Текст книги "Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд Смерти. Полночь"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Сможете достать этих?..

– Монсеньор, так не видно ж ни демона! – В голосе мушкетера тоска и ненависть. – Выпалили и спрятались.

– Перезаряжают, сволочи, а как вылезут – пока не выстрелят, не заметишь. Луны нет, сплошная тень…

– Может, факелов туда закинуть?

– Далеко, не добросить. Договорить не удалось.

– Внизу! – Жильбер не смотрел на дальнюю крышу, вот и заметил, как в сорванные ворота лезут ублюдки с факелами. Сейчас перебегут двор, взберутся на ограду…

– Стреляй! Лэйе Астрапэ, стреляй!

Залп остановил шайку лишь на мгновение. Ну, куда теперь? Так и есть, в дом не ломятся, сворачивают к боковой стене, за которой отбиваются южане.

– За мной! – И сам не заметил, как оказался внизу. Опять нога, ну и кошки с ней! Первый, толстяк с мясницким топором, упал, так и не заметив удара из тени, а дальше все закрутилось в суматошной и полуслепой свалке.

4

Было не размахнуться, и в ход пошел подарок Мильжи. Робер колол, резал, пинался, отпихивал валящиеся на него трупы. Или еще не трупы, значения не имело. Мыслей в голове не осталось, человек сросся с кинжалом, став придатком клинка, и был им, пока рука не встретила пустоту. Рядом тяжело дышал, опустив шпагу, Жильбер, у ног адъютанта корчился кто-то в кавалерийских сапогах, и был он, судя по всему, последним.

– Вроде бы отбились…

– Не сглазь… Ворота закройте… пока есть возможность.

– Подпереть бы…

– Чем? Этими, что ль?

– А хоть бы и так! Дохлятину пока еще сдвинешь…

С крыши палили мушкеты, с той стороны – тоже, но во дворе живых врагов не осталось. Кроме, Леворукий ее побери, ноги… Теперь мерзавка отыгрывалась за все, и Робер не выдержал, потер больное место. Лучше не стало, хуже, пожалуй, тоже. Пора было возвращаться на баррикаду, пока там не всполошились и не бросились искать драгоценное начальство, но Эпинэ отчего-то медлил. По лицу текла чужая кровь, Робер сорвал шейный платок и попытался утереться, вполглаза следя за бросившимися к полураспахнутым воротам солдатами. Больше оттуда никто не лез, но подпереть и в самом деле нужно.

– Монсеньор, справа… калитка!

Действительно калитка, и в нее ломятся так же, как несколько минут назад ломились в ворота.

– Вперед! Не давай прорваться!

Шаг за шагом они теснили бесноватых назад, словно пропихивали свихнувшуюся пробку назад, в бутылку. Пропихнули – схватка выкатилась в соседний двор. Уворачиваясь от острия алебарды, которое ему попытались вогнать в живот, Робер успел заметить, что стало светлее. Обдумывать сие было некогда, место свалившегося с располосованным горлом алебардщика заняли двое шустрых оборванцев – длинные ножи в умелых, опытных руках не позволили отвлечься ни на мгновение…

– Леворукий! – Как неудачно! Шпага застряла между ребрами свежего покойника. Выдергивая ее, Эпинэ потерял всего мгновение, а над головой уже взлетела чья-то дубина. Внезапная боль сковала ушибленную ногу, отшагнуть не вышло, пришлось рискнуть и отводить удар клинком. Рукоять чуть не вывернулась из ладони, онемела кисть, но голову он сберег.

– А-а-а-а-х, бацута………!

Темная полоса на мгновение перечеркнула руки громилы, и вместе с зажатой в них дубиной они упали на землю. Отдельно от тела, которое тут же лишилось ещё и башки. Рявкнув что-то восторженное, здоровенный кагет в кольчуге ринулся дальше, вдохновенно орудуя саблей. Робер успел заметить, как почти одновременно осели двое очутившихся на пути великана головорезов, потом обзор закрыли спины следовавших за своим вожаком воинов. Один обернулся, оказался господином послом и проорал:

– Не только Алва умеет рубить!

Последний негаданный резерв пришелся больше чем кстати.

