


[Закрыть]Философ-социолог Джон Дьюи в 1989 году предупреждал, что «…Применение военной силы является первым верным знаком того, что мы сдаемся в борьбе за демократический стиль жизни. Если существует один вывод, к которому безошибочно приводит человеческий опыт, то он состоит в том, что демократические цели требуют демократических средств».

Эффективность продвижения демократии силовыми методами является предметом жарких дискуссий в Америке в настоящее время. Согласно недавнему опросу чикагского филиала Совета по внешней политике (Council on Foreign Relations), только 14 % американцев поддерживают попытки своего государства насаждать демократию в других странах; более ¾ опрошенных не хотят видеть США в роли мирового полицейского. Политика президента Буша существенно отдалилась от видения ее большинством американского общества и сегодня выражает убеждения наиболее радикальной его части.

Использование силы во внешней политике

Яркой чертой внешней политики Соединенных Штатов является их стремление к абсолютной безопасности и предрасположенность к применению силы. Понятие национальной безопасности является лейтмотивом и движущей силой всей американской внешней политики. Воинственность, агрессивность и милитаризм выражаются в доктринах, ультимативной риторике международных коммуникаций и непосредственном использовании вооруженных сил для решения конфликтов.

Сегодня Соединенные Штаты тратят на военные нужды суммы, превосходящие военные бюджеты восемнадцати последующих держав вместе взятых. Социолог Чарльз Райт Миллс в первые годы холодной войны отмечал типичную американскую тенденцию видеть международные проблемы как военные и выбирать методы их решения среди военных средств и называл этот феномен «военной метафизикой». [124]124
  Wright Mills C. The Power Elite.New York: Oxford University Press, 2000. P. 222.


[Закрыть]По мнению участника вьетнамской войны и профессора военной истории Эндрю Басевича, Америка становится жертвой своего милитаризма, который проявляется в романтизированном видении солдатской службы, преувеличенных ожиданиях результатов применения военной силы, оценке силы и благосостояния нации в терминах боевой готовности и вынашивании военных идеалов. [125]125
  Bacevich A. The New American Militarism.New York: Oxford University Press, 2005. P. 2.


[Закрыть]Военный историк Майкл Шерри отмечает, что непрерывный процесс милитаризации «задал новую форму каждому аспекту американской жизни – внутренней и внешней политике, экономике и технологиям, культуре и социальным отношениям, – превратив Америку в кардинально другую нацию». [126]126
  Sherry M. In the Shadow of War,The United States Since 1930. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.


[Закрыть]

Интенсивный военный дух Америки формировался вместе с национальным сознанием. Большинство приехавших в Новый Свет поселенцев были беженцами – они бежали от преследований церкви, господ, государства, нищеты; ощущение опасности за поколения гонений вошло в их генетический код. Новый мир помимо свободы встретил поселенцев всеми сложностями освоения дикой местности и нападениями местных племен. Шотландские и ирландские иммигранты привезли в Америку традицию воинственности и патриотизма длиною в два тысячелетия – война для них была стилем жизни. Опыт постоянной жизни в приграничной зоне во времена продвижения на запад и регулярных конфликтов с индейцами обучили обращению с оружием и наделили воинским духом все мужское население. Практика успешных локальных войн на протяжении двух веков (за одним крупным исключением – войны во Вьетнаме) утвердила веру в непобедимость. Отсутствие в истории трагических народных войн, вовлекающих в военные действия в качестве ополченцев или гражданских жертв практически все население, [127]127
  За исключением кровопролитной Гражданской войны, но это был внутренний американский конфликт. В результате южане – единственная группа американцев, знающая, что такое поражение, и испытавшая на себе мощь американской военной машины.


[Закрыть]позволило избежать познания всего ужаса войны, которым так пропитано европейское и российское сознание в силу их традиции народных армий и жестокого кровопролития Первой и Второй мировых войн. Компактная, высокоподготовленная армия ограничила распространение тягот войны только на профессиональных военных и приучила к победам малой кровью. Техническая любовь к военному делу и престиж военной службы создали в Америке особую касту воинов, современных центурионов. Наконец, огромная кинетическая мощь вооруженных сил способствует вступлению страны в конфликты: ибо, как говорила Мадлен Олбрайт, зачем иметь сильнейшую армию в мире, если ее не использовать? В результате в Америке сформировался всепроникающий воинственный дух,который и сегодня выигрывает у либерального пацифизма и гедонизма общества потребления, вместе взятых.

