Текст книги "Только самые близкие"

Автор книги: Вера Колочкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Нет, нет, бабушка, не надо! Что вы, она обидится! Неудобно ей…

– Ладно, я сама с ней поговорю. Вот придет на поминки и поговорю… Где ж это видано – четыре месяца без денег! Почему она сама–то ко мне не пришла? Она ж от меня в детстве никакого отказу не знала… Забыла совсем, наверное…

– Ладно, бабушка, спасибо вам за все. За чай, за привет, за ласку… Пошел я. А Сашеньку мою не обижайте, ладно? Смотрите – она уже ни жива ни мертва сидит!

– Да бог с тобой, Костенька! Как же можно–то? Такое дите обидеть – лучше совсем на свете не жить!

– Ну да, ну да… – усмехнулся, подмигнув весело девушке, Костик, – вот видишь, а ты боялась…

Он встал из–за стола и, еще раз приобняв Сашу за плечи, поцеловал в макушку. «Надо же, ласковый какой паренек… Как над дитей трясется над невестой–то, поди ж ты…» – умилилась на них Мария.

Проводив до двери Костика, она вернулась на кухню, села напротив улыбающейся напряженно Сашеньки.

– Ты есть хочешь? Я сейчас суп куриный буду варить, а пока давай яичницу с салом сделаю. Будешь?

– Нет, я не хочу… – тут же замотала головой девушка.

– Да ты не стесняйся меня, деточка. Мне ведь только в радость, что ты у меня поживешь! Одной–то совсем, совсем плохо… Пойдем–ка я тебе комнатку твою покажу!

У меня там чисто, и занавески я новые недавно повесила…

Она провела Сашу в небольшую комнатку, оклеенную веселенькими дешевыми обоями с яркими белыми пятнышками ромашек на зеленом лугу, в самом деле чистую и уютную, похожую на девичью наивную светелку.

– Вот здесь и будешь жить… Видишь, и шкафчик для одежды тут есть, и стол для занятий твоих! Нравится?

– Да! Очень нравится! – согласно закивала головой Сашенька. – Здорово как! И окно такое большое, необычное… И места много!

– А здесь везде много места, Сашенька. Вся квартира такая огромная – как в лесу блудить можно. Пойдем, я тебе покажу…

В полупустых, не обремененных лишней мебелью комнатах везде ощущалась, бросалась в глаза хозяйская любовь к чистоте и минимализму: старинный паркет матово поблескивал надраенными мастикой дубовыми планками, встречавшиеся изредка узорчатые салфетки топорщились белоснежной наивной крахмальностью, даже крупные дождевые капли на промытых до блеска оконных стеклах казались чистыми и прозрачными, красиво, будто играючи, перетекали из одной в другую. Сам воздух в квартире, казалось, был до блеска отмыт детским мылом и мочалкой, отдавал природной свежестью чистоты, не испорченной запахами химических «освежителей». Проведя гостью по пространству своих владений с лепными высокими потолками, большими арочными окнами и широкими коридорами, дважды переходящими в уютные холлы–полуниши с поместившимися в них маленькими дендрариями из комнатных растений, она снова усадила ее за кухонный стол и принялась таки готовить обещанную яичницу, не слушая робких Сашиных возражений.

– Тебе обязательно надо хорошо кушать, деточка… Посмотри, какая ты бледная! Прямо смотреть на тебя больно!

– Так я просто не накрасилась сегодня… – оправдывалась Саша. – А есть я и правда не хочу! Не привыкла в такое время…

– Почему? Сейчас как раз самый обед! Вот съешь–ка яичницу, а на ужин я что–нибудь повкуснее сделаю! Или супа тебе наварить? Ты что больше всего любишь?

– Не знаю… – пожала худенькими плечами Саша. – Я все ем. Что глазами вижу, то и ем…

– Вот и умница! Не привередница, значит. А с Костиком–то давно невестишься?

– Да… Нет… Ну, в общем, не так уж давно… А что?

