Текст книги "Синдерелла без хрустальной туфельки"
Автор книги: Вера Колочкова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
10
Петька разболелся не на шутку. На следующее утро Саша сбивался с ног, бегая из кухни в комнату с лекарствами, градусником, мокрым холодным полотенцем, горячим куриным бульоном, потом встречал с улыбкой, как и велела Василиса, массажистку Лерочку Сергеевну, большую любительницу самого наивысшего сорта кофе, потом кормил обедом Ольгу Андреевну, потом встречал медсестру из детской поликлиники, пришедшую ставить Петьке укол, – слава богу, без улыбки и без кофе, потом пришла старушка-соседка посочувствовать, потом он сам побежал в аптеку Петьке за лекарствами… Когда прозвенел очередной звонок в дверь, он по привычке уже бросился в прихожую, на ходу соображая, кто ж это может быть на сей раз, и на всякий случай улыбнулся – а вдруг это Лерочка Сергеевна вернулась…
В дверях стояла Марина. Смотрела на него в упор исподлобья, прищурив глаза, то ли виноватой хотела казаться, то ли обиженной – непонятно. Слегка сдвинув его с дороги плечом, уверенно вошла в прихожую, сняла куртку, быстро скинула ботинки. Показав пальцем на дверь, спросила:
– Вот эта твоя комната? Я войду? Поговорим?
– Марина, знаешь, мне некогда. Давай потом, а?
– То есть как это – некогда? – удивленно уставилась она на него. – А чем ты таким срочным здесь занят?
– Да, понимаешь, у нас Петр заболел. Мне с ним посидеть надо.
– У нас? Ты сказал – у нас? – округлила на него глаза Марина. – Ничего себе, Варягин… Быстро же тебя здесь охомутали…
– Так. Пойдем-ка действительно поговорим! – рассердился вдруг Саша, открывая дверь в свою комнату и делая ернически-галантный жест рукой, пропуская ее вперед. – Ты ж пришла сюда поговорить? Вот и пошли!
Марина вошла, скромненько уселась на краешек стула, быстро огляделась по сторонам. Словно не увидев вокруг себя ничего утешительного, грустно покачала головой и, повернувшись всем корпусом к Саше, протянула вдруг жалобно и просяще:
– Са-а-а-ш… Ну пошли домой, а? Ну чего тебе здесь? Посмотри, убожество какое… Какая-то старая квартира, и мебель такая старая… Здесь и жить-то нормально нельзя! У тебя же свое жилье есть, Саш… Давай будем считать, что я все поняла и перевоспиталась уже, а? Да я и близко к тебе не подойду больше, и на пушечный выстрел даже не подойду, когда ты за своим ноутбуком сидеть будешь! Развлекайся себе на здоровье, раз так нравится… Я ж все понимаю, Саш! Вон другие мужики и охотой, и рыбалкой тоже развлекаются, и ничего… Ну прости, ну сорвалась! Пойдем домой, а? Вот клянусь тебе, не буду больше! Я ж просто как лучше хотела, чтобы все как у людей… Чтобы работа у тебя постоянная была, чтобы деньги в дом носил… Да и бог с ними, с деньгами этими! Что я, сама себе не заработаю, что ли? И себе, и тебе заработаю…
– Марин, мне – не надо. Не надо для меня ничего зарабатывать. Мне и своего хватает.
– Ну что, что значит – хватает? – снова потянула Марина, уже чуть-чуть заводясь. Уже слышались, проскальзывали ненароком сердитые нотки в ее голосе, выскакивали непроизвольно сами по себе, сколько бы она их ни сдерживала. – На что это тебе хватает, скажи? Да ты в одной куртке уже три года ходишь! Это неприлично в конце концов! Ты на дачу к себе на электричке ездишь, когда можно запросто машину купить! У тебя квартира такая прекрасная, а мебель в ней до сих пор допотопная! Красивый умный мужик, а живешь, как убогий какой! Смотреть же на все это больно! Вот и не смогла я смотреть, и сорвалась! Что теперь, казнить меня за это надо, да?