Спокойное отношение к войне также заложено в сознании как необходимая плата за свободу. Томас Пэйн говорил: «Те, кто хочет насладиться плодами свободы, должны по-мужски пройти через борьбу за нее». [128]128
  Thomas Paine. The America Crisis.December 23, 1776.


[Закрыть]Кровопролитие для американцев есть нормальное явление, неотъемлемое от борьбы за свободу: «Древо свободы время от времени должно быть освежено кровью патриотов и тиранов. Кровь – это естественное удобрение свободы», – писал не кто иной, как отец-основатель Томас Джефферсон. [129]129
  Thomas Jefferson. Letter to William Stephens Smith.November 13, 1787.


[Закрыть]Америка, отвоевавшая свою независимость и свободу кровью, ожидает, что так же поступят и другие люди: лучше война, чем «стабильность» при отсутствии свободы. «Стабильность» в понимании Америки – это негативное явление, если реальность не соответствует идеалам, и некоторый период хаоса – недорогая плата за будущую вечную свободу. Соединенные Штаты вполне комфортно чувствуют себя в атмосфере хаоса – тем более что чаще всего они создают хаос на своих условиях, вдалеке от своей территории.

Воинственность и тенденция к генерированию конфликтов помимо национального сознания и исторического пути Америки объясняются и логикой империи, одинаковой для всех времен и народов. Империя – это механизм с собственной жизнью, сам себя питающий, поддерживающий и воспроизводящий. В некотором смысле сегодня этот механизм рулит Америкой скорее, чем Америка рулит им. Соединенные Штаты не могут соскочить с имперской иглы точно так же, как Россия не может соскочить с нефтяной. Миссия «цивилизующей империи», состоящая в политическом и культурном обновлении «отстающих» народов, сама по себе конфликтна, ибо устранение последнего варвара, язычника или диктатора подразумевает использование силы и «сопутствующий урон».

Имперский путь Америки аналогичен российскому пути, в котором страна на протяжении веков была втянута в необратимый процесс обеспечения безопасности своих границ за счет завоевания соседней территории – а затем территории новых соседей. Роберт Кейган, в объяснение американской логики, цитирует слова Екатерины II: «У меня нет другого пути защиты границ, кроме расширения их». Россию и Америку единит, согласно Кейгану, то, что оба государства обеспечивали свою безопасность, лишая безопасности других.

Понятия врага и войны являются константой американской реальности и дискурса: война, реальная или ее перспектива, всегда присутствует в жизни государства. Ощущение «осажденной крепости» постоянно в американской истории. Сформулировав национальную идею на противопоставлении остальному миру, Америка заложила априорное наличие «врага» на всю последующую историю.

Понятия врага и войны исполняют множество полезнейших функций в американском государстве. Самюэль Хантингтон так резюмирует их положительные эффекты: авторитет государства усиливается; внутренние антагонизмы – социальные, экономические, расовые – сглаживаются перед лицом общего врага и повышается национальное единство; кристаллизуются гражданские качества народа – служение общему делу, гражданская ответственность, сплоченность; экономические ресурсы мобилизуются и повышается экономическая производительность. Войны зачастую способствуют решению внутренних наболевших проблем. Для Америки самая кровопролитная в истории нации Гражданская война стала первым шагом к отмене рабства, а внешнеполитические требования холодной войны ускорили отмену расовой дискриминации и сегрегации, поскольку критика этих явлений давала силу аргументам советской стороны. [130]130
  Huntington S. Op. cit. P. 260.