– Показалось мне, будто побаиваешься ты его. Или нет?

– Нет. Что вы. Он хороший. Он добрый. И это, как его… Заботливый, вот!

– Ой, не знаю, деточка… Я думаю, трудно тебе за таким мужиком жить будет… – неожиданно вздохнув, присела напротив нее Мария.

– Почему?!

– Да уж больно он на моего Бориску в молодости похож. Тот такой же ласковый был, как теленок. Тридцать лет мужику стукнуло, когда познакомились, а все словно только–только от мамкиной титьки отпал. И воспитанный вроде, и лицом красавец, а дите дитем: оторвется от юбки и прыгает козликом на свободе до первой жизненной неурядицы, которую решать к мамке бежит, а сам – ни–ни…

– Нет, что вы, Костя не такой… Он хороший…

– Так а я говорю разве, что Бориска у меня плохой был? Совсем даже не плохой! Тут дело в другом, деточка.

– А в чем? – озадаченно моргая густыми ресницами, уставилась на Марию Саша.

– А в тебе… У тебя–то самой хватит терпения с маминым сыночком жить? Настена ведь с Костиком тоже как с писаной торбой всю жизнь носится – мне Надя рассказывала… И в детстве его сверх меры баловала, и даже дралась с кем–то, говорят! Мне легче было – я своего Бориску как за ребеночка приняла, так и держала, этим и жила… Как передала его мне с рук на руки покойная его матушка Софья Андреевна, царство ей небесное, так и отслужила ему верой и правдой полные тридцать пять лет… И мамка, и жена, и домработница – все во мне ему сошлось! И прожили счастливо…

– Ну так и хорошо же?

– Хорошо–то хорошо, да не всякая сможет так–то жить! Вот у Софьи Андреевны тогда ума хватило сообразить, что именно в мои руки Бориску передать надо – правильно она меня разглядела, умная была женщина… А тебя Костик с матерью своей знакомил?

– Нет…

– Тогда сама соображай, что к чему! Ты, видно, девочка хорошая, только молодая еще да глупенькая. Жалко ведь будет – пропадешь ни за грош… Такому мужику надо всю себя посвятить до остаточка, тогда и жизнь какая–никакая семейная получится. А иначе – и не начинать лучше! Понимаешь?

– Понимаю. Какая вы мудрая, тетя Маша…

– Да какая там мудрая, что ты… В твоем–то возрасте я дурней дурного была! Только одну черную работу и знала – трое ртов на мне значилось. Забот – выше крыши: всех обуть–накормить, мачеху полечить, девчонкам–сестрам образование дать… Только успевай–поворачивайся! Это уж когда мне сорок стукнуло, я с Бориской–то жить начала… Да и тогда еще дура–дурой была, ничего не понимала. Махала и махала себе тряпкой – санитаркой работала сразу на трех работах, много ума не надо… Это потом уж Софья Андреевна, когда пять лет перед кончиной своей парализованной лежала, стала со мной всякие умные разговоры разговаривать да книжки себе вслух читать заставляла… Так и умерла у меня на руках. Бориска тогда убивался – сил нет! Ровно как дитя малое, в лесу брошенное… Уткнется мне в грудь и плачет, плачет… Да жалостно так, главное! Я его понимала. И успокаивала, и по головке гладила…

– Понятно… – тихо произнесла Саша, протыкая вилкой яичный желток и наблюдая, как желтое его аппетитное нутро медленно разливается по запеченному в белке большому куску розового бекона.