Глава 9. ТАЛИГ. ОЛЛАРИЯ

400 год К. С. 8-й день Летних Молний

1

Небо полыхало все сильнее. Мерцающее зарево глотало звезду за звездой, порожденного им света хватало если не для чтения, то для прогулки, но графиня Савиньяк упорно сидела пол деревом, глядя в сползший к северу неурочный закат. Сидеть было неудобно, но женщина слишком устала, чтобы вставать. Неподалеку в зарослях расторопши скрывался тайник, в котором можно было укрыться от незваных визитеров. Заботливый Пьетро, уходя, заставил дам его осмотреть, но на облюбованных церковниками огородах могли сыскаться и вещи полюбопытней. Отлучался же куда-то перед ужином агнец Создателев, не за петрушкой же!

– Годы, годы… – с усмешкой посетовала Арлетта. В сорок она смогла бы пройти больше, в тридцать, оставшись без присмотра, облазила бы всю «голубятню», в пятнадцать – навязалась новоявленным конокрадам, разумеется, если бы среди них был Арно. Юность редко понимает, что может помешать, не выучившаяся этому зрелость чревата убийством…

Сказочка о голодной волчице и дружелюбном кабане придумалась неожиданно. Оллария и ступни горели, поясница ныла, а в голову лезли подробности испорченной услужливым вепрем охоты. И все равно шорох за спиной она услышала.

– Вы встали? Зря… Такое небо лучше не видеть. Марианна разговор не поддержала, хотя вопрос о смысле созерцания зарева при подобном к нему отношении напрашивался. Баронесса присела рядом, перекинув косы на грудь, будто алатская поселянка со сгоревшей в Сэ шпалеры. Сравнение было удивительно несвоевременным, и Арлетта попросила:

– Если вам не трудно, уберите волосы назад.

Баронесса убрала, по-прежнему не говоря ни слова. В горящем городе оставался тот, кого она любила, – будь иначе, Звезда Олларии не забыла бы о вежливости, уж больно хорошо ее вышколили, только кто – барон или жизнь? В любом случае, оставлять возлюбленную Ро на съеденье главному женскому страху Арлетта не собиралась.

– Какое оно, ваше имение? – Вот так, небрежным тоном о ерунде, и пусть попробует не ответить.

– Маленькое.

– Барон Констанс его давно купил? – Нет.

– Там кто-то есть?

– Должен быть смотритель… Сударыня, это ведь горит Новый город?

– Да. Там, помнится, много складов… – Отлично, мы заговорили о пожаре, еще немного – и дойдем до того, что нам действительно важно. До Ро. – Я так понимаю, о вашем имении мало кому известно?

– Коко вел всякие дела. Некоторые требовали… уединений. Если нам… не нам – Нохе не помогли, значит…

– Значит, были заняты. Марианна, у нас с вами было меньше шансов, чем у Проэмперадора и при этом Повелителя. Барон так увлечен древностью, неужели он вам не сообщил, что Повелитель, пока у него нет наследника, не погибнет? Ведь их пока нет?

Вздохнула, затрясла головой, заплакала. Все в порядке, теперь с ней все будет в порядке, а вот с Ро… То, что при Эрнани верили – перед концом света у Повелителей не останется наследников, отнюдь не значит, что отсутствие наследников спасает от пуль и клинков. Закатные твари и заодно рассветные, это вообще ничего не значит.

2

Спасибо кагетам, новую шайку, поменьше и послабей первой, не втоптали в конский навоз лишь потому, что в забитом всяческим хламом дворике навоза не оказалось. Старые плетеные стулья были в изобилии, как и корзины, и какие-то бочки, а вот навоз – извините… Взмокший во время схватки Робер мотнул головой, пытаясь отбросить со лба липнущие лохмы. Громкий хлопок где-то за спиной заставил вздрогнуть, шею и плечи обдало жаром, и стало совсем светло. Слишком светло.

Крики сзади, но повернуться, поглядеть, что там, нельзя, новая, уже третья, волна ощеренных, с безумными глазами, рож накатывает на южан и кагетов.

– Сэйчас! – вопит союзник, крестя саблей багровую ночь. – Нада! Ых!

– Воистину!

Уклониться, ударить, нырнуть в сторону, подставив врага под клинок Бурразова верзилы, самому проткнуть бок одному из навалившихся на Жильбера дезертиров и опять уклониться… Булькая разрубленным горлом, голый по пояс разбойник валится под ноги, рядом стучат клинки, но глянуть по сторонам теперь можно.

– Разрубленный Змей!

Кругом горело все, с треском и шипением, выплевывая стайки искр. Уже знакомый хлопок, струя пламени бьет в груду стульев, и те вспыхивают, словно солома, да по сути они солома и есть. Кое-как сваленная куча рушится, будто в страхе разбегаются четвероногие огненные твари. Пламя рычит и машет башкой, норовя перепрыгнуть с мертвого дерева на пока живой тополь.