[Закрыть]

Война для Америки – это всегда война за идеалы, за свободу, за «наш образ жизни». Она ведется не столько против некоторого государства, сколько против тирании, деспотизма и попрания прав человека его руководством, на стороне народа этого государства – вне зависимости от того, просил ли этот народ Америку о помощи (будучи под гнетом тирании, народ не мог изъявить свою волю, – ответит Америка, если ей указать на непрошенность ее помощи). Как отмечает социолог Сеймур Мартин Липсет, чтобы пойти на убийство людей и готовность умереть, американцы должны видеть конфликт как противостояние Добра и Зла и себя в нем, на стороне Бога сражающимися против Дьявола. [131]131
  Lipset S. M. American Exceptionalism: A Double-Edged Sword by Seymour Martin.New York: W. W. Norton & Company, New Edition, 1997. P. 20.


[Закрыть]В этом случае, согласно опросам Gallup, американцы демонстрируют большую готовность к войне, чем граждане других 30 опрошенных наций. Так, наличие высоких идеалов и целей гуманитарного и морального порядка абсолютно необходимо Америке для ведения войны.

Война, будучи предпочтительным ответом на угрозы, согласно давней американской традиции, ведется, во-первых, на упреждение и, во-вторых, со всей имеющейся в наличии силой.Как говаривал Дональд Рамсфелд, «Если мы не покажем готовность применить силу в данном конкретном случае, то доверие к нам в мире упадет до нуля». (Искусный стратег Бисмарк говорил, что превентивная война «похожа на совершение самоубийства из-за страха смерти».).

Применение сокрушительной силы и подавляющего превосходства при ответе на угрозу приветствуется большей частью американского общества. Американский подход к ведению войны отличается тем, что в результате военных действий жертвы противника превышают жертвы армии США не только в разы, но и на порядки. Применение ядерного оружия против Японии стало зловещим образцом такого подхода. За годы корейской войны (1950–1953) погибло около 34 000 американских солдат, в то время как жертвы корейской стороны оцениваются в 1 миллион человек (при населении страны на начало войны в 9,5 миллиона человек!). Война во Вьетнаме унесла жизни 58 000 американских военных – и 730 000 человек со стороны Северного Вьетнама, 545 000 со стороны Южного Вьетнама. [132]132
  Точное число жертв с вьетнамской стороны по-прежнему остается спорным вопросом. Данные цифры приводятся по изданию Summers H. G. The Vietnam War Almanac.Novato, CA: Presidio Press, 1985.


[Закрыть]При этом на Вьетнам было сброшено почти в три раза больше бомб, чем во Вторую мировую войну. В 2003 году марш-бросок к Багдаду унес жизни 200 американцев и 20 000 иракцев; за 4 истекших года затяжной повстанческой войны в Ираке погибли 3200 американских военных и, в зависимости от источников, от 300 000 до 655 000 иракцев.

Социолог Уолтер Рассел Мид называет «традицией Джексона» тенденцию Америки использовать значительно превосходящую силу в ответ на угрозы. [133]133
  Mead W. R. The Jacksonian Tradition.The National Interest. Winter 1999/2000. № 58.


[Закрыть]Генерал Эндрю Джексон, ставший седьмым президентом США (1829–1837), задал курс американской внешней политики на большую часть XIX века, сменив «стиль шелковых чулок» на стиль прокуренных штабов и значительно усилив президентскую власть в ущерб полномочиям конгресса. По словам военного историка Уолтера Макдугалла, Джексон, «вождь границ» шотландско-ирландского происхождения, «в буквальном смысле ввязывался в драку при каждой возможности». В 1817 году он захватил испанскую Флориду первым из длинной серии упреждающих ударов, которыми испещрена американская история.

Будучи демократом, президент Джексон был силовым демократом и противопоставлял свою политику политике Томаса Джефферсона. Также как и приверженцы Джефферсона, Джексон был верным идее свободы и прав человека. Однако в противоположность адептам Джефферсона, которые считали цитаделью республики Первую поправку к Конституции, устанавливающую свободу слова, Джексон считал основой республики Вторую поправку к Конституции, разрешающую ношение оружия. Современные сторонники линии Джефферсона являются членами Союза гражданских свобод. Современные наследники Джексона принадлежат скорее Национальной стрелковой ассоциации, считающейся самой влиятельной общественной организацией в Америке. «Демократия по Джексону» означает жесткую агрессивную линию и регулярно подвергалась критике. Однако публичных дебатов на эту тему практически не ведется. Дело в том, что большинство приверженцев «демократии по Джексону» принадлежат «простому народу»: среди них практически нет представителей интеллектуальной или журналистской элиты, и поэтому они не имеют достаточно внятного голоса. Свое мнение они выражают на выборах – им президент Буш обязан победой в 2005 году.

