Текст книги "На острове Буяне"

Автор книги: Вера Галактионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Нина только фыркнула:

– Так ему, росомахе-то, что? Череп-то треснутый, говорят, и не его на снимке был. Он этот снимок вроде за триста рублей у доктора купил. Почти что задарма. А наш дядя Стёпа Кормачов за всех, один, в тюрьму ушёл!.. А сам только один раз и стукнул. За «народ, веками править не способный».

– Да нет, говорю же – за «вечно бабье» он агитатора приложил! Я хорошо слушала… Ну, первым, видишь, ударил. И агитаторова родня городского суда запросила. Наш бы суд по-другому рассудил.

– Вот, до суда доводить не надо было. Приехал, да и уехал бы, целёхонький, как завуч! – рассуждала Нина про агитатора и расстраивалась. – И наплевать бы на него. Нет, избили. Да не в потёмках, на дворе, а на виду у всех: на собрании! Нашли, где меры принимать.

– А чтоб не ездили тут, порчу бы не разносили… – ползала Бронислава вокруг полушубка, приставляя к нему школьную старую линейку. – Чтоб другим ездить неповадно было. Это уж – так надо, Нин. Что ж теперь!.. А волю им только один раз дай – всё: их с шеи-то ведь потом не скинешь… Нет, если чужие с хорошими посулами или с взятками заявляются – большая кровь за ними на детей, на внуков потом упадёт! Без большой крови, Нин, уж так и знай, не обойдётся… Напёрсток что-то никак не найду. Обыскалась прям… Она сроду и была везде потом, большая кровь, где пришлых-то впускали. Гражданская война так и получалась. Что в Шерстобитове, что в Ключах… А наши, буянские – нет: не впускали. И старики старые у нас как ведь сроду говорили? «Чужой, хоть и добрый будь человек, а всё лучше – повесить!»… Стычки потом не миновать. Одного чужого впустишь, тыщу своих из-за него похоронишь! Это – с исстари счёт такой идёт. Веками проверено.

– Вот! Ты же и сказала! Сама знаешь, чего из-за них выходит. Из-за чужих… Смертоубийство да тюрьма, – оглянулась Нина на Кешин храп, прерывающийся временами. –

Я же поэтому говорила: «гони ты его». Не ещё почему… От людей уже стыдно. Куда ни зайдёшь, про него одного везде толкуют. И смеются: «Город сказал, Город ораторствовал, Город приходил, Город в магазине кого-то митинговал…» Отправь ты его, откуда он приехал! А то как бы и у нас беда в доме не стряслась… Ой, стукнет его Витёк – и сядет… Ты что, тюрьмы своему сыну хочешь? Витёк его терпеть не станет, точно говорю!.. Гони! Пока не поздно!

Нина смолкла и теперь сосредоточенно размышляла о чём-то, стоя над матерью. Та, ползая на четвереньках, уже срезала лезвием полоску меха с гладкой стороны, по намыленной тонкой черте, и задерживала дыхание от усердия – чтобы пальцы не дрогнули невзначай.

– А ты не бойся, Нин, – успокоила её Бронислава, разводя разрезанную кожу в стороны и легко разнимая мех. – Оно же по-разному бывает. Вон, парень-то у Зуевых, без всяких приезжих в тюрьму сел. В город как уехал, так полгорода там вдребезги разнёс. Сколько богатых магазинов раскурочил! И кто ему теперь виноватый, что он сел? Зуеву нашему?..

– Так он же для кого грабил? – села Нина на половик, у печки. – Он, Зуй, у богатых забирал, в бедные дворы узлы с одеждой по ночам кидал. Деньги-то по карманам в одежду эту рассовывал. Для людей для бедных. Справедливость Зуй наводил! Все говорят.

– Ну и сам, передают, не плохо поживал, – отмахнулась Бронислава. – По ресторанам-то как гулял! С песнями да с плясками-трясками! Не больно праведник большой… А дедушке его кто виноватый был? Кто?!. Сроду варнаки – эти Зуевы. Что Зуевы, что Тетёркины – каторжаны были. Из века в век… С большой дороги вернутся, отсидятся – ага: щас опять верёвками подпояшутся. Ножики за пазуху и айда на большие дороги. Ты уж наших тоже лишнего-то не защищай. По ним, по дорогам, не одни ведь только виноватые ездят. А и не виноватые ни в чём, ни перед кем, небось, под ножи тоже попадают.