– Монсеньор!

– Жильбер, спокойно. Отходим. Туда… К Бурразу.

Бесноватые больше не лезут – даже до них доперло… Теперь с этой стороны лишь пожар, то есть со всех сторон. Кагетский гигант опускает саблю и что-то шепчет. Молится? Робер тоже б молился, если б знал кому.

– Создатель, – будто в ответ стонет тоненький голос, то ли незнакомый, то ли изменившийся до невозможности, – как же это?.. Как…

– Масло… или что-то похожее… – Не потерявший голову Бурраз тыкает саблей в смыкающееся жаркое кольцо. – Бочки стояли у забора… Зарубил бы дураков.

– Если уже не зарубили…

Счастье, что вдоль забора – водосток, не будь его, горящая дрянь залила бы двор, но это лишь отсрочка. Воздух уже обжигал и при этом ещё и страшно вонял, начинали слезиться глаза. Пожар наступал, люди пятились к единственной еще не объятой пламенем стене. Без дверей, но это поправимо…

– Влезть можно, а там по крыше, и назад…

– Леворукий!

Из окошка прямо над головой высунулся веселенький огненный язычок, приветливо помахал и скрылся. Чтобы тут же появиться в компании нескольких приятелей. Вот ведь…

3

– Где я смогу найти Констанса Капуль-Гизайля?

– У него… – Марианна отвечала бездумно, как музыкальная шкатулка, – открыли, заиграла. – Там, куда мы поедем…

– Отлично, – бодро заявила графиня. – Я объясню вашему супругу, что он может за вас не тревожиться, этим займемся мы с регентом. Я имею в виду герцога Алву, который вам очень обязан.

Пустые глаза, в которых если что и живо, то дальний пожар. Ей нет дела до Росио, ей нет дела даже до собственного развода, только до огня, в котором сейчас мечется ее Проэмперадор.

– Все потомство Анри-Гийома эсператисты, а вы?

– Я давно не думаю о Создателе.

– Не думать о Создателе просто, трудно не принадлежать ни к одной из церквей.

– Я как все… Подданная Талига.

– Значит, согласно договору, подписанному Левием и Катариной как регентом и главой олларианской Церкви, вы вправе перейти в эсператизм. Если не думать о Создателе, это труда не составит, а кардинал может сочетать браком эсператисту с эсператистом без предварительного оглашения. Что до вашего развода… Прошу меня простить, но имел ли место сам брак?

– Однажды, – лицо Марианны стало осмысленным, – когда Коко решил, что из меня получается дама… Вы говорите о свадьбе, потому что Оллария горит и Робер там?

Как же они похожи, Ро и эта женщина! Вот так и находят свое счастье – или беду, если смерть отгрызает от души половину, только последний сын Жозины уцелеет! Судьба, она кошка, змея, волчица, но не ызарг же…

– Оллария горит. – Арлетта взяла баронессу за руку. – Робер там, Левий и прорва народа тоже, и что? Это отменяет жизнь? Как бы не так, это ее лишь подхлестывает, а ваш Коко слишком любит мрамор и бронзу, чтобы заботиться о женщине. Серьги он подобрать может, но и только…

– Сударыня, – Марианна вымученно улыбнулась, – барон женился на мне, когда я к желтому надела гагаты.

– Не янтарь и не рубины? – Графиня наконец перевела дух. – Неожиданно… Увы, желтое мне не к лицу уже лет десять, а ведь было время! Вы что-то хотите сказать?

– Я не думала, что мать… мать…

– Графа Савиньяка? И как вы его находите? Только без прикрас, дифирамбами я сыта по горло.

– Вы хотите…

– Я хочу перемыть кости моему старшему старшему. Было бы неплохо понять, к чему ведет союз Волн и Молний.

4

– Если крыша провалится… – начал Робер и запнулся. Представлять, что будет дальше, не хотелось, а другого выхода из огненной ловушки он не видел. Только через крышу в соседний двор, где хотя бы нет бочек с горючей дрянью.

– Нельзя терять времени. – А сколько они уже потеряли, пялясь на несчастный тополь, который, в отличие от людей, мог лишь стоять и ждать огня? – Жильбер, очнись. Проверь раненых, тех, кого нужно тащить.

Адъютант отвел глаза от чего-то, видимого лишь ему, и метнулся к темным грудкам в центре двора. Чем дольше они провозятся, тем меньше шансов, но гнать людей в огонь…

– Пятеро, Монсеньор.

