Текст книги "Пусть будет земля (Повесть о путешественнике)"

Автор книги: Вера Лукницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Я понимаю еще меньше тебя, потому что я не понял даже того, что видел своими глазами. Там фантастическое живет, переплетаясь с буднями. На улице сидит с дудочкой заклинатель змей; змеи вьются вокруг его тела, шеи, копошатся в корзине, которую он носит на себе. Какие-то люди стоят по часу на голове, и проходящие спокойно кидают им монеты. То, что нам кажется факирством, шарлатанством, фокусом, там существует сплошь и рядом как норма. Один чародей показал мне книгу с медными страницами. На них возникали образы городов и стран, которые я хотел увидеть. Потом он проводил рукой, и... и они исчезали. Я запросто беседовал с человеком, который не ел сорок пять дней и собирался поститься еще. Он был прост и спокоен, улыбался. Я не встретил в его облике ничего особенного. Если он и был худ, то подобная худоба там вообще не редкость. Мне показали женщину-красавицу, по моему представлению, лет двадцати пяти. Оказалось, что ей шестьдесят три. Она из какой-то горной области.

Однако сотни людей там умирают так же, как наши мужики на Волге. Англичане же равно презирают несчастных дикарей и седых мудрецов, высасывая все богатство из истинных хозяев этой благословенной земли.

Гранов замолчал, глубоко вздохнув, затем вскинул глаза на друга.

Елисеев молчал, подавленный. Потом сказал:

– Я не буду сейчас рассказывать о Японии, потому что пишу заметки о том, что успел увидеть. Одно могу сказать: многое японцы уже переняли у Запада. Не к добру это.

– А как ты назовешь свои заметки? Может быть, "В стране гейш"?

– Пожалуй. Спасибо. Книжка за мной.

Они подъезжали к Канди.

Главная достопримечательность бывшей столицы кандийских королей древний храм – одно из священных мест буддизма. Храм Святого Зуба. На краю города среди цветущей зелени раскинулось изящное голубое озеро с узорчатой оградой. Посреди небольшой островок, на котором некогда находился королевский гарем. На берегу возвышался дворец королей Канди. Сейчас он превращен в английское учреждение. Храм – неподалеку и живет той же жизнью, что и столетия назад. Восемь золотых ларцов в главном хранилище, они отпираются двадцатью семью ключами и находятся у двадцати семи жрецов. В самом маленьком ларце, ключ от которого только у верховного жреца, спрятана величайшая святыня буддийского мира – зуб Будды.

Пока Гранов занимался организацией большой охоты, Елисеев отправился в пригород Перадению в великолепный ботанический сад, в котором собрано, по его словам, все, что есть в тропиках обоих полушарий. Там даже глаз ботаника не может сразу различить всего разнообразия листвы и цветов.

Вечером они остановились в селении рядом с пальмовым лесом, залитым сиянием луны, неподалеку от пагоды с изящной белоснежной дагобой буддистской святыней, воздвигнутой над какими-нибудь священными реликвиями и золоченым изваянием Будды.

– Волшебная феерия, – сказал Елисеев. – Когда я бродил по ботаническому саду, я думал, что, может быть, ты прав, иронизируя над моей рациональной географией. Пожалуй, я и впрямь неученый. Созерцание мощи и многообразия природы приводит меня в совершенное умиление. Представляешь, исполинские смоковницы на берегу реки. Река течет сквозь сад. Смоковницы пускают бесчисленные воздушные корни, и те вновь вырастают в деревья. Я обнял дерево и стоял несколько минут возле него, как возле дальнего друга, к которому много лет шел. Не смейся, как знать, может, это та самая смоковница, что снилась мне в детстве. Наверно, моя рациональная география – это жажда осуществить детскую мечту. Она символизирует единство людей.

– Не пугайся, я вовсе не собираюсь смеяться:

В дорогу жизни снаряжая

Своих сынов, безумцев нас,

Снов золотых судьба благая

Дает известный нам запас.

– Что ты замолк?