– Ну, своих-то здесь на тыщу вёрст никто не трогал. Никогда! – возразила Нина с обидой. – А чужие – пускай боятся. И десятой дорогой нас объезжают. Мы же целей будем.

Бронислава тем временем взяла приготовленную иглу с коричневой ниткой. Но вскрикнула на первом же стежке.

– Батюшки-светы! Гляди-ка, под ноготь ушко-то себе загнала, – разглядывала она большой палец с наливающейся алой каплей. – Больно что-то, ломит прямо до локтя.

– …Нет, хоть как, а тулку я от Антона – спрячу! От греха подальше. Пока этот здесь, – решила Нина, не сводя взгляда с капли. – За Антона я что-то боюсь. Как бы он правда не пальнул. По Городу-то. Из двух стволов… Возмущается сильно Антон. Каждый день.

– А и спрячь! – охотно согласилась Бронислава, посасывая палец, чтоб скорее зажил. – Он спокойный-то спокойный, Антон. Да мало ли? Все они у нас спокойные. Пока не схлестнутся… Наша тулка, старая, в сундуке спрятана, в чулане, он про неё не знает. А эту, кормачовскую, спрячь, конечно. Что ж теперь!.. Под сено вон засунь. Под низ самый. Небось и под сеном не испортится. Смажь только получше, из маслёнки отцовой. Да не разбирай ружьё-то! Ты его потом сама – и не соберёшь. А так: прям в дырки прыскай. Как из клизмочки. Там дырки есть, с блошиный глазок. В них… Оно, масло, само потом по суставам-то по железным разойдётся.

Они помолчали.

– А то гляди – сама бы я смазала! – подняла голову Бронислава. – Без Антона разобрала бы вон, на кухонном столе. Да собрала бы. Там хитрого нету.

– Смажу как-нибудь, – повеселела Нина. – Отец меня, маленькую, хорошо учил, да тётка Матрёна. Я помню, как… Ещё в газету оберну, тулку. Вон, в «Советскую Россию». И в одеяло старое… Правда что, спрячу от греха. А то прямо сердце жмёт, и всё тут! Схватятся, думаю, не сегодня-завтра. На ровном месте.

Бронислава тоже села на половик, вытянула уставшие ноги. Часы громко стучали в тишине.

– Ничего, он – без зла. Викентий… Он с норовом, да боязливый, уж я это вижу… У него в голове мир вывернулся только по-западному, наизнанку. И мысли от этого шиворот-навыворот скачут, – говорила Бронислава с улыбкой. – А вот как пообвыкнет, прямой разум к нему тогда и вернётся… Притрётся он, никуда не денется. Может, и не хуже наших станет. Город-то наш.

Они обе посмотрели на притихшего Кешу.

– Незнай-незнай, – со вздохом ответила Нина. – Слабо верится что-то…

[[[* * *]]]

Утром Кеша примерял перешитый полушубок. Долго, с любопытством, изучал себя в зеркале:

– Хм, вполне. Теплынь! На мне вообще-то всё хорошо выглядит, – и оглянулся.

Бронислава сидела на кровати, смотрела на Кешу с улыбкой. Глаза у Брониславы были покрасневшие – шить она закончила только под утро. Кеша смутился, глядя на её состарившееся лицо, подошёл, не зная, что и как сказать, погладил её неприбранные волосы, уже седеющие с висков.

Она опустила голову ниже, глядя в пол покорно и грустно и пряча за спину правую руку. Большой палец был некрасиво исколот иглой. Он опух и болел. А куда подевался напёрсток, она так и не вспомнила ночью.

Кеша тоже чего-то застеснялся, сердито прокашлялся.

– Снег почищу. Лопата в сенях? – спросил он, отворачиваясь и хмурясь.

Потом Бронислава резала на деревянном кружке морковь для борща, громко стучала ножом, выглядывала в окошко, и ей было смешно и хорошо видеть, как он вырубает широкой деревянной лопатой снежные кубы и неумело, с натугой, откидывает их в сторону.

Половицы в сенях тяжело заскрипели, кто-то несильно ударил кулаком в дверь.

– Заходи, не бойся! – крикнула Бронислава. – Без стеснения давай!

Появилась Зина в наспех завязанном шерстяном платке.

– Ух, уморилася, – поёжилась она с мороза. – Настиралася, устала. А жарко у вас! Ну, натопили… Крым что-то крымский развели.

– Грейся, садись.

– Гляди-ка, фатеран твой чего делает! – засмеялась Зина, махнув рукой в сторону окна. – Прям бульдозер без бензину.