Пятеро не способных идти, не то что лезть на стену. И при них восьмеро южан, шестеро стражников и кагеты Бурраза, тоже полдюжины.

– Не думал, – казарон смотрел то ли на странно высокую трубу, то ли на багровое небо, – о таком нет, не думал… Ты легче, иди первым.

– Согласен.

– Раненых надо добить. Твои – моих, мои – твоих, но ты не жди.

Все верно, но это он должен сделать сам, а Жильбер ещё легче и пока что не забыл, как гонять на замковых крышах голубей.

– Сэц-Ариж! – Да!

– Полезешь первым, проверишь, надежно ли. – А у тебя ещё одно дело, у тебя и кинжала Мильжи. – Справишься?

– Монсеньор!!!

Нет, это не обида, не протест, не укор… Счастье?!

– Монсеньор, сзади! Смотрите, да смотрите же!

Никто не молился, но пламя опало, и как раз в том месте, где калитка! Не исчезло совсем, но притихло, будто его сбили гигантским плащом. Можно проскочить, хоть и опалив одежду.

– Бурраз-ло… К кошкам, теперь первым ты и твои…

– Нет.

– Да. – Горы, закат, розы… Давно умерший казар, давно убитый казарон. – Да… Вдруг там еще есть… бацуты кошачьи!

Поняли, даже верзила. Ну и хвала Леворукому!

– Эгей! Первыми – кагеты, потом несем раненых.

– Монсеньор, вы должны…

– Заткнись.

Воды бы им, облиться перед броском! Той самой, что поет в покинутом парке, той, что качала цветы в колодце… А пламя пятится, отмахиваясь рыжими лапами, не рискуя вцепиться в огромного кагета. Черная тень, взмахнув поймавшим алый сполох клинком, бросается в черно-красную дыру, как в бой, исчезает, и тут же в проход кидается следующий. Господин посол.

5

Пьетро с Джанисом раздобыли двуколку и пару разномастных крепких лошадок.

– Вы с баронессой сядете в экипаж, – без обиняков объявил монашек, – я – на запряжную лошадь, на второй поедет Джанис. Если потребуется, лошадей поменяем.

– Хорошо, – согласилась вышедшая на шум к калитке Арлетта. – Что в городе?

– Неутешительно, – не стал юлить Пьетро. Странное словечко напомнило графине, что перед ней все-таки церковник. – Люди бегут. В ближнем предместье начинается безобразие, дальше мы не ходили… Нам лучше поспешить.

– Пожалуй. – Арлетта погладила верховую лошадку по бархатистой морде. – Кем были их хозяева?

– Кто ж их знает, – усмехнулся поигрывавший вожжами Джанис. – В Закат мы турнули мародеров… Лежат вместе с награбленным барахлом, барахло в крови.

– Трудно было?

«Тень» пожал плечами, дескать, и не такое видели, Пьетро понял лучше.

– Вы ждали, что мы кого-нибудь приведем?

– Нет, – честно призналась графиня. – Тот, кто меня вам навязал, не теряет времени, когда оно дорого, и мы уже проходили мимо криков. Вечером. Я приведу баронессу и заберу свой узел.

Жесткая трава негромко и ласково шуршала, зарево осталось за спиной, впереди были ночь и звездное небо, часть которого загораживал дом. На его пороге лежала Марианна, и Арлетта сразу поняла, что герцогиней Эпинэ станет другая. Если, конечно, в Талиге еще останутся Иноходцы. Если, конечно, еще останется Талиг…

– Вы не ожидали? – Значит, Пьетро ее провожал, а она отвлеклась на созвездия и не заметила.

– Нет. Она хотела жить, и здесь не должно быть ядовитых змей.

Монах щупает запястье, слушает сердце, переворачивает. Все верно, это мог быть обморок, это должен быть обморок от усталости, напряжения, страха, но это смерть… Почему она сразу поняла, что это – смерть?! Только взглянула и поняла?

– Мы не можем задерживаться. – Пьетро прикрыл смотревшие в зенит глаза. – Покойная объяснила вам, где имение ее мужа?

– Нет. – Бедный Ро… Опять один. – Мы не будем задерживаться, но хотя бы в тайник вы ее отнесете?

– Разумеется. Она была олларианка?

– Баронесса Капуль-Гизайль собиралась перейти в эсператизм, так что можете читать по-гальтарски.