Она замолчала резко, вдруг спохватившись – не ругаться же с ним она сюда шла в конце концов. Мириться же шла… Мягко опустив плечи и сведя брови просящим домиком, снова затянула:
– Ну Са-а-а-ш… Ну вот клянусь тебе – больше ни на шаг не подойду! Вот хоть трое суток будешь в свой ноутбук пялиться – не подойду! Слово даю… Ну пошли домой, Саш… Мы же раньше так хорошо жили, Саш…
– Да, Марин, хорошо жили, – улыбнулся ей вдруг весело Саша. – И правда, хорошо. Как компаньоны-товарищи. Я – тебе, ты – мне. Может, я бы и еще так пожил, ты права… Еще дня три назад твои эти обещания вполне меня бы устроили. А теперь уже нет. Я теперь здесь буду жить, Марин. Я еще долго не вернусь. Пока ты себе другое жилье не найдешь и не съедешь, уж точно не вернусь. И даже когда съедешь, не сразу вернусь…
– Как это?
– А вот так это. Людям помочь хочу. Понимаешь? Очень людям деньги нужны. Те самые, которые я им за комнату эту плачу. Просто до зарезу им эти деньги необходимы… Поэтому я и буду тут жить, пока они им нужны…
– Так. Все понятно теперь. Ты просто самым банальным образом запал на эту девчонку, да? Так ведь? Из-за девчонки весь сыр-бор?
– При чем тут девчонка? – совершенно, ну просто совершенно искренне возмутился Саша, и сам даже поверил в эту свою искренность. – С чего ты взяла вообще про девчонку? Странно даже…
– Да то-то и оно, что странно! – презрительно пожала плечом Марина. – Чего ты в ней нашел-то, Саш? Она ж страшна, как пугало! Ты посмотри, посмотри на нее повнимательнее! Дылда дылдой, и узкоглазая к тому же!
Саша замолчал. Он вдруг поймал себя на мысли, что и в самом деле вот уже несколько дней с удовольствием заглядывает в эти узкие и длинные монгольские глаза, с удовольствием погружается все больше и больше в скромный и бедный быт этой семьи, с удовольствием чувствует себя здесь нужным, даже необходимым, и не только Василисе, но и Ольге Андреевне, и Петьке… А самое главное – ему очень хорошо здесь отчего-то, будто он живет у близких таких и дорогих родственников…
Будто встряхнувшись от этих мыслей, он торопливо встал и, с досадой взглянув на Марину, пошел к двери, на ходу приговаривая и разводя руки в стороны:
– Ты извини, ради бога. Там у меня Петр очень сильно болен, я пойду гляну…
– А что с ним такое? – поднялась со стула и Марина. Зайдя следом за ним в комнату, где лежал Петька, подошла с Сашей тихонько к его дивану, выглянула из-за плеча.
– Здравствуйте, Петечка! – пропела она сладким голосом. – Вы заболели, да? Ну ничего, скоро поправитесь…
– Ага, скоро… Как же… – просипел горестно Петька, с трудом переводя на нее глаза. – Эта история теперь надолго затянется, я думаю. Саш, дай попить, а?
– Сейчас, Петр. Сейчас воды принесу!
– Саш, а я бы вот соку выпил… Только хорошего, апельсинового…
– Да без проблем, Петр! Я сейчас в магазин сгоняю, заодно вот и тетю Марину провожу.
– Но я бы могла посидеть с ребенком, пока ты ходишь, – засопротивлялась вдруг яростно Марина. – Никуда я отсюда не пойду… Иди-иди, я останусь, я с Петечкой тут посижу! Можно с вами посидеть, Петечка?
– Нет, Марина, тебе лучше уйти, – тихо, но твердо проговорил Саша. – Пошли, одевайся…
– Но мы не договорили…
– Нет, мы как раз уже обо всем поговорили. Пойдем, Марина!
– Нет…
Взяв под локоток, он насильно-вежливо проводил ее в прихожую, помог надеть куртку, заботливо открыл дверь.
– Всего доброго, Марина. До свидания. Или нет – прощай лучше. Я надеюсь, ты все правильно поняла и обиды держать не станешь…
– Саш, ну я не прощаюсь, да? – перебила она его на полуслове, будто не слыша последних его, конечно же, обидных для себя слов. Только не могла она позволить себе обиду эту. Не для нее пока предназначено роскошное это состояние – обида. Выходя, она снова обернулась к нему и улыбнулась дружески, и подмигнула даже вроде как ободряюще – держись, мол, тут, в трудностях своих…
– Что, достала? – просипел Петька, улыбаясь пересохшими губами навстречу вошедшему в комнату Саше.