– Расписались мы, – похвалилась Бронислава.

– С фатераном-то? Слыхала. Ох, намучилась я с ними в позапрошлом году! Помнишь, восьмерых-то из СПТУ пускала? Им зимой за восемь километров ходить сюда из Озёрок далеко было. И веришь-нет? Ночью впотьмах бывало до ветру не доберуся. Куда ни ступлю, фатеран лежит. И то один под ногой охнет, то другой под ногой крякнет… А на длинного-то самого ночью как упала – запуталась в длинном-то, везде он по полу распластался, как удав какой, что ль, не знаю. Так лбы у нас и треснулись друг об дружку, Броньк! Как два яйца на пасху. Вот, сидим утром оба с шишками, с фатераном-то с этим, за одним столом. Он, как моя копия – и я, как его копия… Копия с Прокопия. Породнилися… Так ты, значит, у нас взаправди замужем? Что-то больно скоро сошлись.

– А иначе удачи не видать! – с вызовом ответила Бронислава. И нарочно сильно и весело постучала по доске, сбрасывая в кипящую кастрюлю нарезанную морковь.

Зинаида уселась на табурет, откинула платок. Сказала скучным голосом:

– Слышь, Броньк, чего Козин-то говорит?

– Это приезжий, что ль? – насторожилась Бронислава. – Который в клубе работает?

– Ну, в ДэКа. Он этого… твоего-то, оказывается, ещё по городу знает. Всем там, говорит, твой-то – известный… Говорит, забулдыга забулдыгой! У пивной, говорит, всё по двадцать копеек сшибал. Сроду, говорит, неодетый, небритый. А на работу его нигде не берут – руками-ногами от него отпихиваются, да. Вот, истину говорю, слово в слово!..

Бронислава смотрела в Зинино лицо, расплывающееся в улыбке, и молчала.

– Козин-то знаешь, чего пророчит? Обдерёт он её – это тебя, значит, как волк кобылу. И оставит он, говорит, от неё – хвост да гриву! – вдохновенно излагала Зина. – …Всё, говорит, пьяненький везде мотался, с воротником поднятым. Шаромыга! Его, говорит, ни одна баба не держала… А я говорю, может, и прибьётся к одному месту, да и жить будут. Оно же как на свете-то? Всё бывает: и жук мычит – и бык летает.

– Это ты Козину сказала? Про «жук мычит»? Иль кому?.. Про «бык-то летает»?

– Н-нет… Я с ним, Броньк, разговоры никакие не разговаривала, врать не буду. А народ – всё слыхал!.. Это я сама себе так говорю: может, мол, прибьётся.

– Пришла-то чего? – беспечно спросила Бронислава.

– …А-а?

– Пришла-то чего, говорю?

– А уж и забыла… Дык, вот! Думаю – скажу! – растерялась Зина.

– Чего, Зинка, где услышишь, всё мне передавай! Поняла? – приободрила соседку Бронислава.

– Ага! – развернулась к выходу Зина. – Скажу. Я скажу! Я всё, Броньк, скажу. Ты даже капли не переживай.

Зина ушла, не прикрыв, как следует, дверь.

– Говори-говори, – пробормотала Бронислава и хлопнула отошедшей дверью как следует. – Кочерыжка пакостная.

[[[* * *]]]

Она снова встала у окна, прислонившись лбом к влажному от тепла стеклу. Зинаида уже разговаривала с Кешей, размахивая руками и воровато оглядываясь на окна. Бронислава погрозила ей в окно кулаком. Потом походила по комнате – и выскочила во двор, не переобувшись, в тапочках на босу ногу.

– Ну, до свиданьица, пошла я, – заторопилась Зина. – Вот, всё толковала с ним, с фатераном-то с твоим. Спрашивала: и когда этот мороз кончится? А он и не понимает про морозы-то никого! Прям, пенёк с глазами, Город-то твой… Ну, мы, может, тоже кой в чём дураки. Бывает! Жук да бык… Да…

Бронислава смолчала. Она смотрела вслед зининым торопливым шажкам и, разгорячённая, не мёрзла в лёгком своём халате, плохо сходившемся на груди.

Кеша выдернул лопату из снега, поставил её к стене. Оглядел Брониславу как постороннюю, с недобрым мужским любопытством. Бронислава не шевелилась на ледяном ветру.

– К Козину схожу, – помрачнев, сказал он.

– Иди, – кивнула Бронислава и отвернулась.