Америка под руководством Джорджа Буша ненасытна в коллекционировании врагов. Сегодня на традицию государственного мессианства накладывается мессианство лидера, убежденного в том, что он исполняет волю Бога. Полномасштабные и очень сложные военные действия в Ираке и Афганистане, активизация экстремистских движений на всем Ближнем Востоке, «глобальная война» против терроризма только раззадорили американских силовиков-неоконсерваторов. Одновременно они начинают выращивать врага из Китая, который теперь рассматривается как наиболее вероятный противник для традиционной (государство на государство) войны. И еще хватает сил для того, чтобы объявить потенциальным врагом Россию без каких-либо реальных провокаций со стороны последней.

Ирония традиционной американской настроенности на врага заключается в том, что «реальнополитических», угрожавших ее территории врагов у Америки на протяжении ее истории, помимо Британии, практически не было: последний раз нога врага (британского) на американскую территорию ступала в 1812 году. Как отсутствие завоевателей уживается с таким количеством врагов? Дело в том, что для отнесения кого-то к категории недругов Америке не требуется посягательства на ее территорию. Врага Америки заведомо определяют его ценности и идеология своим несовпадением с американскими, а угрозы – воспринимаемая опасность ее интересам, рассеянным по всему миру.

Примечательным образом Соединенные Штаты допускают только очень низкий уровень угрозы. Постоянная тревога и ощущение уязвимости могущественной Америки кажутся парадоксальными всем остальным нациям, привыкшим жить в гораздо меньшей безопасности с гораздо меньшим арсеналом.

Америка стремится к абсолютной безопасности – которой не существует. Такая высокая чувствительность к опасности объясняется очень широким описанием врагов, позволяющим включить в этот разряд практически любого «другого». Другая непосредственная причина лежит в чрезвычайно широкой интерпретации интересов, включающей интересы материальные и идеалистические, политические и экономические, прямые и косвенные – рассеянные по всей территории планеты. Помимо собственно национальной идентичности видение обилия угроз объясняется и логикой империи. По мере того как Америка набирала мощь, ее видение причитающихся прав и интересов расширялось. С интересами умножились и усилились воспринимаемые угрозы и вслед за ними – действия, воспринимаемые как необходимые ответы на эти угрозы.

Одержимая воспринимаемой опасностью и непоколебимой уверенностью в своей правоте, добродетели и «заботой» о благополучии других наций, Америка не может понять, как те могут не разделять ее видение и могут не стремиться ей помогать. В американском понимании их нация, построенная как идеальное государство на благо всех людей мира, воплощает Добро. Кто станет противиться Добру? Только тот, кто введен в заблуждение дурными правителями, или тот, кто воплощает Зло. Здесь выстраивается классический силлогизм: Америка есть Добро – «другой» не согласен с Америкой – «другой» есть Зло.

Сегодня, как, впрочем, и на протяжении большей части истории государства, внешнеполитический дискурс США имеет ярко выраженную силовую риторику: он состоит в основном из угроз, санкций и ультиматумов. Доктрина упреждающего удара, объявленная администрацией президента Буша в 2002 году, была применена к Афганистану и Ираку; Северная Корея и Иран в последние годы постоянно находятся у нее на прицеле. Меньшую известность получила «доктрина одного процента», также известная как «доктрина Чейни» (The One Percent Doctrine), увидевшая свет в ноябре 2001 года – между тем, доктрина очень показательная. Она гласит, что, даже если вероятность ядерной угрозы – например, создание ядерного оружия пакистанскими учеными для «Аль-Каиды» – составляет лишь 1 %, американское руководство при подготовке ответных мер должно расценивать эту маловероятную угрозу как несомненный факт. [134]134
  Suskind R. The One Percent Doctrine.New York: Simon & Shuster, 2006.


[Закрыть]То есть американский ответ должен быть таким, как если бы угроза уже воплотилась.