6

Вновь разбушевавшийся огонь внезапно отшатнулся, давая уже не дорогу – лазейку. Надолго ли? Кагеты выбрались, раненых утащили, в почти ставшем Закатом дворике оставалось шестеро южан, ну и они с некстати угоревшим Жильбером.

– Выносите! – крикнул Робер сержанту в дымящемся мундире. Двое, пригибая головы, подхватили сомлевшего адъютанта, кинулись к калитке, исчезли. Четверо и один…

– Мон-кха-кха-кхе…

Робер обернулся на вопль, ожидая увидеть валящийся на них и на калитку охваченный огнем сук, и… ринулся к полыхающему дереву, навстречу тянущей к нему руки женщине. Марианне! Со спутанными волосами, в полуобгоревшем платье, она еще пыталась улыбаться.

– Прости… Я не могла иначе… Не могу потерять…

– Лэйе Астрапэ, как?!

– Зачем тебе это?

Незачем. Тополь охвачен огнем, дышать невозможно даже мужчинам.

– Возьмите ее!

– Нет… С тобой… Только ты. Вместе везде. И здесь. Четверо, двое и огонь… Она права. Вместе хоть бы и в Закат!

– Я больше… не могу.

– За мной! Живо.

Схватить за руку, дернуть на себя, потащить к калитке. Мужчины, солдаты, его южане, то ли шарахаются, то ли расступаются, они понимают, они первыми не пойдут, они не отберут у Монсеньора ее. Даже прикажи он сто раз.

– Скорее… Трудно…

Вот она, стена, ветки над головой, по ним уже вовсю скачут огоньки-морискиллы. Калитка – черный провал, но до него еще надо добраться, огненные зигзаги расползаются по стене, смерть машет перед глазами багровым с золотом веером, и жара, невыносимая, жуткая. Нет, здесь не пройти.

– Я с тобой… Мы вместе.

Обвивающие шею руки, черная прядь, потрескавшиеся губы.

– Вместе! Навсегда…

Шаг в огонь, в жар, – в прохладу, в зеленоватый туман, в жизнь. Легкость касаний, дождь на губах, дальний плеск. Это пламя зови судьбою, эти тропы пройдем с тобою, аметисты янтарь укроют, и не пеплу спорить с волною… Треск, словно парус лопнул, в прореху рвется рыжее щупальце.

– Прочь! Не твое…

Плач воды, запах лилий, отдых на покрытых росой травах, должна же у водопада расти трава.

– Целый!

– Слава Создателю!

– Монсеньор!

– Выбрался. Раздери его кошки!

– Уж и не ждали…

– Надэится нада да канца!

– Истинно так…

Закопченные, обожженные, родные, сразу и не разобрать кто. Разве что потрясающего саблей великана ни с кем не спутаешь. Значит, рядом господин посол… Ветер бросает в лицо пригоршню пепла, вынуждая чихнуть, закашляться, окончательно очнуться.

Здесь тоже горит, но пожар не такой уж и сильный, не сравнить. И дышать можно.

– Что раненые?

– Ничего так… Живы.

– Все?

– …Д-да.

Показалось или мешкают с ответом? Смотрят в огонь, будто ждут. Кого, ведь он шел последним?

– Упокой их Создатель…

Это Гашон, он всегда был набожен.

– Уже не выйдут. – И этот усталый обгорелый вояка – тот самый Бурраз?! – Дерево.

Да, дерево. Чудовищный склоненный факел, и склонился он перед калиткой, но ведь живых там не оставалось, здесь все! Шестеро катетов, раненые с Жильбером, стражники и южане… Четверо из восьми?!

– Не понимаю. Я же был последним…

– Потом будешь думать. Вместе будем. – Некогда роскошный казарон простецки утирается рукавом. – На улице не стреляют. Почему?

– Пожар… – Лучше думать, что пожар и защитники баррикады просто ушли. – Вам опять первыми. Ребята, раненых поднимайте!

– Монсеньор… – Что?

– Адъютанта вашего как? Берем…

– Он умэрал, – объясняет великан-кагет. – Я смотрэл. Это так.

«Это так…» Вот и все, капитан Сэц-Ариж, мальчишка, сжегший Сэ и прощенный Олларией. Если и были у тебя грехи, сегодня они сгорели.

– Так как? Брать?

– Здесь остался не только Сэц-Ариж, пусть все они придут… в Рассвет вместе.