Он обошёл её, стоящую на тропе, через сугроб, глубоко проваливаясь в снег, потом зашагал, кособоко вздёрнув одно плечо.

«Ты зачем такой-то? – хотела крикнуть ему вслед Бронислава. – Разве же можно впускать в душу плохое?! Да с плохим в душе – как жить-то тогда?.. Нельзя же!» И не крикнула.

«…Не зовёт. Один ушёл», – тревожно думала она.

И всё ждала, что Кеша обернётся. Рукой бы, что ль, хоть махнул?.. Но Кеша свернул в макаров переулок и скрылся из глаз.

Теперь улица была пустая. Над низким прозябшим селом двигались облака, плотные, сизые, как ночные сугробы, и сливались с дальним пасмурным полем. Меняясь, облака пропускали иногда на землю слабое пятно жёлтого зыбкого света. Но оно быстро затягивалось на морозе, будто небесная случайная прорубь, из которой только сильнее и пронзительней дуло сверху. А потом всё стихало ненадолго, пока не возникала в быстром движении облаков новая прореха, изчезающая сразу. Тогда жёлтый свет угасал на снегах. Синие мертвенные тени резко проступали на волнистых перекатах сугробов. И замирало вокруг всякое дуновенье – прерывалось дыханье всего живого…

И давний страх стал охватывать Брониславу, застывшую в одиночестве: что обомрёт она здесь, среди больших снегов, в полный свой рост, с головы до пят, заледенеет под тяжестью облаков и уже не очнётся – быстрые, они вот-вот остановятся над ней навсегда, как вечные сугробы… Только страх теперь был не пугающий, а манящий.

И сердце её остужалось. Оно переставало болеть и уже томилось кроткой тоской, покорной и страшной, – и само хотело покоя холодного, вечного.

– …Дура! – вдруг крикнула на себя Бронислава – и вздрогнула. – Дура стоеросовая!

Она вбежала в избу, потеряв за порогом тапочки. «Оденусь, догоню», – решила она, торопливо снимая с вешалки пальто и босиком подбегая к зеркалу.

«Скажет, вот, старая, пристала. Шагу ступить не дает…» – передумала она и положила пальто на кровать.

«А чего же не догнать-то? Небось, законный, не чужой!», – снова схватилась за пальто Бронислава.

«Вот, скажет: не верит мне. Следит… Нашёл, скажет, себе хомут на шею».

Бронислава достала со шкафа картонную коробку с катушками, вдела нитку и стала пришивать пуговицы – они держались кое-как. Она давно собиралась закрепить их, ещё три года назад, когда принесла пальто из магазина, да так и не удосужилась.

– Ну – пришивают! – укоризненно качала она головой, сидя на кровати, поджимая босые ноги и посасывая исколотый иглою палец. – Батюшки-светы! За нитку потянешь – и готово: пуговица отлетела… Всё – не держится. Всё – кое-как… Всё – некрепко!

И она вдруг ужасно расстроилась от этого.

«Да что же я сижу?! Вот, чудная. Прямо чуда в перьях какая-то… – беспокойно подумала она. – Так, чего доброго, и без мужа законного останешься. Если сиднем-то сидеть, с больным-то пальцем всё кряду шить… Да мало ли что?!»

Она сделала несколько торопливых стежков, морщась от боли. Потом наскоро перекусила нитку. Вскочив, Бронислава кинула иголку в коробку. И, уже совсем на бегу, оделась.

По дороге Бронислава почувствовала, что валенки обуты на босу ногу. Однако не огорчилась:

– Разуваться нигде не буду.

Она проверила свой кошелёк – деньги были на месте. Но не все.

– Паразит. Вот паразит!.. Как раз на бутылку отсчитал, – вслух сказала она. – И когда успел, паразит?

Она побежала быстрее, приспустив шаль на лоб и затянув её потуже – в лицо дуло.

[[[* * *]]]

Двор Козиных был сплошь занесён снегом. Плохо протоптанная кривая тропинка вела к дому. В сугробе валялись на боку детские санки, поодаль торчало красное игрушечное ведро. Рядом с ним блестела по-рыбьи большая столовая ложка, будто выпрыгнувшая из снежной волны.

Бронислава долго взбиралась по обледенелому высокому крыльцу.