– Я не замолк. Просто дальше там не про тебя.

– Про кого же?

– Про тех, кто утратил мальчишеские сны. Наверно, про меня.

Нас быстро годы почтовые

С корчмы довозят до корчмы,

И снами теми путевые

Прогоны жизни платим мы.

Они молчали. Звон цикад, болтовня попугает, стоны, какие-то шорохи, вскрики, щелканье, писк и даже рычание хищников. Ночной лес переливался звуками так же богато, как дневными красками.

– Ты наивен, Андрей. Я тоже "уплатил" свои "прогоны", но просто другими снами. Может быть, я не сохранил те, что сохраняют другие. Я не жалуюсь, не считаю себя несчастным. Вряд ли есть на земле люди, что не оплачивают прогонов жизни. Так хочется доехать до своей последней корчмы не вовсе нищим, – грустно усмехнулся он. – Давай спать. Завтра великая охота.

Наутро прибыли два фургона и четверо черных погонщиков, вооруженных большими ножами. Фургоны были огромные, двухколесные, запряженные горбатыми бычками. На повозки погрузили оружие, подложили сена на сиденья. Проводники долго пекли на кострах кокосовые печенья. Гранов что-то добывал, что-то устраивал, все ему казалось недоделанным, недостаточным. В поход выступили к вечеру.

– Ты сказал вчера... феерия. Мне тоже здесь все кажется каким-то театральным, декоративным, хотя и дышит буйной жизнью, – заметил Гранов. Посмотри со стороны на наш караван.

Действительно, караван напоминал какое-то торжественное шествие. Впереди каждого фургона был подвешен яркий фонарик. Два черных проводника шли впереди, работая все время длинными ножами, чтобы расчистить заросли. Их движения напоминали ритуальный танец. Свет луны подчеркивал странность и таинственность происходящего. За этими двумя шел еще один, с ружьем наготове, потом потянулись фургоны с фонариками. За ними – погонщик с факелом. Огонь должен был отпугивать зверей. В конце шествия находились вооруженные "охотники" – Елисеев и Гранов. Они двигались с винтовками наготове, очень настороженно, и каждый шорох казался им подозрительным.

Как волшебные декорации, рисовались на темно-голубом фоне неба резные верхушки пальм, мелколистные купы мимоз. Длинные лианы гигантскими змеями свешивались с вершин деревьев, а по стволам, обвитым плющом, сеть воздушных корней создала непроходимую чащу. Одурманивал аромат корицы и имбиря. Высоко поднявшаяся луна обливала своим фосфорическим сиянием эти кружевные купы пальм, чудные рощи – заросли таинственных джунглей. Как стаи крошечных эльфов, взлетали, плясали, утопая в этой бесконечной зелени, рои блестящих светляков, осыпавших живыми самоцветами дремавший лес. А прислушаться – и в кажущейся ночной тиши как звучал несмолкаемый чарующий этот лес! Все говорило в нем, из каждого уголка пестрого царства неслись голоса жизни.

Перед восходом солнца вступили в маленькую деревушку, отсюда должна была начаться охота. Невзирая на ранний час, из нескольких хижин вышли с кувшинами смуглые женщины и, как кокосовые орешки, высыпали коричневые ребятишки. Крикнула в лесу обезьяна, ей отозвались веселые попугаи, в чаще из мимоз в честь великого светила раздались птичьи песни. Выкатилось громадное тропическое солнце. Ожил лес, ожила деревня.

Путников окружили словоохотливые сингалезцы. Они рассказали, что леопарды уже несколько ночей бродят вокруг селения, не дают спать ни животным, ни людям.

Гранов сразу повеселел.

– Последние новости газет Лондона, Рима, Парижа! – орал он. – Четырех леопардов убил бесстрашный победитель африканских львов и гроза уссурийских тигров А. Елисеев! Благодарные туземцы называют его "истребитель хищников и спаситель людей". Его скромный компаньон А. Гранов привез в Санкт-Петербург леопардовые шкуры как доказательство храбрости великого хакима. Слава Аллаху, Будде и Повелителю Огня.