– Ага, брат, достала. Это ты прав. Но в любом случае о дамах так говорить нехорошо, Петр.
– А мы и не будем, раз нехорошо…
– Ладно, не будем. Так я в магазин пошел, ага? Ты бы чего еще попил-поел, кроме сока?
– Я бы чипсов поел в длинной такой коробочке. Давно не ел… И еще я сыру хочу с большими дырками, и пепси-колой чтобы его запивать…
– Ну, за такую еду, я думаю, нам от сеструхи твоей запросто по затылкам перепасть может. Или нет? У тебя как, желудок крепкий? А то натворим опять дел…
11
В это утро Василиса проснулась и без будильника. Соскочив с недовольно скрипнувшей под ней раскладушки, на цыпочках быстро прошла в Петькину комнату, склонилась над разметавшимся во сне братом. Петька дышал сипло и коротко-неспокойно, щеки его пылали нездоровым ярко-розовым румянцем, лоб был сухим и температурно-горячим. От прикосновения ее прохладной ладони он вздрогнул, промычал-простонал что-то и перевернулся на другой бок, с трудом сглотнул воспаленным сухим горлом. Василиса вздохнула тихонько и медленно пошла на кухню – хорошего Лерочки Сергеевны кофе хоть выпить с горя, что ли…
Весь вчерашний день у мойки в кафе она провела словно на иголках. И народу, как назло, было много, и ни одного получасового даже окошечка не образовалось, чтобы до дому добежать; от нетерпения и страха она даже иногда пританцовывала слегка, будто сыпанул ей кто под ноги горячие уголья. Налив кофе в красивую чашку кузнецовского фарфора и держа ее бережно на весу, словно драгоценный осколок от прежней их жизни, Василиса заглянула в холодильник и обнаружила там с большим удивлением небывалые для их теперешнего рациона вкусности: и сыр, и творог, и кусок розово-нежной ветчины, и даже половинка ананаса выглядывала из пакета задорным зеленым хвостиком. Василиса вдруг поняла, как давно она хочет есть. Не обманывать организм тушеной капустой и морковными котлетами, а именно есть, чтобы отрезать ножом толстые сочные куски большой, размером с половину тарелки отбивной и аккуратненько окунать их в острый-острый горчичный соус… Сглотнув, она решительно выудила с полки сыр, отрезала себе порядочный от него пласт и откусила, и запила горячим кофе, и закрыла глаза от удовольствия… А открыв их через полминуты, увидела стоящего в дверях Сашу, уже одетого для улицы. Лицо его было сосредоточенным, деловым и очень озабоченным, отчего болтающийся в его руке квадратненький чемоданчик казался не к месту смешным и немного даже карикатурным.
– Доброе утро, Саш… Я вот тут сыр твой взяла… – растерянно пробормотала она, вдруг покраснев.
– С чего это он мой-то? – в удивленной и какой-то легко-спасительной простоте прозвучал его вопрос. – Скажешь тоже не подумавши… Ты меня не теряй, я по заказам пошел. Ага? Мне сегодня в три места надо успеть, только к вечеру появлюсь. Медсестра с Петькиным уколом придет в десять часов, соку я ему вчера закупил достаточно – он все время пить просит. И еще в морозилке клюква есть, надо морс сварить. Сумеешь?