– Это что же у городских за мода за такая? – ругалась она, поскальзываясь то и дело и отъезжая вниз. – Как приедут, так в дом у них не влезешь… Не голову расшибёшь, так ноги растянешь. И снег не сметают, и лёд не срубают. Вот безрукие-то! Калеки, что ли…

На веранде Бронислава остановилась перед необитой, густо заиндевевшей дверью. «На весь вольный свет топят! – посокрушалась она. – Ну, зимуют!» Сдвинув шаль со лба, Бронислава быстро взбила волосы – для красоты, и, не постучавшись, шагнула за порог.

Она долго путалась в повешенном на дверь тяжёлом одеяле. В доме неистово орал магнитофон. Низкий женский голос выкрикивал под гром инструментов: «Ла батейя! О! Ла батейа! А!» И кто-то там, в ансамбле, оглушительно свистел в такт песне, причем так ловко, что казалось, будто свистит сама певица. В дальней комнате заходился в плаче маленький ребёнок, а другой, постарше, что-то радостно кричал и смеялся. Но в прихожей никого не было.

Бронислава отёрла с мороза лицо. Кешин полушубок висел рядом, на рожке, вместе с чьей-то одеждой. И скомканная вязаная шапка торчала из кармана, будто вылезала из последних сил на волю, но потом изнемогла от этого и обвисла.

Не разуваясь, Бронислава прошла к приотворенной двери слева и заглянула тихонько. Кухня была большая, с огромной русской печью. По стенам висели полки – с посудой, с кастрюлями и с толстыми книгами. За кухонным столом сидели только двое: Козин и Кеша. Они держали в руках рюмки, но не пили, а про что-то говорили друг другу громко и без устали.

– …А ты представляешь, каких высот я достиг? – с трудом перекрикивал музыку Кеша. – Ну вот, кто был мой дед Егорша? Прикинь? По сравнению со мной, полный недоумок, между прочим. Какую-то Книгу Книг искал. Она с неба должна была рухнуть, но только перед тем, кто в пути. Большая книга: метров пять будет. В ней – про всё: что из чего произошло и зачем. Представляешь? Один раз в неё посмотрел – и всю премудрость усвоил. Без всякого ученья.

Козин поднял палец вверх:

– Непонятно, Шальин! Но – бодрит.

– И тесть деду Егорше прямо на свадьбе сказал: «Книгу Книг – не ищи: прокляну. Нам Библия с неба упала – её читай и на заводе тут, в Исетске, спокойно работай». А дед Егорша: «Нет! У меня в Библии Старый завет с Новым не сходится. Не та книга на Россию упала! Подменная!»… Бабка, вообще-то, его только два раза в своей жизни видала. Он сразу, наутро после свадьбы, из Исетска на прииски подался – высшие смыслы искать. И перед смертью домой случайно завернул. По ходу жизни. Ему по пути как раз было. На пороге, с двумя фингалами, перед бабкой нарисовался – хрен сотрёшь.

– Хм… Бодрит! Весьма.

– И бабушка его перед смертью спрашивает: «Ну? Нашёл? Книгу? Настоящую?» Дед Егорша говорит: «Да! Это – Маркс. Я лично по всей Сибири книгу «Капитал» наганом внедрил! По ходу жизни! Только меня, на вокзале уже, узнал и избил за это один несознательный элемент. Он мне отбил почки и печёнку». Сказал – и геройски умер… И мой отец тоже сначала так считал, пока атеистом в Политпросе работал: что правильно книгой «Капитал» Россию накрыло, и что это – с небес. А как его из атеистов выгнали, запил над Марксом – подмена: там Бога нет! А если она не от Бога, книга, то, значит, от кого?.. Парадокс: опять всё не сходится. Не та книга, и всё тут!

– Непонятно! Хоть и бодрит. Продолжай, Викентий.

– Тогда отец, выгнанный из атеизма, что предпринимает? Отгадай!.. Фанерный чемодан в руки – и только его и видали. Бегал по России с выпученными глазами: искал по шабашкам смысл жизни. То в составе трясунов, то в составе хлыстов. Потом в одиночку… А нашёл его, смысл, дома. В вине, между прочим. Под старость, с выбитыми зубами, на пороге нарисовался – хрен сотрёшь! Выпьем за это. За найденный смысл! За вновь обретённый!

– Погоди, погоди, – остановил его Козин. – А что же твои предки к святым отцам за истиной не шли? А? Тогда многие так делали.

Кеша поразмышлял, почёсывая шрам на голове.

– Так ведь тех, которые ходили, всех… укокошили! Вместе с обретённой истиной, между прочим, – сделал он вывод, неожиданный для самого себя. – Мой дед Егорша как раз и кокошил. Из нагана. Не покладая рук! Тем более, что от святых отцов Россию тогда уже очистили.