Ей вдруг страстно захотелось есть, так, что задрожало, затряслось все внутри, и наполнился мгновенной слюной рот. «Надо же, давно у меня такой аппетит не просыпался! – подумала она, вонзаясь зубами в горбушку ржаного, подогретого на сковородке хлеба и примериваясь глазами и вилкой к куску бекона. – А я думала, во мне все земные человеческие желания давно умерли… А тут, надо же, голод проснулся…»

Поздним вечером, завернувшись с головой в одеяло и уткнув нос в жесткую, пахнущую лавандой крахмальную наволочку, она снова подумала вдруг – эк же ее угораздило–то. Вроде во все игры уже наигралась, а вот в шпионку пока не довелось… Поначалу она даже обрадовалась – подумаешь, старушку надо подурить немного, делов–то. Привыкать ей, что ли… Это ж, получается, целый месяц отпуска, а может, и два, и три… Отдохнуть можно от всех этих козлов вонючих, обряжающих ее в короткие юбочки да заставляющих изображать нимфетно–конфетную невинность себе на потребу. А один так вообще идиот – красную шапочку на нее напяливает и заставляет прыгать вокруг, припевая : « А–а! В Африке горы вот такой вышины. А–а! в Африке реки вот такой ширины…» Да она бы миллион раз проплясала и пропела бы ему про эти самые горы и реки, если б не знала, что за свинство последует по окончании этого дурного спектакля! И не свинство даже, а зверство… Она ж не виновата, что и в самом деле на ребенка похожа: худая, маленькая, черная, как галка, будто скопированная с той девчонки из скандальной группы, которая на пару с подружкой пропела всему миру своим сексапильно–хрипловатым голоском: «Нас не догонят…» Эх, милая…Догонят, еще как догонят…

В общем, наградила природа фактуркой – спасибо не скажешь. Скоро двадцать лет стукнет, а с виду и двенадцати не дашь, и рост никакой, и ручки–ножки тонюсенькие, и глаза наивно–испуганные всегда… «Лолита недоделанная», как называет ее Танька, коллега по древнейшей профессии, суперпышнотелая ее противоположность, с которой они вместе вот уже два года снимают квартиру на окраине города – не сами, конечно, снимают, Серега за нее платит, работодатель их чертов. Он их вообще ото всех особняком держит, говорит – вы у меня товар штучный, только на особых любителей рассчитанный… А любителей этих на их с Танькой разнополюсные плоти находится – несть числа. Такое впечатление, что весь мужицкий мир состоит из одних только любителей–придурков…

Так что когда она узнала, что от нее всего–то и требуется – Костику подыграть, изображая приличную, но бедную девушку–студентку – обрадовалась даже. Наверное, слово «студентка» с толку сбило, как будто взяла и открылась на миг страничка из прошлой ее жизни… Так, лучше не вспоминать. Нельзя. Лучше над ролью своей новой подумать. Значит, будем дурить старушку… Очаровывать, вызывать сочувствие и жалость, желание непременно помочь двум бедным бездомным влюбленным… А вообще, тут вроде как и напрягаться особо не надо. Видно же – наивная эта бабушка Маша, сразу на жалость повелась. Костик все правильно рассчитал, разложил по полочкам… Хорошая она, добрая. Про ожидающие ее «в замужестве» трудности так забавно начала рассказывать, кормить–поить от души… А вообще, жалко ее. Интересно, а если эта бабуля и в самом деле здесь ее пропишет, они ее потом убьют, что ли? Наверняка так и задумали, квартира–то вон какая шикарная. От Сереги, например, всего ожидать можно, уж кто–кто, а она–то знает… А ведь точно убьют, как она этого сразу–то не поняла…

Так. Стоп. Не жалеть. Нельзя ей. У нее задача определена – и все. А что потом – ее не касается. Как Костик велел, так она и будет делать – корчить из себя бедолагу–студентку, чтоб прониклась старушка, чтоб полюбила ее, как родную внучку, да прописала у себя побыстрее… И нельзя, чтоб жалость проснулась, как давеча аппетит. Нельзя ей, при нынешней ее жизни, такие сопли пускать. И вообще – лучше здесь пожить засланным казачком, чем прыгать вокруг всяких уродов в дебильной красной шапочке. В отпуске она здесь… И поэтому – спать… Спать… Утро вечера мудренее, как тетя Маша говорит… Оно ведь для всех мудренее, даже для таких сволочных засланных казачков, как она…

***

Две рыхлые старые тетки в сильно траченных временем драповых пальтишках скучно сидели на скамеечке у подъезда, одинаково сложив на коленях ручки в грубых вязаных варежках, переругивались тихо. Однако на подошедшего к подъездной двери Костика отреагировали быстро, одновременно повернув к нему из цигейковых воротников головы.