– Ага… – кивнула Василиса. На какой-то миг она ощутила вдруг себя прежней девочкой-школьницей, о которой заботятся, которой дают всего лишь четкие задания на определенный временной период, и их надо выполнить от сих до сих, только и всего-то, потому что все остальное – уже не ее забота, все остальное – большая забота больших, сильных и умных взрослых… Ощущение это было невероятно теплым и приятным, но в то же время, как она сама понимала, очень уж варварски-обманчивым. Нет вокруг нее никаких таких сильных и умных взрослых, а есть разбитая инсультом бабушка, свалившийся с простудой младший братец да добрый и великодушный жилец Саша… И вообще нет никаких особенных поводов для подступивших к горлу слез – вот прямо только их и ждали тут, как же…
Закрыв за ним дверь, Василиса, убегая от этой коварной к себе жалости, тут же постаралась впрыгнуть в обычную свою утреннюю колею – надо было кормить завтраком бабушку, надо было ухаживать за больным Петькой, надо было стряпать обед, заводить постирушки, надо было заниматься еще тысячей мелких и нужных дел, на которые уходит нынче все ее свободное девчачье время. Зато и для радости повод тоже есть – при помощи жильца Саши удалось Лерочке Сергеевне долг заплатить. А это значит, что она их не бросит. Это значит, что есть, есть надежда на появление долгожданной динамики в замерших бабушкиных мышцах, что когда-нибудь она сама встанет на ноги и пойдет, и будет ходить себе и ходить, и Василиса тоже будет ходить – на другую уже работу, на вечерние занятия в институт, и в театр будет ходить, и на концерты, и просто так гулять…
Размечтавшись, она не расслышала сразу настойчивого зова дверного звонка, потом, сообразив, удивленно пошла открывать – кто бы это мог быть, интересно… Для медсестры из детской поликлиники рановато еще, а Лерочка Сергеевна только завтра придет…
К ее удивлению, в дверях стояла та самая блондинка, приходившая к ней в кафе и представившаяся Сашиной женой. Она вдруг улыбнулась Василисе так лучезарно и приветливо, будто здесь ее ждали, не отходя от двери, несколько дней подряд, и теперь непременно должны быть очень и очень счастливы ее появлению.
– Здравствуйте, Василиса! – продолжая улыбаться, бодро произнесла блондинка и радостно шагнула в прихожую. – А я вашему Петечке фруктов принесла!
В доказательство она даже подняла до уровня Василисиных глаз небольшой пакет с фруктами и помотала им из стороны в сторону, одновременно скидывая ботинки и пытаясь стряхнуть с одного плеча куртку. Быстро перебросив пакет в другую руку, она повесила соскользнувшую куртку на крючок и пошла в комнату, приговаривая при этом деловито:
– Ну как? Температуру с утра мерили? Не упала? Высокая? А врач был? А где можно фрукты помыть?
– Ничего себе… – только развела руками ей в спину Василиса. – Как говорится, явление восьмое, все те же в лаптях…
Зайдя в комнату, Марина так же скоренько-приветливо поздоровалась и с сидящей около Петькиной постели в своем кресле Ольгой Андреевной, и улыбнулась ей свойски-дружески, и захлопотала вокруг Петьки с нарочитой заботой, толкуя что-то о специально разработанных для укрепления детских организмов комплексах витаминов по очень уж доступным ценам, специально для людей экономных и не богатых… И что только для них она эти витамины в специальном месте закажет, и на дом им принесет, и даже денег с них не возьмет за это, и вообще она так переживает и заботится о Петечкином здоровье, как никто другой… Петька следил за ее суетой нехотя и как-то слишком уж исподлобья. Потом недовольно вдруг проговорил, едва двигая запекшимися от температуры губами:
– Марина, а вы что это, жить у нас собрались, что ли? Навеки поселиться, да? Каждый день сюда приходите… У нас больше комнат свободных нет, знаете ли. Сестрице и так вон у бабушки за шкафом жить приходится!
– Петя… – переглянувшись, укоризненным унисоном протянули Василиса с Ольгой Андреевной. Правда, укоризны в их голосе было совсем, совсем маловато. А место ее законное заняла таким образом скрываемая вежливая досада на произнесенное больным ребенком вслух то, чего им и самим хотелось бы сказать с удовольствием, да нельзя было – воспитание не позволяло. Ох уж это воспитание – сколько от него бывает неприятностей всяческих… Вместо этого Василиса произнесла тактично:
– А знаете, Марина, Саши в настоящее время в его комнате нет. Он появится только к вечеру, знаете…
– Да ничего страшного, я подожду! – махнула беспечно рукой Марина. – У меня сегодня времени – завались! А вы меня чаем пока не напоите? Сегодня день такой выдался холодный, я перемерзла вся – жуть…
– Васенька, и в самом деле, напои-ка человека чаем, – рассмеявшись, проговорила Ольга Андреевна. – В конце концов Марина наша гостья, как там ни смотри… Идите, девочки, я тут с Петрушей пока побуду!