– М-да, Непонятно, – крякнул Козин над рюмкой. – … Но – бодрит! А к чему ты всё это говоришь? Восстанови нить разговора.

– Поясняю для особо тупых. Ты рассуди: кем были они – и кем стал я? Я познаю жизнь совсем с другим, с научным багажом! Разве можно сравнить их поиск – и мой?!. Ты думаешь, мне не хотелось, чтобы передо мной пятиметровая Книга Книг упала? Но я у одного кореша на полке увидал старика Хэма … И понял: вот Книга Книг – Хэм! Она на Россию упала. Вместе с Ремарком. Они вдвоём нас прибили просто к земле – другими, свободными идеалами. Это же совсем иной уровень образования! Западный! За Хэма.

– За Хэма! – чокнулся с ним Козин. – И за Бодлера: «…И зачумлённого не принесёт плода»!

[[[* * *]]]

Бронислава, поглядывая в распахнутую дверь, всё стояла в полутёмном коридоре и переминалась с ноги на ногу. «Что-то долго пустое говорят, – озабоченно хмурилась она. – А про дело никак не начнут…»

– …А вчера я, поэт, художник и всё такое, в овраг навернулся. И в свободном полёте думаю: а может, Хэм с Ремарком – тоже подмена?! – продолжал Кеша. – А мы за ними бежим, как дурачки – рулим в свободу нравов, без всякого руля? Когда навернёшься, вообще – всё с ног на голову переворачивается… Но вот когда из-под меня Бронька, эта козябра пресловутая, половик выдернула, тут во мне в третий раз всё вверх тормашками перекинулось: настоящую Книгу надо искать!

– Глубинную! – подсказал Козин.

– Вот-вот. Такое меня жестокое прозренье на полу охватило – просто парадокс! Прямо живот свело. Я даже зарыдал. От грандиозности мысли! Как дитя!..

– Да её, вроде, нашли, Глубинную, – опять чокнулся Козин с Кешей.

И, предостерегая, тут же поднял палец вверх:

– Но – тоже подменную! Там поздних наслоений полно!.. Настоящая – она падала. Только в древности. Она жила потом на земле в устном предании, старик! Но мы с тобой этого сокровенного дара небесной мудрости уже не узнаем. И никто не узнает. Всё утеряли, всё забыли, всё!.. Ладно: не важно, что хворала, важно, что померла… Шальин! Выпьем с горя для ясности. А то без водки эта ясность не наступает, хоть тресни.

– Нет, старик! Той книги, настоящей, с небес, вообще никогда ещё на земле не было. Подменные книги – да, падали. Как подстреленные. А эта – она должна! Должна упасть! – спорил раскрасневшийся Кеша и размахивал руками. – Но где? Когда? Здесь, в Буянном районе, или в соседнем?.. Истина – она открывается только в пути, вот что верно! В вечном поиске нам двигаться предстоит, Козин! Двигаться – с котомкой за плечами. В старомодном ветхом шушуне. С парой заветных строк в кармане. И – искать. Искать высший, новый смысл всего!.. Искать, как эти… Тьфу. Ну, которые босиком по лесу бегают и в небо всей толпой кричат: «Порфирий Иваныч, пошли нам счастье! Порфирий Иваныч, пошли нам счастье!»…

– Непонятно, – мотал головой Козин. – Однако, бодрит!

– Чего тебе непонятно? – обиделся вдруг Кеша. – Представь, что будет, если вся Россия так забегает? Босиком, нагишом? По снегам и вьюгам? Какая картина!.. Мы же на подножном корму тогда выживем! Без всякой работы. На голом вдохновении. Новая порода людей будет сыта одним воздухом! Безденежная, звериная. Неистребимая!

– А вокруг Буянного района примерно это уже и творится, – согласился Козин. – Россия безропотно переходит от биологической формы существования – к психо-энергетической. Пережигает себя в дух!.. Водкой – в нечистый дух, а молитвой – в чистый.

– Жуть во мраке, конечно… – передёрнулся Кеша. – Но они же без одежды, без пищи уже вполне спокойно обходятся, эти, первопроходцы. Которые «Порфирий Иваныч, пошли нам здоровье!» просят. Вот что замечательно! На всём природном свободно живут. Как снежные люди!