В деревне было нанято еще несколько загонщиков и носильщиков. Разросшаяся в целую экспедицию группа двинулась в лес.

Шествие было так живописно, что напоминало сцены из охотничьей жизни Майн Рида. Охотники в белом шли налегке, но при каждом из них находилось по два туземца. Они несли ружья, патроны, одежды; остальные со съестными припасами и водою бежали по сторонам. Шествие открывал шикари...

"...В лесу сразу пахнуло сыростью; особая тяжелая атмосфера, свойственная северным лесам, охватила нас...

Пробираясь по узкой, тесной тропе среди цветущей и благоухающей чащи, мы увидели на берегу небольшого лесного ручейка свежие следы леопарда. Опытный шикари тотчас проследил направление, по которому ушел хищник, и скоро объявил, что искать его бесполезно, потому что зверь уже пробрался в чащу. Следы леопарда очень похожи на следы тигра, которых много пришлось увидеть в Южно-Уссурийской тайге, они также круглы, но более продолговаты, гораздо меньше по величине, не так глубоко вдавлены.

В зелени деревьев, как лубочные игрушки, возникли золотистые цейлонские петушки. Черно-красная пальмовая белка прыгала по лианам, между корней скользили юркие ящерицы и пестрые змейки.

Друзья оказались в засаде под сенью олеандрового дерева. Они слышали шум облавы. Неожиданно какой-то зверь выскочил на поляну. Гранов сразу присел на колено, но Елисеев кинул в него ветку. Перед ними вместо хищного зверя стоял усеянный черно-белыми иглами дикобраз. Гранов выругался с досады.

Елисеев расхохотался и решил один пробраться сквозь чащу, но кустарники больно царапали кожу, раздирали одежду, и он скоро отказался от своей попытки. Облава гнала то стадо кабанов, то косулю, но охотники так и не увидели ни одного леопарда. Очевидно, цепь загонщиков была редка, и зверь мог проскочить во многих местах. К полудню охота окончилась полной неудачей в смысле добычи, но охотники были полны впечатлений и возвращались в прекрасном настроении, только Гранов уже не выкрикивал шуток.

– Не горюй, шкуру льва я тебе пришлю из Египта, – пообещал Елисеев.

Шли берегом небольшой крокодиловой речушки. Зубастое чудище несколько раз появлялось из воды, но скрывалось прежде, чем кто-либо успевал прицелиться. Здесь Гранов решил проявить настойчивость до конца. Он уходил вперед, забирался на прибрежное дерево и караулил несколько минут. На третий раз он все-таки увидел крокодила. Тот бежал по гребню, отделявшему рисовую плантацию от плеса. Но Елисеев не дал другу выстрелить.

Через день они вернулись в Коломбо.

– Я еду с тобой в Россию, – заявил Гранов, – и в следующий поход мы пойдем обязательно вместе. Возьмешь?

Русский пароход "Петербург" отправлялся через три дня. Повторились сверкающие дни и сияющие ночи. Мириады светляков в воздухе и переливающиеся перламутром воды залива последний раз обласкали их судно, и Цейлон скрылся вдали.

Плавание длилось пятьдесят дней.

Одесса. 8 декабря 1889 года. 8 градусов мороза.

После жары и цветов южный российский город показался суровым Севером.

"В стране гейш"

В небе луна одна,

Но капли росы приютили

Тысячи маленьких лун...

Японская миниатюра

И вот он уже идет по земле Страны восходящего солнца, проходит по улицам, похожим на дорожки парка, мимо японских домиков. Они построены как бы на живую нитку. Раздвижные стены открывают домашнюю обстановку семьи. Зимой люди мерзнут, потому что домики продуваются ветрами, но о тепле здесь не заботятся, как будто жилье это создано только для лета, как гнездо. Елисеев увидел, что в них почти совершенно пусто, и вспомнил, что еще на пароходе пассажир-японец делился с ним своим ощущением европейского быта:

– Мальчишкой мне приходилось спать в портовом складе среди груд, штабелей и пирамид из товаров. Когда я сейчас был в Париже, я не мог уснуть: вещи будто надвигались, давили меня со всех сторон. Возникло чувство, что я попал на склад с товарами из моего детства. Мы, японцы, дом видим временным пристанищем.