– Вы к кому? – дружным слаженным хором проявили свою бдительность тетки, цепляясь за него любопытными глазками.

Костик обернулся, улыбнулся им приветливо, даже сделал небольшой шаг в сторону скамеечки, развел руки в стороны:

– Да вот, я по объявлению пришел…

– Это по какому такому объявлению? От кого? – подозрительно сузив один глаз и подавшись к нему всем корпусом, спросила одна из теток, с виду поменьше и побойчее, и вопросительно взглянула на свою товарку, ища поддержки.

– По какому объявлению? Да тут у вас квартиру меняют, посмотреть надо, – на ходу импровизировал Костик, подходя поближе.

– А кто это у нас меняется? – озадаченно переглянулись меж собой тетки. – Вроде как не слышали мы…

– Онецкие, из сорок третьей квартиры, – быстро подсказал им Костик, присаживаясь на край скамеечки. – А скажите, квартира–то у них хорошая? А то, может, я зря…

– Онецкие? Славка с Лидкой? Меняются? Да вы что? – захлебнулись неожиданной информацией тетки. – Это ж надо… Слышь, Сергеевна, чего творят…

– И не говори, Федоровна…А что, на большую они поди меняются–то? – уткнулась в Костика прищуренным любопытным глазом Сергеевна – та, что пошустрее. – На меньшую–то им зачем…

– Ну да, на большую.

– Ты смотри, Федоровна, чего затеяли, а? И куда это им еще больше–то? Итак вдвоем в двухкомнатной живут, как баре…

– Да–а–а, и откуда у людей деньжищи такие берутся? Чай, ведь не дешево нынче меняться–то! – протянула задумчиво Федоровна.

– Откуда, откуда! – подскочила шустро на скамейке, повернувшись к ней, Сергеевна . – Понятное дело, откуда! Славка – он же скупердяй страшенный, совсем Лидку, видать, голодом морит… Я вот слышала, он ей даже на чулки деньги выдает только раз в месяц, представляешь? А если баба вдруг раньше времени чулки порвет, ей что, с голыми ногами зимой ходить, что ли? И ребеночка ей родить тоже не дал, изверг…Все попрекал, что из простых она…

– Да ты что, Сергеевна? А я такого и не слыхала даже! Тебе кто рассказывал?

– Да Зинаида из сорок второй квартиры! К ней тогда Лидка–то поплакать пришла после аборта… Говорит – Славка–то ее прямо в дверь чуть ли не силой вытолкнул, когда она забеременела. Иди, говорит, в больницу, избавляйся от своего отродья, и все тут… Еще, говорит, не хватало род Онецких пролетарской кровью портить. Вот так прямо и сказал – пролетарской кровью! Мне как Зинаида рассказала, я прям захолонула вся от возмущения!

– Да, Славка – он такой. – Закивала согласно головой Федоровна. – Всю жизнь из себя барина гнет, даром что невидный совсем, как белый прыщ…Вот уж не приведи господи за таким мужиком прожить!

– Ага. И Лидку его шибко жалко. Идет, бывало, по двору – тень тенью, только что на ровном месте с ног не валится. Вот ведь как бывает, а? Вроде и непьющий ей достался, и некурящий, и копейку зазря не потратит, а жизнь у бабы – хоть завтра в гроб с удовольствием ложись…

– Ну так и взял бы себе которую голубых кровей, чего над бабой издеваться?

– Да кто за него пойдет, Федоровна, ты что? Где он такую найдет? У него ж, кроме барской спеси, за душой и нет ничего, да еще и сам не красавец писаный. Только и может, что Лиду простотой попрекать! А сам у нее на шее сидит!

– Как это?

– Так он же не работает нигде!