– Бабуль, твоя мягкотелость переходит всяческие границы, – совсем по-взрослому проворчал на нее Петька, когда «девочки» отправились чаевничать на кухню. – Она, эта Марина, и так уже Сашу достала, а ты ее привечаешь…
– А это не наше с тобой дело, дорогой мой внук Петруша, кто из них кого достал, – поправляя свесившееся до самого пола одеяло, ласково проговорила Ольга Андреевна. – Наше дело сидеть в сторонке и в чужие отношения ни при каких обстоятельствах не вмешиваться. Ты поспи лучше, Петенька. Или хочешь, я почитаю тебе вслух?
– Слушай, Василиса, я вот у тебя спросить хочу. Тебе твой хозяин совсем мало платит, да? – задушевно спросила Марина, усевшись за кухонный стол.
– Хм… – пожала плечами Василиса. – Странный вопрос какой… А сколько он должен платить судомойке, интересно? Много, что ли?
– Ну да… Ну вообще, есть же еще и человеческий фактор… Сочувствие, например…
– То бишь жалость, что ли?
– Ну почему сразу жалость? Всякие же бывают обстоятельства, все мы люди. По-моему, лучше себе зарплату пойти попросить добавить, чем рядом чужого человека терпеть…
– Это вы, Марина, Сашу имеете в виду?
– Да. Сашу. Моего мужа, между прочим.
– А вы знаете, я лучше потерплю рядом чужого человека. Пусть и вашим мужем он будет, мне все равно. Меня больше этот вариант устраивает. Я от него получаю деньги за то, что сдаю ему комнату. И все. А в кафе я получаю деньги за то, что мою посуду. И все…
– А просить, значит, никого ни о чем не будешь. Гордая, значит.
– Ну почему сразу гордая? – пожала плечами Василиса и поморщилась – не нравился ей этот разговор, и Марина ей эта не нравилась, и чаепитие это дурацкое тоже не нравилось. – По-моему, это не гордость вовсе, а обыкновенный порядок вещей. Зачем же просить, если другой выход можно найти?
– Ну да, ну да… – вдруг злобно сузила глаза Марина. – Смотри, какие нежности при нашей-то бедности. Да ты, милая, потому так рассуждаешь, что в настоящем дерьме еще не плавала, видно. Когда в нем, в родимом, плаваешь по самые уши, то слов таких – порядок вещей – и не знаешь вовсе. Иногда так жизнь припирает, что и не задумываешься ни о каком таком порядке, прешь напролом, и все! Вот я тебе про себя, например, расскажу…
Василиса опять поморщилась и вздохнула, уставилась обреченно в свою чашку с чаем. Вовсе не хотелось ей слушать о жизни этой так бесцеремонно ворвавшейся к ней в дом женщины, но что делать – не выгонять же ее силой отсюда. Да и Саша просил перетерпеть… А история ее, судя по всему, действительно грустная, раз с такой страстью о дерьме толкует. Хотя, может, и самая что ни на есть обыкновенная…
В отличие от Василисы Марина вынырнула совсем, совсем из другой жизни. Не богато и с комфортом обустроенной, а наоборот, из безысходной и убогой. В город она приехала из неизвестного русского селения – то ли заштатного городка, то ли рабочего поселка, которые во времена социализма отстраивались в огромных количествах вокруг всяческих заводов и фабрик – так называемых градообразующих предприятий. Вот и их городок кормился вовсю от небольшого заводика, производящего какую-то сельскохозяйственную продукцию – то ли косилки, то ли молотилки, потом уж и не помнил никто толком. Так уж получилось, что годы ее юности как раз совпали с медленным умиранием этого самого заводика и, как следствие, с умиранием городка и развалом их когда-то крепкой и надежной семьи. Сначала потерял работу папа. Промыкавшись дома два года, запил с горя. Потом потеряла работу мама. Потом за ограбление киоска попал в колонию шестнадцатилетний братишка – он и взял-то там ящик пива да коробку «Сникерсов», вожделенного по тем нищим временам американского лакомства, и все… Жалко было мальчишку до ужаса – не бандитом же он был в конце концов… А только денег на адвоката хорошего, конечно же, у них тогда не нашлось. Да и откуда бы они взялись, деньги эти, когда и десятку-то занять не у кого во всей округе было, не одни ж они в таком вот плачевном состоянии оказались. Это еще слава богу, что остался у них небольшой участочек земли в садоводческом товариществе, выделенный отцу еще в лучшие времена расцвета заводика, от него в основном и кормились; целое лето возились с матерью на грядках, потом делали закрутки, варенье всякое варили, когда сахар был, даже кур там держали и кроликов – самое настоящее натуральное хозяйство вели, в общем. Деньгами иногда помогали бабушка с дедушкой с нищей своей пенсии, да их и не особо видно было, денег этих – отец все пропивал. Потом начал вещи последние таскать из дома…