То, что Елисеев услышал от словоохотливого соседа по каюте, сейчас подтверждалось полностью. "Как птицы живут", – думал он.

Поразительное чувство легкости и радости бытия охватило отзывчивую натуру. Он смотрел на красивые бухты, на многочисленные обрывы, острые пики, причудливые скалы, узкие шхеры. Острова местами были либо сплошь покрыты зеленью, либо образовали террасы, на которых ютились аккуратные поля или перелески. Изящные селения с садиками выглядели игрушечными, так очаровательны, миниатюрны были они.

Елисеев долго бродил по берегу и пригороду порта, потом нанял дженерикшу и отправился в торговую часть Нагасаки, памятуя давнее изречение одного туриста: "Чтобы за возможно короткий срок постичь город, надо посетить его кладбища и базары". Базаров в том понимании, к какому привык Елисеев в своих путешествиях, в Японии не было. Он заходил в разные магазины и видел груды товаров, составляющих в Европе исключительную редкость. "Всевозможные фонари, веера, экраны, зонтики, великолепные лакированные вещи, мебель удивительной резьбы, инкрустации, металлические и фарфоровые изделия, вазы. Идолы, работы из бамбука и соломы, шелковые вышивки и тысячи других безделушек". В Японии было мало фабрик, все создавалось руками местных кустарей. Они выделывали удивительно высокохудожественные вещи в мастерских, находящихся рядом с магазинчиками.

Характер японской природы удачно сочетался с веселой, находившейся в постоянном движении толпой. Японская толпа производила самое благоприятное впечатление как умением одеваться – не броско, не пестро, хотя ярко и разнообразно, так и умением держать себя – благодушием, написанным на лицах, мягкими движениями.

Но поверхностный взгляд не угадывал того, что двигало человеком этой малознакомой культуры, не мог определить, какая внутренняя работа вершится в нем.

Елисеев, по его словам, проехал по Японии в быстроходных по тем временам поездах. Представился счастливый случай хоть мельком увидеть эту необычную страну. Он и глядел на нее мельком. Но "уже с первых моментов пребывания в Японии начинаешь чувствовать, что находишься в стране своеобразной, но древней и высокой культуры, отражающейся в самой утонченности взаимного обращения".

В Кобе Елисеев остановился в интернациональном отеле. Там ему, как русскому туристу, сразу же предложили русского гида. (Где только не встретишь русских!) Ловкий, услужливый господин Люшин отнесся к Елисееву доброжелательно и, не соразмеряясь с малым гонораром, работал на совесть. Он владел языками и прилично знал историю страны, в которой жил. Но что-то во всем его облике было такое, из-за чего Елисееву упорно хотелось переиначить его фамилию Люшин на Лю Шин. Впрочем, лицо его было русским. Ощущение Востока шло от манер, грации, застывшей наготове улыбки.

– Мне трудно понять Японию, – говорил ему Елисеев. – Перечитал Гончарова и не получил цельного представления. Он иронизирует по поводу микадо, рассказывает, что этот прямой и непосредственный родственник неба, брат, сын или племянник луны сидит со своими двенадцатью супругами и несколькими стами их прислужниц, сочиняет стихи, играет на лютне, кушает каждый день на новой посуде и надевает всякий раз новое платье (императору нельзя есть на той же посуде и надеть хоть раз уже надеванную одежду).

Люшин рассмеялся:

– Ну что, тут есть и правда, хотя микадо умеет и повелевать.