Именно этого мы с тобой тоже должны достичь, старик! И знаешь, ради чего? Единственно, ради полной независимости от баб… Лучше бы, конечно, слямзить чего-нибудь и на Запад свалить. Но если здесь оставаться, то… другого выхода для творческого, например, человека теперь в России нет! Либо-либо. Западный путь развития – украсть чего-нибудь и свалить. А восточный – одичать до полного совершенства!

Кеша озадачился – и выпил. Козин – тоже.

– Да, пусть! – снова встрепенулся Кеша. – Пусть такие, как мы с тобой, не прорвались на Запад. Что ж! Тогда мы гурьбой оволосеем на морозах. Принципиально! Но к истине, худые как скелеты, в конце концов прибежим однажды! И – остановимся перед нею нагишом! Как вкопанные! И остолбенеем, свободные, независимые! Обросшие, как медведи!.. Нарисуемся – хрен сотрёшь. Такова наша с тобой участь. Нам остаётся её – принять!

– Н-н-нет… Не желаю! – мотнул головой Козин.

– А я – желаю и всё тут! И ты меня, Козин, не остановишь. Или Запад – или «Порфирий Иваныч»! Среднего нам нынче не дано. Но ты, вообще-то, можешь, держаться за бабью юбку. Отстаивать здесь, вместе с буянскими, их кондовую самобытность. Пожалуйста. Хочешь закоснеть в тупике истории? Хочешь? Косней! Разрешаю… Я двинусь в неизбежное будущее – один! Как перст!

– А тогда зачем ты женился? – не понимал Козин – Да ещё – на буянской? Какой же бегущий человек на здешней женится? Здесь, брат ты мой, цветы – без запаха. А птицы, брат ты мой…

– …без голоса, женщины – без сердца. Козе понятно.

Козин поморщился едва приметно. Музыка в ту минуту стала звучать совсем тихо – кто-то в дальней комнате резко убавил громкость. И дети угомонились. Бронислава затаила дыхание.

– Женился ты здесь – для чего?! – настаивал Козин.

– Парадокс! – объяснил Кеша, хлопнув себя ладонью по лбу. – Расписался, дурак! Осчастливил неосмотрительно первую попавшуюся деревенскую вдову… А сегодня утром её соседка – представляешь, её родная соседка! – мне говорит: «Что вы наделали? Вы же образованный человек, за версту видно! И как только вы могли, жениться на женщине такого не тяжёлого поведения?! Её несерьёзность известна всей округе!»

– А ты что, сразу не мог догадаться, кто она такая? – хмыкнул Козин. – Я вот, например, женился на женщине самого нелёгкого поведения. Ты думаешь, просто мне было в городе такую отыскать? А потом ещё с ней же и жить?!. Но кто знал, что она – буянская? Влипли мы, брат, короче. Оба влипли.

В комнате наступила внушительная тишина – такая глубокая, будто в доме никто не жил.

[[[* * *]]]

– …А-а, – махнул рукой Кеша. – Да знал я. Всё знал про Броньку с самого начала! Если женщина сразу к себе повела!.. Это же яснее ясного. Нет, в первый раз меня видит – и впускает к себе без звука, представляешь? Безобразие… Конечно, её можно понять, я – практически неотразим: нарисовался – хрен сотрёшь! Но… разве порядочная женьшень так поступила бы? Порядочная женьшень всегда говорит «нет»! Невзирая на мороз. И только после этого – говорит: «да». А не наоборот… А непорядочная – сначала «да», потом «нет». Парадокс!

– Ну, а зачем тогда расписывался? – никак не мог уяснить Козин.

– А вот, ломаю теперь голову: и на хрена козе баян, когда коза – не хулиган?

– Тьфу, пошлость какая: да что у тебя всё козы на уме?! – лениво возмутился Козин. – Заладил. Мы же про женщин всё-таки говорим. При чём здесь козы, не понимаю…

Тут Бронислава решила было войти. Она вздохнула поглубже, сжала кулаки и поискала глазами чего-нибудь навроде кочерги. Но Козин, выпив и поморщившись, заговорил снова:

– Впрочем, ты ведь, старик, ничего не потерял. Поедешь опять к Зойке. Зойка же тебя не выгонит.

– Зойка? – глубоко задумался Кеша, налил в рюмки из бутылки и поморгал напряжённо. – Зойка – выгонит.

– Брось ты! Скажешь: «Люблю, жить без тебя не буду. Старался забыть. Пытался бежать от любви на край света!