Нет, Марина очень любила своих родителей. И отца нисколько не осуждала – не виноват он ни в чем, от безысходности пьет. А только выхода у нее после школы, кроме как уехать в никуда из этого городка, тоже никакого не было. Мать справила ей на последние деньги кое-какую китайскую одежонку и отпустила с богом, предварительно вся уревевшись, конечно, донельзя – куда дочка едет, что ее там ждет… Приехав в город, Марина поселилась тайком у подруги в общежитии – взятку дала вахтерше, та и пропускала ее мимо себя, будто не замечая. Спала на полу, под столом, чтобы не дай бог не помешать кому, иначе нажалуются и выгонят… Как и Василиса, устроилась позже судомойкой в столовую, и то с огромным трудом, потому что не брали никуда без прописки. Зацепилась немного, так сказать. И, не теряя времени, принялась смотреть по сторонам, заводить знакомства, приглядываться-примериваться к этой суетливой городской жизни, искать свою маленькую в ней дырочку, в которую можно скользнуть и закрепиться в ней попрочнее, местечко свое забить, пусть крошечное, но доходно-удобное. А там видно будет… Таким образом она, можно сказать, очень даже удачно и влилась-вписалась в ряды распространителей «Гербалайфа», уже вовсю раскинувшего в то время в стране свой коварный шатер-замануху. В ряды первых его ласточек она, конечно, попасть не успела, но стала зато его юным талантливым воспитанником, его счастливым ребенком, с благодарностью впитывавшем, как целебное материнское молоко, все хитрые премудрости его системы, и изо всех сил старательно лепилась-подстраивалась под эту веселую компанию настырных коробейников, и с особенной тщательностью взращивала в себе способность к неуемной этой панибратской настырности. Потому что поняла в одночасье – когда за спиной твоей не стоит никто, надо просто ломиться и ломиться вперед, и унижаться, и косить под дурочку, и выпрашивать, и вымаливать… И еще поняла, что ломиться таким образом и не трудно вовсе, что большинство людей, раздражаясь от ее навязчивости и пытаясь отпрыгнуть подальше скоренько, очень легко идут на уступки не только при втюхивании им жутко полезного продукта, но и во всем остальном так же. И если она, не дай бог, потеряет вдруг эту в себе способность и вспомнит про гордость, как эта узкоглазая девчонка, то в следующий же момент снова погрязнет в прежнем безысходном дерьме по самые уши… В общем, очень и очень хорошая вещь, настырность эта. Своеобразный и хитрый дар судьбы, привередливый ее выбор – кому она талант дарит, кому настырность… Жаль только, что вместе они почему-то не совпадают. Не бывает у судьбы двойных даров. Вот бы кому-то повезло… Ну, да ей, судьбе, виднее, кому какой дар давать и кому какой он больше надобен. В общем, после благополучно развалившегося «Гербалайфа» Марине уже довольно легко давалось прибыльное для себя распространение чудных продуктов из любой области, будь то омолаживающая в один момент косметика, или «от всех болезней» китайско-тибетские травы, или моющие всякие необыкновенно-хозяйственные средства…
Так что уступать Сашу и отпрыгивать в сторону Марина не собиралась вовсе. Ни при каких таких обстоятельствах. Это пусть другие от нее отпрыгивают, уступая, а она – нет. Она всего лишь решает проблему здесь и сейчас, в этом определенном жизненном промежутке, в этой вот убогой квартире. Надо во что бы то ни стало уговорить, уболтать, заставить сделать по-своему, надо любыми средствами вернуть его домой хоть ненадолго, а там уж видно будет. Будет другой промежуток жизни, будут другие и средства, и действия…
– Ну, вот скажи, как можно при такой жизни гордой быть? – закончила свой рассказ вопросом Марина и уставилась на Василису выжидательно. – Когда каждый день как по канату ходишь, и никто тебя не пожалеет, и заботу о тебе трогательную не проявит… Когда и жить негде, и сама ты никто и звать никак – женщина без определенного места жительства и прописанного в трудовой книжке места работы…
– Так. А что вы мне предлагаете-то, не поняла? По-прежнему взять и объявить Саше, что ни с того ни с сего отказываю ему в жилье?