Гончаров то уверяет, что японцы живые, общительные, легко увлекаются новизной, то уверяет, что с ними нельзя вести дела, нельзя понять, чего хотят. Я слушал мнения о японцах и своих товарищей по Географическому обществу. К нам приезжали два японца географа; они были разумны, деловиты, прекрасно знали свои задачи, но все время меня не покидало ощущение, что я должен быть с ними осторожен, ибо вот-вот могу невзначай задеть их самолюбие. Когда я по приезде в Нагасаки вошел в японский дом, хозяйка распростерлась у моих ног. Наученный опытом странствий принимать не обсуждая любой обычай народа, я выдержал и это. Однако чувствовал неловкость. Но окончательно выбил меня из колеи древний обычай – взрезывание живота. Некий российский путешественник восемнадцатого века описал его так: "собирают родителей, идут в пагод, посреди того пагода постилают циновки, садятся и пиршествуют, на прощание едят сладко, много пьют, и, как уж пир закончится, тот, который должен умереть, встает и разрезывается накрест, так что внутренности все вон выходят..." Говорят, что есть пятьдесят способов распарывать себя.

– А вы не мешайте все. Что знаете про японцев, все и держите при себе. Постепенно и сложится понятие. Мы, верно, тоже странны для иноземца.

– Пока не укладывается ничего. Уйма разнообразных ощущений, противоречивых суждений.

– Это оттого, что у вас мало времени, а вы стремитесь понять Японию сразу.

– Это верно, что японцы ироничны, что они оригинальны, неповторимы, что в них нет солдафонского единообразия? Гончаров вот говорит, что они французы Востока, а китайцы – немцы. Но ведь о них можно сказать и обратное: все они на одно лицо, словно слеплены по шаблону.

Можно сказать, что они не ценят чувства собственного достоинства в людях. Подавлять индивидуальное для них также очень просто. И наоборот тоже будет верно: очень деликатны, превыше всего ценят человеческое самолюбие; если не говорят резко "нет", то лишь из боязни обидеть отказом.

Японцы робки, любят более всего созерцание. Они мягки, уступчивы, им чужд воинственный дух. И они же воины, ценят культ меча и силы, знают лишь повиновение и в битве не ведают жалости.

Господин Люшин улыбался.

– Что же верно? Я во всем этом не разберусь. Капитан Головнин, бывший в плену у японцев в течение двух лет, говорит об их благородстве, уважении к противнику, гуманности к пленным.

– Япония, как ее шелковичный червь, свивалась в кокон, закрывалась от мира многие-многие века; человек европейской цивилизации долго не мог понять, какая внутренняя работа вершится в ней. Потому столько мифов.

– Кстати о мифах.

– Простите, Александр Васильевич, я думаю, вам интереснее поговорить о мифах с самой Японией. Я познакомлю вас с гейшами, они объяснят их лучше, чем я. Они образованны и умны. А я пока, если позволите, займусь своими непосредственными обязанностями – покажу вам неоцивилизованную часть этого города.

Всего час на дженерикше, и, забравшись на одну из горушек за чертой старого Кобе, Елисеев мог внимательно рассмотреть этот европеизированный уголок. Он состоял из ряда поселков, окружающих Кобе и зеленеющих у подножия гор. Он был довольно симпатичен, но заметно терял свой японский характер. И когда, возвращаясь, они заехали в торговую часть старого города, где в лучших магазинах содержались настоящие шедевры своеобразного искусства Японии, они увидели и там построенный специально для европейцев "музей" торговый дом японских вещей, отчасти подделанных под вкус европейцев.

Вечер они провели в чайном домике.

В неярком свете фонарей, прикрытых цветными экранами, медленно вращался круг, приподнятый на четверть метра над полом. На нем в живописных позах сидели женщины в национальных костюмах изысканно-пастельных тонов. Они негромко пели. Две аккомпанировали на семисенах.

Ни одной резкой, громкой ноты – пение напоминало шелест ветра в сухих камышах. Слова не прослушивались, только мелодия, неназойливая, соответствующая всему сугубо пристойному стилю этой сцены и манере поведения ее участниц. Женщины обмахивались веерами, цвет и форма которых гармонировали с их костюмами.