Молчат, значит, согласны. Кагеты уже на стене, смотрят вниз, на улицу, призывно машут, дескать, путь свободен. Стражники и южане поднимают раненых, а на камнях двора белеет растоптанный кем-то цветок. Лилия. Опаленная, она все еще пахнет. Поднять, положить Жильберу на грудь; вот теперь в самом деле все, остается с грехом пополам перебраться через ограду на улицу. В жизнь. Прекрасную. Скверную. Страшную. Эта ночь не тебя уносит, не твою траву вечность косит, все оплачено, все допето, в омут памяти канет лето… Как же, канет оно! На другой стороне тоже горит; похоже, начался большой пожар, и в его огне сгорает даже одержимость. Во всяком случае, полуразрушенную баррикаду никто не атакует. И не защищает. Нет, кто-то бродит среди перевернутых телег и опрокинутых столов. Переворачивает покойников, смотрит, идет дальше.

– Монсеньор! Вы живы! – Только по голосу и можно в этом черномазом оборванце узнать Дювье. – Надо уходить, все уже за воротами. Мы тоже… отбились.

Часть третья. «ДЕВЯТКА ПОСОХОВ» [4]4
  «Девятка Посохов» – младший аркан Таро. Символизирует проникновение на высшие уровни сознания, получение представления о себе самом, на социальном уровне, избрание для себя базисной системы ценностей. Это предстоящие трудности, перемены, вражда, разрушение. П. К. – узость взглядов, потеря связи с действительностью, плохое здоровье, препятствия, проблемы.


[Закрыть]

Вы будете жить. Убивают только лучших.

Шарль де Голь

Глава 1. ТАЛИГ. ВНУТРЕННЯЯ ЭПИНЭ. ФОЖЕРЕ ПОМЕСТЬЕ ЛАИК

400 год К. С. 8-й день Летних Молний

1

Завизжало. Пронзительно и над самым ухом. Марсель, пребывающий средь цветущих вишен в обществе птице-рыбо-девы, только что отстегнувшей накладные, как выяснилось, излишества, попробовал отрешиться. Увы, визг не прекращался, а к аромату цветущих садов примешалось нечто прямо противоположное. Напоминающая Франческу дева, все еще оставаясь таковой, канула в никуда, и Валме открыл глаза там же, где и закрывал. В славной придорожной гостинице родимого графства. Рядом визжала очередная Лиза и что-то клубилось. Марсель потряс головой, вгляделся, внюхался и опознал Валтазара.

На визгунью Валме цыкнул, та не поняла, пришлось отвесить легонькую затрещину.

– Прекрати. Он не кусается.

– А-ып!..

– Говорю же, не кусается, – заверил Марсель, усаживаясь на кровати. – Тут что-то одно, или зубы, или аромат… Святой отец, вы несколько неожиданно. Что-то срочное?

Валтазар даже не закивал, забил полупрозрачной башкой. Он выглядел встрепанным и несчастным, а Валме искал явно не от хорошей жизни и ведь нашел! Виконт глянул на разбросанную по комнате свою и не очень одежду и распорядился:

– Сударь, расточитесь-ка на пару минут. Мне нужно расстаться с дамой.

Валтазар понимающе блеснул призрачной тонзурой и растаял вместе с запахом; в окно немедленно задышало позднее яблочное лето, напоминая, что в этой жизни случается и хорошее. Лиза легонько шмыгнула носиком, но с места не двинулась. Иногда сделать проще, чем объяснить, и виконт, выпутавшись из простынь, самолично собрал пестрые женские тряпочки.

– Одевайся. Потом сваришь шадди, и спать!

– А… Он-но…

– Это монах, – объяснил Валме, – эсператистский. Давно покойный и очень-очень добродетельный. Взывает к совести распутников, вынуждая их жениться на совращенных девицах, так что кыш!

Повторять не пришлось – дурочка натянула рубашку и, подхватив остальное в охапку, шмыгнула за дверь. Марсель зажег свечу и вдумчиво натянул штаны. Валтазар уже был тут как тут – воздевал руки к потолку, а полупрозрачный лик являл нешуточные муки.

– Что, – посочувствовал виконт, – плохо дело?

Кивок, и какой выразительный! Не иначе, у бедняги отбирают вазы. Изысканный барон, не в силах бесплатно терпеть в своем доме подобную жуть, предпринял какие-то меры, но договор есть договор. Придется посылать нарочного, заодно он может и собаку привезти.

– Коко… Хозяин дома утопил ваше счастье в Данаре? Мотание. Значит, не Коко.

– Потоп? Пожар? Совесть?