При всей агрессивности и параноидальности в видении врагов Америки в целом, существенная часть американцев действительно являются убежденными противниками войны. Антивоенные круги всегда присутствовали на политической сцене Соединенных Штатов, создавая противовес «партиям войны», хотя чаще всего они проигрывали. Так, в годы становления государства антифедералисты предлагали наложить запрет на наличие постоянной армии в мирное время. Когда в конце 1880-х годов Соединенные Штаты приняли решение значительно увеличить военно-морской флот, многочисленные критики предупреждали, что наличие океанских кораблей создаст для Америки искушение отречься от традиционной политики самоизоляции и выискивать конфликты с другими государствами. Как сказал один из конгрессменов во время дебатов об ассигновании средств на корабли, если такой флот будет создан, «тогда я снимаю с себя ответственность за пребывание Соединенных Штатов в мире хотя бы двенадцать месяцев». Бывший министр внутренних дел Карл Шурц в 1893 году выступал против аннексии Гавайских островов, убеждая, что положение Соединенных Штатов уже достаточно безопасное: «При нашем положении компактной континентальной твердыни мы в высокой степени неуязвимы… нам сложно оказаться в состоянии войны, если только мы ее намеренно не ищем». [135]135
  Healy D. U. S. Expansionism: The Imperialist Urge in the 1890 s.Madison: University of Wisconsin Press, 1970. P. 216.


[Закрыть]Пример яркой победы антивоенных кругов представляет Вьетнам: начатая «неолибералами» война была проиграна на собственной американской территории усилиями общественности, возмущенной методами, применявшимися американскими военными.

Сенатор Уильям Фулбрайт, описывая причины вьетнамской авантюры, мудро резюмировал убежденность в опасности воинствующих позиций: «Когда нация обладает большой властью, но не уверена в себе, она, вероятнее всего, будет вести политику, опасную для себя и для других. Пытаясь доказать то, что для всех остальных очевидно, она может спутать великую власть и тотальную власть, великую ответственность и тотальную ответственность. Она не признает своих ошибок; она должна победить в каждом споре, даже в самом тривиальном…» [136]136
  Lieven A. Op. cit. P. 18.


[Закрыть]Эти слова влиятельного сенатора столь же актуальны и сегодня.

Несмотря на богатое боевое прошлое и настоящее, большинство американцев абсолютно уверены в том, что они – мирная нация. Америка замкнута на себя и выходит из самоизоляции только тогда, когда ее провоцируют или угрожают ее безопасности, гласит общепринятое убеждение. Победоносность войн Америки – знак божественного покровительства, доказательство справедливости борьбы, верят многие американцы.

Фундаментальное противоречие между «миролюбием» американцев и чередой войн, которые они инициировали, имеет давнюю историю. Пуритане, прибыв в Новый Свет, действительно не стремились сражаться с индейцами или с кем-либо другим. Но они немедленно брали в руки ружья, как только улавливали угрозу своей безопасности – а ощущение угрозы, как описано выше, было у них чрезвычайно обостренным. Американцы традиционно реагировали яростно и неистово против любого, кто имел дерзость вмешиваться или пытаться ограничить их «стремление к счастью». В таких случаях, пишет Уолтер Макдугалл, их рука инстинктивно «бралась за мушкет со смертельной искренностью, происходящей из нетерпения и нетерпимости».

Сложно измерять миролюбие количественно, и, тем не менее, это понятие относительное. Да, действительно Америка хотела бы жить в мире. Но в каком мире? В мире, в котором не осталось тиранов и других деспотов, покушающихся на свободу своих сограждан. Да, Америка отвечает военными действиями, только если ее спровоцировали. Но что она считает провокацией? Покушение Турции на свободу греков, как в 1821 году, и гипотетическое намерение Саддама Хусейна получить оружие массового уничтожения, как в 2002 году?

Америка не стремится избежать войны. Она стремится примирить войну с восприятием себя как миролюбивой нации, маневрированием, провокацией или кажущейся слабостью приглашая оппонента выстрелить первым, с тем чтобы потом представить «напавшему» все американское могущество в его кинетической силе и моральной праведности.