Круг медленно вращался, показывая группе собравшихся мужчин каждую женщину в подробностях: то вдалеке, всем рисунком фигуры, грации движений, то в профиль, приближаясь, то близко, в фас...

Потом гейши спрыгнули с круга и расселись в зале. Их говор был похож на щебетание птичек. После чая и сакэ подали обильный японский ужин, который состоял по крайней мере из пятнадцати блюд, но которым едва ли можно было насытить здоровые русские желудки. А после ужина началось настоящее японское представление. Слуга неслышно разносил чашечки с горячим сакэ. Кроме Елисеева и Люшина здесь было еще несколько мужчин – богатых владельцев пригородных усадеб, приехавших в город на деловые встречи. Гости, сняв обувь, лежали на циновках. Довольно однообразный танец состоял из грациозных кошачьих движений, но компенсировался весьма оживленной разнообразной мимикой. Гейши танцевали под четырехструнную гитару, издававшую чувственные звуки. Через некоторое время, поняв, что гостям это наскучило, они вернулись на круг и заняли свои места в заранее продуманных позах.

Познакомиться с гейшами не удавалось, и Елисеев, заинтересовавшись механизмом движения круга, тихо поднялся из удобного кресла и выскользнул из зала под полог драпировок. Дал служителю монету, его проводили вниз.

Внутренняя часть поворотного круга была снабжена зубьями из твердого дерева и вертикальным бревном, прикрепленным к ним. Бревно упиралось в шесты. Время от времени один из троих рабочих брал фаянсовую масленку с длинным носиком и поливал зубцы растительным маслом. Сюда не доносились ни пение, ни звуки семисенов, значит, и в зале не были слышны звуки этой странной работы.

Елисеев вернулся, прилег на циновку и приготовился слушать тихую древнюю песню без слов, но гейши встали и долго, церемонно раскланивались, опустившись на колени. Круг незаметно остановился. Гейши ушли.

Елисеев почему-то шепотом обратился к гиду:

– Как, и это все?

– Даже многие японцы, – ответил Люшин тоже шепотом, – не знают, что приглашать гейш так же глупо, как заказывать шампанское в пивном баре. В Стране восходящего солнца мужчин не назовешь искусниками вести себя в женском обществе, ибо над ними довлеет вездесущий девиз "Всему свое время" порождение опыта института гейш. Настанет время, в дом войдет искусница гейша, обученная за десятилетие древним обрядам: светской беседе, игре на семисене, танцам и изысканным тонкостям женского обаяния. Присутствие гейш символизирует гостеприимство на высшем уровне. Все знают, что удовольствие это стоит непомерно дорого. Потому наиболее важные деловые встречи как в коммерческом, так и в политическом мире происходят в чайных домах. Гейша выступает в таких ситуациях в роли хозяйки. Гейша воспитывается на высокой поэзии. Гейша знает чайную церемонию и все сложнейшие ритуалы. Гейша умеет составить икебану, что в Японии ценится не менее, чем в Испании искусство тореадоров. Словом, гейши – это... сама Япония. Я вас непременно познакомлю. А сейчас, если вы окажете честь заехать ненадолго ко мне, я покажу вам коллекцию уике-нинге – "манерных кукол".

Елисеев согласился сразу, несмотря на позднее время.

Люшин представил гостю свою жену-японку, которая продемонстрировала собственное искусство чайной церемонии, объясняя при этом с помощью русского мужа назначение и наименование каждого чайного сосуда: "р ку", "мус ма", "с но"...

Елисееву гостеприимство русско-японского дома было приятно само по себе, но коллекция, состоявшая из более чем двухсот образцов парчовых кукол эпохи Эдо, превзошла все ожидания. Среди экспонатов и танцовщицы, и музыканты, и актеры, и девушки в свадебных нарядах, и самураи. Их деревянные головки, туловища и руки, искусно покрытые перламутровой пастой, лаком, росписью, были похожи на фарфоровые. А одежды выполнены из парчи и шелка разнообразных видов и расцветок.

Жена гида трогательно преподнесла гостю на память лакированную коробочку для медикаментов и ароматических пастилок.