– Ну да! – радостно подхватила Марина и даже наклонилась вперед всем корпусом. – Именно так! А материально не пострадаешь, можешь на этот счет не беспокоиться. И вообще работа у тебя тяжелая, вредная, и оплачиваться она должна раза в два, я думаю, больше…
– Да при чем тут моя работа! – начала тихо сердиться Василиса. – Никто мне больше платить не будет, это и так ясно.
– Ну, а если б заплатили? Тогда жильцу отказала бы?
– Не знаю… – пожала плечами Василиса. – Как-то странно это все… Ну, а с чего вы взяли, например, что Саша непременно домой вернется? Он с таким же успехом может другую какую комнату снять…
– Да вернется, непременно вернется. Для того чтобы найти комнату, время нужно. А его у него нет. Он же без своего ноутбука и дня прожить не может. Пялится и пялится в него целыми сутками… Обиделся он на меня, видишь ли… Да я же как лучше хотела, я ж спасти его хотела, в свет да в люди вывести! У него ж руки золотые, и голова золотая, мог бы такие деньги зарабатывать! Откуда я знала-то, что он на такой поступок решится вообще! Сидел, молчал, слушал – тихоня тихоней. Я думала, он понимает, а он… Нет, чтобы женщину, рядом живущую, постараться осчастливить…
– То бишь вас, да?
– Ну да…
– То есть вы хотите сделать из человека что-то для себя удобоваримое, а хочет ли этого сам человек, вам, выходит, все равно?
– Так я же и для него лучшего тоже хочу!
– А если ему не надо лучшего? Если ему достаточно хорошего? Вот он романы, например, пишет, и ему от этого хорошо. И никакого такого лучшего не надо.
– Да кому они нужны, эти его романы? За них денег не платят! Ну согласись – это же смешно, в самом деле, делать всю жизнь то, за что тебе никто и никогда спасибо не скажет, а главное, не заплатит…
– Не знаю, – пожала плечами Василиса и улыбнулась вдруг от души. – Мне вот не смешно. И почему это не заплатят? Вы что, читали эти его романы, да? Что, плохо написано, да?
– Да делать мне больше нечего, что ли? Сейчас вот все брошу и сяду какую-то глупую писанину читать! Работать надо, а не ерундой всякой заниматься…
– Ну, если не читали, то откуда тогда знаете, что это ерунда? Может, и не ерунда вовсе?
– А чего это ты его так защищаешь, а?
– Я не защищаю, я просто понять пытаюсь…
– Ага… Рассказывай сказки. Да ты на него просто запала, девушка, вот и все твое понимание!
– Я?! Запала?! – вдруг слишком громко, слишком гневно и совершенно, ну совершенно искренне возмутилась Василиса. Точно так же возмутилась, как давеча уличенный Мариной в этом же самом преступлении Саша. Гневность и искренность этого возмущения отметила про себя и Марина, и усмехнулась понимающе на Василисино в следующий миг произнесенное: – Господи, да что вы такое говорите вообще, глупости какие! Абсолютные, просто абсолютные глупости!
– Ну, так если не запала – откажи в комнате! А? Слабо?
– Но как же…
– О деньгах не беспокойся, еще раз говорю! Это уж моя забота будет! Ну как, по рукам? Договорились?
– Так, постойте… – покрутила головой Василиса, пытаясь прийти в себя и даже выставила, словно защищаясь, слегка ладонь вперед. – Постойте. Ни о чем таком я с вами договариваться не собираюсь. Это во-первых. А во-вторых, ни на кого я не запала и в ближайшее время западать тоже не собираюсь. Все. Извините, у меня дел много…
Она торопливо поднялась из-за стола, так же торопливо сложила в мойку пустые чашки. Марина сидела, наблюдала за ней молча, усмехаясь про себя и думая при этом, что и не таких еще гордо-сознательных она обводила вокруг пальца, и не такие ломались от ее матушки-настырности, до самых печенок достающей…
– Ну что ж, Василисочка, спасибо за чай, за душевную беседу. Пойду я, пожалуй. У меня ведь тоже дел много, знаете ли.