Но… не могу без тебя. Не получается! И если ты не хочешь, чтобы я порезал себе вены…» Ну, не мне же тебя учить, старичок. Они на такие слова все слабые. Даже те, которые не чета твоим… Кстати, они – чем умней, тем на слова – слабее. Ты это учти.

Кеша прикидывал что-то в уме и держал свою рюмку наотлёте.

– …Всё равно выгонит! – огорчившись, сделал он прежний вывод и резко выпил.

А потом пояснил:

– Я же прошлый раз к ней Хрумкина привёл. Кретина из филармонии. Помнишь, длинный, в кирзовых сапогах? Ноги тонкие – а сапоги широкие. Болтаются. Хлоп! Хлоп! Хлоп!.. Он ещё на блок-флейте учился играть. Часа четыре дудит, на дырки перед собой изо всех сил двумя глазами смотрит – чтоб не сбиться, которую пальцами нажимать надо. И так в кирзовых сапогах надудится, со сведёнными к носу глазами, что они у него потом никак не разойдутся. Косой от блок-флейты встаёт, и косой на улицу в своих широких сапогах идёт. На все заборы лбом натыкается: хлоп, хлоп! Ты его знаешь…

– Ну, знаю.

У Брониславы уже ломило в висках – от чужого воздуха и от мужского дурного разговора, в котором не нашлось о ней одного-разъединого доброго словечка. «Батюшки-светы! Вон они какие – городские-то… Предатели все. Предатели они предательские! И не переделает их никто, – понимала теперь она в коридоре. – Никто. Никогда».

– В общем, пока Зойки не было, мы с этим лабухом после его училища весь холодильник сожрали.

Кеша взял маринованную кильку двумя пальцами за хвост, покачал её и уложил на кусок хлеба.

– Продолжай, Викентий! – велел Козин. – Ты опять потерял нить!

– …И он, главное, эта косая бездарность, на свой нос смотрит двумя глазами и гундит всё время возле зойкиного холодильника: «Я – малоежка, я – малоежка». А сам не останавливается: уминает и уминает… Козин! Запомни навечно: как только человек тебе скажет: «Я мало ем!» – значит, всё один сожрёт! Непременно. По ходу жизни… С «малоежками» надо ухо держать востро!.. Ну, и «марочное» разыскали Зойкино, подарочное, в белье, на антресолях. Тоже выпили. А такое – не прощают, старик… Она нам и протрезветь не дала. На пинках нас выкинула. У Хрумкина даже глаза от пинка сразу разошлись: на место в подъезде встали. Представляешь? Как будто и на блок-флейте никогда не играл… Интересно, нотная грамота у него в голове при таком пинке уцелела? Или вылетела и утеряна теперь безвозвратно? Забыл спросить… Вообще-то Зоянда, она не плохая: на базе работает. Плешивая, правда. Местами… Но зато – буфера! Я те дам. Ну, ты же помнишь!

– Я?.. Буфера?.. – Козин в задумчивости возвёл глаза к потолку. Потом сделал обеими руками уверенное округлое движение – и кивнул утвердительно: – Я – помню, конечно.

[[[* * *]]]

Уже не прячась, Бронислава прислонилась к косяку, однако её за полуоткрытой дверью так и не замечали. «Удавиться, что ли?» – скучно думала она, тоже глядя в давно небелёный, незнакомый потолок. В углу уютно сидел в паутине то ли не выросший, то ли усохший от старости паук, похожий на серый цветок, и трогал лапой редкую сеть. Она отзывалась дрожью, потом затихала.

«А кого делать-то? Удавиться только с таким замужем и осталося!», – пожаловалась вверх Бронислава. И едва не расплакалась в голос. Оттого, что даже этого ей было нельзя.

«Нет… Нина корову испортит тогда… – молча тосковала Бронислава, стараясь не всхлипывать от обиды. – У Нины нашей за спиной стоять надо, когда она доит… Конечно, соски у Майки тугие. Что тугие, то тугие. Но всё равно – молоко-то оставлять разве хорошо? Оно же перегорать начнёт, без меня… Нет. Измучит Нина Майку одна. Изведёт Майку нашу!..»

И от жалости к корове, уже – будто заброшенной, уже – будто хворающей безмолвно, с раздутым воспалённым выменем, слёзы щекотно побежали по щекам, солоно затекая в углы губ. Они стекали дальше, под шаль. Бронислава чесала шею и вытирала слёзы варежкой до самых ключиц: чтобы шаль оставалась сухая. И паук замер в своей паутине, словно засох окончательно.