– В России такая коллекция имела бы громадный успех, – сказал Елисеев, прощаясь.

Наутро господин Люшин организовал поездку в Осаку: Елисееву очень хотелось увидеть одну из древнейших столиц Японии.

Ехали поездом по берегу моря, сначала среди рисовых полей, кое-где залитых водой, Вдали поднимались лесистые горы. Потом по обеим сторонам железной дороги шли угодья, по ним было ясно видно, как берегли землю в Японии. Не пропадал ни один клочок почвы. Поля были тщательно ухожены, как будто это были клумбы. А селения с садиками группировались друг с другом настолько плотно, что едва улавливались границы между ними.

В Осаке они первым делом отправились на противоположный конец города к з мку, который представлял собой гранитное укрепление, окруженное рвом, наполненным водой. Внутренняя стена состояла из циклопических камней, которые не уступали по величине египетским. В замке были расположены военные казармы.

– Совсем недавно в Японии введена всеобщая воинская повинность, объяснил Люшин, как бы оправдываясь.

Перед з мком, на плацу, происходило обучение солдат, и можно было увидеть много разных образцов оружия и экипировки новой японской армии. Копирование европейщины производило гнетущее и одновременно комическое впечатление: крошечные гусары и уланы, которым англичане навязали бракованные палаши своих рослых кавалеристов, кукольные батальоны, эполеты на плечах людей, еще носящих дома киримоны. Какими нелепыми выглядели все эти европейские формы на японце, еще не хотевшем вполне выйти из своей древней великолепной цивилизации!

Увидев, что Елисеев помрачнел, Люшин сказал:

– Они все сейчас копируют у европейцев, не только армию. Пойдемте-ка лучше в чайное заведение, оно пока остается чисто японским. Я обещал познакомить вас с гейшами.

– Что вы, что вы, господин Люшин, сначала, как полагается настоящему туристу, осмотр достопримечательностей.

– Тогда позвольте мне как гиду предложить вам немного фактов и цифр. Осака, как Нагасаки и как остальные японские порты, стала доступна для европейца в последний десяток лет. Теперь же в порты Японии ежедневно приходит и уходит из них 14 тысяч пароходов и парусных судов... Но Осака оригинальна и отличается от всех японских портов тем, что огромная река с островами и тремя гигантскими мостами пересекает весь город. От реки идут сотни каналов, они заменяют в Осаке улицы. Тысячи домов свисают над водою, стоят на сваях, а нижние этажи купаются, как видите, в грязной воде. Через каналы города переброшено три тысячи каменных, железных и деревянных мостов. Осаку называют японской Венецией.

– Город красивый, но выглядит не вполне гигиенично. Наверное, здесь сильнее других страдают от малярии и холеры во время эпидемий, – предположил Елисеев.

– Вы совершенно правы, доктор. Японцы только четверть века владеют научной медициной, приобщившись к европейской культуре.

По каналам они подъезжали к базару.

Осака еще больше, чем Нагасаки и Кобе, производила впечатление торгового центра. Здесь располагались десятки тысяч маленьких лавчонок, где продавалось абсолютно все.

– Но я не вижу покупателей.

– Это правда. Покупателей нет. Но приглядитесь: толпа тем не менее чувствует здесь себя вполне свободно и весело, как и в Нагасаки, и в Кобе.

Елисеев купил на память маленькую фигурку носильщика из слоновой кости – сузан и металлическую курильницу для разгона москитов – сенку.

Бродя по торговым рядам, Елисеев увидел магазинчик с русскими тканями: ситцем в цветочек, сатином, бумазеей, фланелью, маркизетом, батистом нежных тонов... На гостя пахнуло родиной. Он заулыбался.

А гид продолжал перечень цифр и фактов:

– Уже десять лет Россия торгует с Японией. Продает ей кроме тканей удобрения, масл , керосин, соленую рыбу. А покупает шелковую нить, соль, хлопок, овощи, фрукты.