– Да ты что? А как они на одну зарплату живут? Еще и меняться вздумали!

– Почему на одну? Лида–то на двух работах работает. Совсем извел бабу, сволочь…

– И не говори, Сергеевна, – снова кивнула головой Федоровна, поправляя на голове толстый платок. – Говорю же – не мужик он вовсе, а как есть белый прыщ. Начнешь его ковырять – еще хуже будет…Хотя, говорят, он и впрямь барских кровей, Славка–то… – И, повернувшись к Костику, миролюбиво спросила: – А у тебя, милок, семья–то большая?

Пить–скандалить не будете? У нас здесь тихо вообще–то, молодежи мало…

– А дом у вас, смотрю, старый, – задумчиво повернул к подъезду голову Костик.

– Старый, милок, очень старый! Довоенный еще. И квартирки маленькие да неуютные, и трубы текут вовсю…Так что ты подумай хорошо, прежде чем меняться решишь!

– Спасибо, я подумаю, конечно же! – простецки улыбнулся им Костик, поднимаясь со скамейки. – А на каком этаже квартира?

– А на третьем, милок, на третьем, – замахали ему в спину руками тетки. – Иди–иди, он дома один сейчас, Славка–то. Лида со второй смены не пришла еще…

Надавив на кнопочку звонка, Славик отступил на шаг в сторону, улыбнулся приветливо в мигнувший яркой световой точкой дверной глазок.

– Вам кого? – послышался за дверью глухой подозрительный мужской голос.

– Я к Вячеславу Онецкому! Откройте, пожалуйста, я от тети Маши…

Дверь лязгнула нетерпеливо замками и приоткрылась слегка, явив Костику лысоватого маленького мужчинку в серой пижаме. Был он абсолютно никаким внешне, но очень уж сердит лицом. «Прыщ белый…, – вспомнилось Костику меткое выражение сидящей внизу на скамеечке Федоровны. – Ай да бабка, глаз–алмаз…», – усмехнулся он про себя, проговорив вежливо:

– Здравствуйте, Вячеслав. А меня зовут Константин, я внук тети Маши Потаповой. Ваш, так сказать, дальний родственник…

– И что? Что вам здесь нужно? С тетей Машей стряслось что–то? Так я третьего дня у нее был…

– Нет, с тетей Машей все в порядке, к счастью. Вот, просто решил с вами познакомиться, поговорить…

– О чем? О чем это я с вами должен говорить, не понимаю!

– Да есть у нас с вами, Вячеслав, одна общая тема. Только не на пороге же ее обсуждать, право…

– Заходите.

Славик отступил на шаг в маленькую прихожую, шире распахнул дверь. Подставив вошедшему гостю небольшую скамеечку, указал на нее приглашающим жестом, сам же примостился на допотопной желтой тумбочке с высокими ножками.

– Я вас в комнату не приглашаю, простите. У меня не прибрано… – недовольно пробормотал он, украдкой разглядывая Костика. – Слушаю внимательно, как вас там, забыл…

– Константин. Можно просто Костик…

– Да, да, извините, я сразу не запомнил. Так что у вас ко мне? Только покороче, пожалуйста.

– Я, собственно, о тети Машиной квартире с вами хотел поговорить, Вячеслав. Вы ведь на нее тоже каким–то образом претендуете, так надо полагать?

– Ничего себе – каким–то образом! – моментально вскипел Славик. – Вы что это себе позволяете, молодой человек? И вообще, с кем разговариваете, отдаете себе отчет? Моя фамилия – Онецкий, между прочим! И в той квартире, в которой сейчас оказалась прописанной ваша родственница, всегда жили только Онецкие, и никаких Тютькиных там сроду не водилось! Понятно вам это? И если моему дяде Борису вдруг пришла в голову блажь жениться на прислуге, то это еще не значит, что я, Вячеслав Онецкий, должен теперь отдать ее кухаркиным детям…

О–о–о! – с глумливым уважением протянул медленно Костик, разглядывая сердитое лицо Славика. – Вон оно даже как…

– Да, вот так! И зарубите себе на носу, молодой человек, – времена «отобрать и поделить» давно и безвозвратно прошли, сегодня этот номер у вас не пройдет! И ваша тетя Маша, к счастью, понимает это гораздо лучше, чем вы!