Она торопливо соскочила со стула и тут же умчалась в прихожую, оделась по-солдатски быстро и, не попрощавшись с Ольгой Андреевной и Петькой, выскочила за дверь, по-хозяйски уверенно как-то справившись с капризным замком. Выйдя из двора и благополучно перебежав дорогу, она так же по-хозяйски уверенно открыла дверь Василисиного кафе. Усевшись за столик, огляделась, нетерпеливо замахала рукой и без того уже спешащей к ней с меню официантке. Запросив вместо положенных отбивных к себе хозяина, в ожидании достала из сумочки пудреницу и внимательно оглядела себя в маленькое зеркальце. Сама себе очень понравившись и улыбнувшись, так и оставила эту улыбку на своем лице – для разговора с Сергунчиком очень даже может пригодиться…
Он уже несся к ней через весь зал, грациозно огибая столики, что довольно-таки странно смотрелось при его совсем не хрупком телосложении: имея от природы чуть больше полутора метров росту, Сергунчик умудрился отрастить себе порядочный пивной животик, наличия которого совсем даже не стеснялся, а наоборот, стремился всегда гордо выставить его вперед.
– Мадам Марина, какая радость, что вы вновь зашли под мой кров! Я счастлив, абсолютно счастлив снова вас видеть! Позвольте, позвольте ручку…
Галантно поцеловав ручку, он тут же уселся напротив Марины, преданно уставился в ее лицо. Похоже, Сергунчик и в самом деле был страшно рад…
– А я ведь к вам по делу, Сергей Сергеич! – еще лучезарнее улыбнулась ему Марина. – И по очень деликатному, знаете ли.
– Да? – оживился Сергунчик и даже подпрыгнул слегка на своем стуле. – По деликатному, это хорошо… Я весь, весь во внимании…
– Вы знаете, наверное, у вас тут судомойкой такая высокая девушка работает, Василиса…
– Коняшка, что ли?
– Как? – опешила Марина радостно-заговорщицки. – Коняшка? Это ее здесь так называют, да? А что, похоже…
Она вдруг расхохоталась весело, откинув голову назад. И со злорадным удовольствием подумала – вот так вот тебе, гордая и злая девчонка… Чего бы ты из себя ни гнула, все равно ты – коняшка… Но в следующую уже минуту, состроив жалостливую мину и сведя брови домиком, она наклонилась доверительно к Сергунчику и тихо попросила:
– Сергей Сергеич, эта девушка очень, очень нуждается в помощи и сочувствии…
– А что такое? – насторожился тут же Сергунчик.
– Да у нее, знаете, сейчас брат и бабушка на руках, а помочь совсем, совсем некому. А у бабушки инсульт был недавно – сами понимаете, на одни только лекарства-уколы расходов море… Ей бы помочь надо, а, Сергей Сергеич? Жалко же человека! Отнеситесь по-человечески, и вам зачтется… Все же мы люди в конце концов и помогать друг другу просто по-христиански обязаны…
– А как я могу помочь-то? – развел руками Сергунчик.
– Ну что значит, как? – терпеливо и вкрадчиво-проникновенно продолжила Марина. – Понятно, как. Материально, конечно. Зарплату, например, прибавить или разово поддержать…
– Тогда лучше разово…
Глаза Сергунчика вмиг посерьезнели, кожа на лбу скукожилась и принялась ходить толстой и мелкой складочкой. Сергунчик думал. С одной стороны, не хотелось, конечно же, выглядеть перед этой красавицей в невыгодном для себя свете, а с другой стороны, всем коняшкам материально не напомогаешься… Да и вообще странно как-то. Чего это он должен о судомойке какой-то думать? Она вообще сама по себе странная и непонятная, Коняшка эта. Раз так трудно ей, попросила бы помощи. Вон недавно Анжелка, официантка молоденькая, у него надбавку к зарплате себе выревела, как он ни сопротивлялся… А он и дал. Потому что хорошая девка, своя. Безотказная во всех абсолютно смыслах. А Коняшке-то за что? Но раз эта красавица просит…