Воздевание рук, искривленный, страдальческий рот. Мученик, как есть мученик!

– Сейчас… – Карточек с буквами под рукой, само собой, нет, придется что-то изобретать из подручных средств. – Я понимаю, вы находитесь в состоянии глубокого «душевного», сели так можно сказать о призраке, волнения, но уж потерпите. Ага, вот оно!

Книга Ожидания, гордость трактирщика, торжественно внесенная в комнату наследника графа Бертрама, лишилась трех десятков страниц. Вытащив походную чернильницу, Валме пальцем, не заботясь о каллиграфии, торопливо выводил поверх святого текста буквы. Выходило кривовато, но понятно. Валтазар маялся рядом, прямо-таки исходя беспокойством и нетерпением, что немало усиливало присущий призраку аромат. В дверь заскреблась Лиза – она таки сварила шадди; Марсель едва не потрепал малышку по тугой щечке, но вовремя вспомнил, что пальцы в чернилах, и ограничился поцелуем.

– Он… уйдет?

– Рано или поздно.

– А я?.. Мне ждать?

– Не стоит… Беги спать.

Быстрый кивок, легкий топоток по лестнице. Славная девчушка, может, даже и не Лиза…

– Не судите строго это дитя. – Валме с удовольствием отхлебнул из чашки. – Если б не она, я бы вас просто проспал. Итак?

Призрачный палец немедленно ткнул первую букву. Потом следующую.

– М.О.И.В.А.З.Ы.В.Б.Е.Д.Е… – Начало было ожидаемым, а он спросонья всполошился, вот и наказал сам себя. Чернила не кровь и не соус, пока еще ототрешь…

– П.Р.О.М.Е.Д.Л.Е.Н. И.Е.С.М. Е.Р.Т.И. П.О. Д.О. Б.Н.О.

– Понимаю ваши опасения. – А вот с сахаром «Нелиза» перестаралась. – Но что именно произошло?

– П. О.Д. Л.Ы. Е.Е. Р.Е. Т. И. К.И. В.С. Ё.Ж. Г. У.Т.

2

Ночь, как известно, темней всего перед рассветом. Левий не преминул бы обыграть сию очевидность, сведя беседу к возрождению в Талиге правильного эсператизма, но где носило кардинала, знал разве что святой Адриан, а Пьетро ограничивался краткими советами – надо отдать ему справедливость, толковыми. Без взятого по настоянию… ладно, пусть будет агнца, плаща Арлетта окоченела бы от навалившегося за городом холода.

Выбравшись на пустой тракт, три человека и две лошадки будто провалились в стылое нигде. Кони бежали, колеса вертелись, по сторонам вставали и пропадали то высокие, то приземистые тени, из низин выползали белесые туманные языки, их сменяли резные стены рощ и перелесков, над которыми цвели созвездия. Что это всего-навсего дорога, графине не верилось, особенно когда исчезло глядящее в спину зарево. Женщина полуспала-полубредила, кутаясь в плащ и пытаясь унять достойный лихорадки озноб.

Арлетта помнила, что они бегут из Олларии, Марианна умерла, а город горит, и при этом трясла мэтра Капотту, шла со свечой вслед за призрачным аббатом, шнуровала платье Марианне, та оглядывалась, становясь Алисой, совсем юной и напуганной. Путаясь в траурных юбках, королева убегала от черного Диомида длинными дворцовыми коридорами, открывала дверь в будуар Катарины и оказывалась в «лебединой» рамке, которую с двух сторон поджигали Левий и Сильвестр. Это не удивляло, ведь эсператисты и олларианцы заключили перемирие.

Розовые лебеди горели, не забывая гордо выгибать шеи и терзать клювами убитых Пьетро оборванцев. Зрелище было омерзительным, но неотвязным. Арлетта задрала голову, пытаясь сосредоточиться на ночных небесах. Летние Молнии… Время падать звездам, но сегодня они осыпаться не желали.

– Пьетро, – спросила графиня, – вы не можете погасить лебедей?

– Нет, сударыня, – спокойно откликнулся монах. – Потерпите еще немного, мы почти на месте.

– Хотелось бы верить. – Зубы так и норовили выбить нечто кэналлийское. – Понимаете, я брежу.

– Усталость, волнение и настойка, которую я вам дал. Вместе они могут вызвать видения.

– Они вызвали, и препротивные.

– Вы дурно провели последние часы, это не могло не сказаться.