– Ну, это мы еще посмотрим, что и как понимает наша тетя Маша, – засмеялся радостно Костик. – Я ведь что? Я ведь хотел просто договориться по–джентельменски…

– Не о чем мне с вами договариваться, слышите? Еще чего не хватало – договариваться я с вами начну…

– Со мной, то бишь с кухаркиным внуком, так надо полагать? – подняв брови и сияя холодными голубыми глазами, радостно спросил Костик.

– А хотя бы и так! Чего с вами церемониться? Поиграли мы в свое время с плебеями и хватит. Допустили до власти кухарок… Вот и получили сплошной геноцид. Слава богу, времена меняются…Теперь каждый должен, обязан даже знать и понимать, наконец, свое место!

– О–о–о, как все запущено… – снова хохотнул удивленно Костик. – Вы мне, господин Вячеслав, еще про вырождение генофонда расскажите, про дворянскую вашу белую косточку… Только знаешь, ты особо–то не выпучивайся, прыщ белый… Если это ты и есть тот самый оставшийся генофонд, то лучше б тебе, конечно, поторопиться с процессом окончательного вырождения… Тоже мне, дворянин пархатый…

Славик задохнулся было гневом, потом поднялся со своей облезлой тумбочки и шагнул к двери, открыл ее рывком и, картинно выставив руку в сторону, проговорил–провизжал пафосно:

– Пошел вон отсюда, плебей! Немедленно вон! Во–о–о–н!

– Ну и дурак ты, дядя, – усмехнулся, выходя из квартиры, Костик. – Я ведь и правда хотел тебе кусочек кинуть на бедность в виде отступного, а теперь и не получишь ни хрена…

Выйдя из подъезда, он улыбнулся и подмигнул заговорщицки продолжающим сидеть на дневном посту теткам, пошел мимо них своей осторожной кошачьей походкой.

– Так меняться–то надумал иль нет, милок? – крикнула вслед ему Сергеевна.

– Нет, тетка, не буду, – обернулся к ней весело Костик. – Больно сосед ваш ненадежным оказался, знаете ли. Он же на учете в психушке давно уже числится… Говорят, у него мания величия образовалась – болезнь такая психическая…

– А что это значит–то, сынок?

– Да вот, скоро себя Наполеоном каким объявит или Сталиным, к примеру…А вы не знали? Устоит у вас тут «Архипелаг ГУЛАГ» да будет всех по этажам гонять – никому мало не покажется! Так что вы с ним поосторожнее…

– А–х–х… – только и взмахнули руками Сергеевна с Федоровной и алчно переглянулись, жадно заглотив вожделенную интересно–вкусную информацию. Будет, будет что теперь рассказать возвращающимся вечером с работы домой соседям….

***

… Вот так и живу, тетя Маша… Не знаю, что со мной завтра будет…

Нина вздохнула, горестно опустила плечи и уставилась на свои ухоженные гладкие руки с ярко расписанными длинными ногтями, словно оценивая досадную их неуместность на старенькой, с годами застиранной льняной скатерти в розово–белую клеточку.

– Вот так и живу, – снова повторила она, поднимая голову и осторожно заглядывая в глаза сидящей напротив тетки.