После торговых рядов они осматривали громадный, изящно вырезанный храм из дерева с бронзовой статуей Будды и массой мелких идолов и статуй.

Наконец Люшин привел гостя в роскошный чайный дом, где Елисеев смог разговориться с гейшей. Первое, что он спросил ее, – известно ли японским мудрецам, для чего живет человек. Люшин перевел ей вопрос.

– Будда учит подниматься к вершинам духа.

– А куда девать земные тяготы?

– Будда указал путь. Человек страдает оттого, что не может удовлетворить свои желания.

– Но желания всегда растут, даже если и достигает человек заветной цели.

– Поэтому надо умерять свои желания.

– Это путь Востока?

– Почему? Греческий мудрец Диоген, предпочитавший соблазнам мира пребывание в бочке, исповедовал мудрость отречения от внешних благ.

– Если я путешественник, то должен ли я отказаться от своей страсти к дальним походам и сидеть в своей "бочке"?

– Каждый хорош на своем месте. Пусть путешественник путешествует, торговец торгует, философ осмысляет. Но люди всегда чрезмерны в своих желаниях. В букетах, составленных из десятков разных цветов, каждый цветок кричит о своем. Икебана создается из двух-трех цветков, чтобы выразить себя. Так и поэты выражают себя в трех строках хокку.

– А вы можете сами составить хокку?.. Я вчера видел озеро, лебедя...

Гейша задумалась, потом тихо произнесла несколько строк. Люшин перевел лишь смысл:

Лебедь плывет по чистой воде,

Будит нежность в сердце моем.

Завтра прощусь с тобой...

– А танку можно?

– Послушайте и танку. Поэзия – любимейшее искусство японского народа.

В эту весеннюю ночь,

Ночь бесформенного мрака,

Краски сливовых цветов

Увидеть нельзя.

Но может ли быть скрыто благоухание?

– В Петербурге я читал ваши легенды и мифы. О том, как спустились боги по радуге, чтобы небо и землю разделить... И еще: бог воздуха Изанаги ударил копьем в клокочущий хаос, с копья скатились к ногам богини морских волн Изанами шестьсот капель. Они застыли и превратились в острова, которые и стали называться Дай Ниппон – "великая Япония".

– Хаос не затих под нашими островами и время от времени вырывается сквозь горы лавой, давая о себе знать. Вулканы дымятся... Поэтому, наверно, наши поэты так остро ощущают неустойчивость бытия и говорят о преходящем мире... И потому, может быть, японцы любят природу такой зоркой и такой внимательной любовью...

– А сакура тоже символ?

– Да. Японская вишня, вмиг вспыхивающая весной розовым цветом и вмиг исчезающая, тоже символ представления о жизни.

Весь следующий день до самого вечера Елисеев бродил по горам Аримы, небольшого городка, расположенного к северу от Кобе. Арима славилась минеральными водами.

Астры и душистый табак наполняли сады; по канавкам, желобкам, стокам текла вода. Воздух был наполнен звоном журчащих ручьев. Чем выше поднимались путники в горы, тем больше было воды. Она струилась отовсюду, тут же скрываясь в густых травах, в ущельицах и гротиках.

"Наверно, гейша сказала бы что-нибудь здесь о том, что все преходяще", – подумал Елисеев.

День заканчивался в Киото, последней столице до Токио. Толпа разгуливала в национальных нарядах. Горели разноцветные фонари, лампы, светильники. Звучала музыка. Пестрые занавески и картины подсвечивались сзади с сбоку – производили впечатление живого театра. Чайные дома, освещенные лавки с товарами, звоны десятков гонгов, крытые тканями улицы усиливали ощущение праздника. Не верилось, что это обычный, будничный день.

Елисеев опять не мог однозначно определить отношение японца к жизни, к красоте. Так пестр обычный вечерний пейзаж и так строг закон икебаны. Европейские гостиные увешаны картинами, а японец вешает одну в нише стены, потом снимает ее, заменяя другой. Если у европейца на всех приборах сервиза одинаковый рисунок, то японцы изображают разный, считая единообразие скучным.