Вот что церковники умеют, так это подбирать слова! Дурно провести время можно в гостях у каких-нибудь Гогенлоэ, но в охваченном бунтом городе…

– Спасибо, вы меня очень утешили.

– Такова моя стезя. Сударыня, вы решили, что скажете коменданту Лаик?

– Про Олларию – правду, про вашу стезю и Джаниса – то, что вы сочтете утешительным.

– Обо мне лучше правду или же ничего. Джанис – бывший моряк, волею судеб оказался в столице. Нас свел случай, новый знакомый оказался полезен.

– И это тоже правда! – невольно восхитилась Арлетта. – Мы в самом деле скоро доедем?

– Видите Всадницу? Копыто ушло за деревья, это парк Лаик. Вы сможете удержать лошадь? Я переберусь через ограду и открою ворота. Не стоит будить караульных до… утешения Сэц-Пуэна.

Пьетро помнил дорогу и имя одноглазого коменданта, был лекарем, монахом и убийцей. Как же ей повезло с ангелом-хранителем и с тем, что объясняться с Ро не сейчас… Бедная Марианна, так любить и не дождаться!

Графиня Савиньяк ждала, сжимая вожжи и вспоминая ставший могилой церковный тайник. Рядом вздыхала лошадь Джаниса; «Тень», как и положено тени, безмолвствовал. Его «подданные» перемерли, будто мухи, а он уцелел. Почему?

Темнота негромко стукнула, затем заскрипела. Стражники и не подумали вылезать из караулки, а собака если и была, то у самого дома. Возникший из ночи Пьетро взял лошадь под уздцы и повел по узкому, но крепкому мостику к воротам. В прошлый раз здесь было болото и гнилье, но Сэц-Пуэн не бездельничал.

– Этот мост не поднять, – разлепил губы Джанис, – и стена мне не нравится… Любой увалень переберется.

– Не беда, – с непонятной уверенностью откликнулась Арлетта. – Сюда они не пойдут.

Спутники промолчали, зато издали раздался полусонный лай. Собака в Лаик все же имелась, но, главное, здесь имелись кровати. И тишина, потому что скрип ворот и миролюбивое гавканье есть тишина, покой и блаженство.

3

Марселя никто не будил, он сам решил подняться с петухами и поднялся. Просыпаться до света было отвратительно, но иные новости бодрят не хуже Герарда, к тому же по ошибке приволокшего кипяток. От жалости к себе, встающему, Валме выругался, соединив в проникновенной тираде адуанскую грубость, бакранскую естественность и гайифскую куртуазность. Итоговый муже-козло-павлин был великолепен и невостребован, ибо виконт почивал в гордом одиночестве. Умненькую Нелизу он выставил сам, а выплакавшийся Валтазар расточился, сжав руки столь молитвенно, что Марсель ощутил себя кем-то вроде Создателя.

Чувство было не из приятных, к тому же призрак толком ничего рассказать не смог. Валме только что в узел не завязывался, изобретая вопросы, но покойный мздоимец был туп и ограничен в передвижении своими горшками, горшкам же угрожали какие-то еретики, вломившиеся аж в Ноху.

Марсель переспрашивал и так, и эдак, но Валтазар был тверд – вазы вернулись в резиденцию кардинала, а там бесчинствуют ужасные злодеи, которым никто не противостоит. Это пахло либо ссорой Левия с властями, читай с Эпинэ, либо общей заварухой. В первое Марсель не верил, второе ему очень не нравилось, а значит, согласно родовому девизу, подлежало искоренению. Виконт в последний раз потянулся и принялся стремительно одеваться. Спустя несколько минут из спальни вышел – нет, не наследник Валмонов, но офицер для особых поручений при сиганувшем в дыру регенте Талига, и офицер сей волей оного регента отменял решение Проэмперадора Юга.

Папенька настаивал и настоял на путешествии к Лионелю, дабы, вступив с ним в сговор, дать шенкелей старику Рудольфу. Марсель уступил, хоть и с неохотой, – душа рвалась в Сагранну к раскручивавшейся без присмотра интриге, но явился Валтазар, и юг с севером были равно посланы к кошкам. Рокэ не зря понаставил вдоль Кольца кордонов и застав, и кордоны эти требовалось немедленно оповестить, потому что дело в Олларии было худо и в смысле человеческом, обычном, и в смысле дряни, от которой шарахаются даже выходцы. Правда, покойный ворюга никакой скверны не заметил, а Зою за глаза обозвал еретичкой и прелюбодейкой, но выходцы выглядели убедительней, Алву они, во всяком случае, убедили.