Мария смотрела на нее потерянно, моргала жиденькими белесыми ресницами и молчала – робела очень, не решаясь заговорить. Ниночка – она ж такая красивая, умная, гордая – настоящая королевна. А вот сидит тут перед ней, чуть не плачет… Что она может ей посоветовать–то, еще брякнет чего не так – насмешит только. А надо ведь что–то сказать, вон как ждет…

– Ниночка, так вроде все хвалили мужика–то твоего. Мне Любочка, когда жива еще была, говорила – хорошо все у вас, богато…

– Ну, что богато, это правда, тетя Маша, – словно обрадовавшись тому, что тетка наконец вступила в разговор, улыбнулась Нина, – да только разве в одном богатстве дело? Понимаете, не любит он меня больше. Да и деток у нас нет… Прогонит он скоро меня из своего богатства, тетя Маша. Уже почти прогнал…

– Да как же, Ниночка! Что ты! Прав у него таких нету! Где ж это видано – жену прогонять на улицу, с которой четверть века вместе прожил! Нет, нету у него никаких прав!

– Есть, тетя Маша, есть. И с этим уж ничего не поделаешь. Они, богатые–то, знаете, какие хитрые все? Все законы на их стороне. Вот и не знаю теперь, куда деться… К Насте пойти? Так у нее у самой повернуться негде, сами знаете…

– Ой, Ниночка… Так ты ко мне приходи! Я что, я только рада буду тебе помочь. Только ведь и жить тебе со мной, со старухой – мало радости!

– Ну, что вы, тетя Маша! Я всегда к вам хорошо относилась. И мама моя вас уважала. Она мне часто рассказывала, как в войну вы их с тетей Надей и с бабушкой спасали, как хлеб свой отдавали…

– Правда? – молодо засияла глазами Мария, будто растворилась в них в один миг тусклая пленка старости. – Правда? Любочка обо мне вспоминала? Неужели?

– Конечно, тетя Маша! Очень часто вспоминала!

– Надо же…

Она задумалась надолго, глядела в пространство радостными высветленными глазами, тихо улыбалась сама себе, водя по скатерти старческими, сморщенными в желто–коричневые складки руками. Нина смотрела на нее озадаченно: странная какая старушка – совершенно непредсказуемые реакции…

– Теть Маш–а–а… – пропела она ласково, дотронувшись ноготками до ее плеча. – Так вы сказали – я могу у вас пожить? Или нет?

– Ой, прости, Ниночка, задумалась я, – быстро встрепенулась Мария, виновато улыбаясь. – Не обращай внимания! Стало со мной такое случаться в последнее время, будто пропадаю куда–то…

– Так можно?

– Конечно, Ниночка, конечно! Когда захочешь, тогда и переезжай…

– А вы меня пропишете, тетя Маша? А то неловко как–то в неопределенности висеть, да и проблемы без прописки всякие начнутся…

– Пропишу, Ниночка, пропишу! А как же! И тебя, и Настену…

– И Настьку?! А ее–то зачем? Ее не надо! У нее таких проблем нет – пусть о ее судьбе муж печется, раз троих детей наделал…

– Ну, не знаю, Ниночка. Вы сами решайте. Скоро вот поминки буду устраивать по Бориске, соберетесь за одним столом, только самые близкие, и решайте… Как решите, так я и сделаю. Кого скажете – того и пропишу…

– Поминки, говорите? – задумалась Нина, нервно постукивая ногтем о фарфоровый край большой чайной чашки. – А раньше что, нельзя решить?

– Так не по–людски как–то, Ниночка… Еще душа Борискина здесь живет, не велит он мне раньше–то…

Нина ласково улыбнулась, подалась вперед, приготовившись мягко и ненавязчиво возразить и уже подбирая в уме немудреные слова, как в прихожей скромно, на одной ноте вдруг тренькнул звонок: пришел кто–то.

– Вы гостей ждете, тетя Маша? – повернулась она к ней удивлено.

– Нет, Ниночка, никого не жду… Это Сашенька с занятий вернулась, наверное. Сейчас все вместе и пообедаем…

– Какая Сашенька? – вздрогнула и напряглась Нина, удивленно уставившись на тетку. – Она кто? Она здесь живет, с вами?

– Ну да. Живет. Правда, третий день всего…

– А откуда она взялась?

– Так это же Костенькина невеста! У нее в общежитии студенческом ремонт затеяли, вот он и попросил ее приютить на время… Да ты не переживай, Ниночка! Случись что – всем места хватит!

– А вы ее не прописали случайно, тетя Маша?

– Нет… А разве надо? Она ж ненадолго… – уставилась на нее Мария, обернувшись от дверей кухни.

– И не вздумайте! Вы что?! Вы ж ее не знаете совсем! А вдруг она аферистка какая–нибудь?

– Ой, что ты, Ниночка, какая там аферистка! Птичка–синичка маленькая да робкая… Да ты сейчас сама увидишь! Пойду открою – замерзла, наверное, девчонка…

Через минуту она, обнимая за худенькие плечики и ласково заглядывая сбоку в лицо, привела из прихожей перепуганную Сашу и, протянув руку в сторону Нины, церемонно произнесла:

– Познакомься, деточка, это моя племянница Нина. Красивая она, правда? Садись, сейчас обедать будем…

«Так, вот уже и деточка у нас тут появилась… – неприязненно разглядывая Сашу от черных блестящих вихорков до худых острых коленок, подумала Нина. – Быстро, однако, Костька соображает, уже и шалаву какую–то успел привести, место теплое забил… Тоже мне, невеста… У Костьки – невеста! Обхохотаться можно… Господи, что же я неуклюжая такая! Надо было сразу сюда бежать, а не с Олежкой два дня в постели кувыркаться. Вот уж во истину говорят: время – деньги…»

– Девочки, мойте руки. Сашенька, доставай хлеб, тарелки… Жаркое получилось – пальчики оближете! – радостно суетилась вокруг них Мария. – Сейчас только подогрею чуток…

– Пойду я, пожалуй, тетя Маша, – медленно поднялась из–за стола Нина.

– Как же это, Ниночка… А обедать?

– Спасибо, не хочу. На диете я, да и времени нет, итак я у вас засиделась! Так когда, вы говорите, на поминки приходить? Где–то через месяц получается? Ну, я еще к вам заеду, уточню. И не раз еще заеду, и не два…И продуктов привезу, чтоб вы питались получше… Обязательно заеду! – повторила она выразительно, глядя на Сашу прищуренными злыми глазами, отчего та моментально будто скукожилась вся, втянула черную голову в плечи, как голодный сорочий птенец.

– Заезжай, Ниночка, заезжай! Порадуешь старуху… – засеменила за ней в прихожую Мария. – Какая ж ты все–таки красавица у нас писаная, и одета прямо как девки из телевизора, которые вереницей по длинной широкой доске ходят… Забыла, как зовутся… Модницы, что ль?

– Ладно, тетя Маша, до свидания… – засмеялась, не сдержавшись, Нина. – Я и правда еще заеду, ждите…

Олежка ждал ее внизу, сидел в машине расслабленно, откинув назад причесанную волосок к волоску русую голову. « Господи, красота какая… – залюбовалась им издали Нина. – Мое, мое творение… Красивый ухоженный мальчик в блестящей красным лаком машине… А что? Мое, конечно, творение!» Тут же ей вспомнилось вдруг, каким она его тогда, два года назад, подобрала с панели практически: мальчишка стриптизом перебивался да ходил по рукам богатеньких старушонок, которые передавали его с рук на руки, как резиновую игрушку в красивой коробочке. А она из него настоящего мачо сделала – «красавца писаного», как бы тетя Маша сказала. Одела–обула, квартиру сняла, машину вот шикарную купила… А потом влюбилась до безумия, даже и сама не заметила, как…

Она медленно пошла к машине, продолжая любоваться шикарной картинкой, которая по праву принадлежала ей, только ей одной и никому больше. Услышав ее дробный нетерпеливый перестук ноготками по лобовому стеклу, он испуганно поднял голову, улыбнулся ленивой, будто сонной улыбкой – боже, как она ее любила, эту улыбку! Как хотелось ей в этот момент скинуть противный, уродливый горб за плечами – мерзкую эту двадцатилетнюю разницу в возрасте – и улыбнуться ему в ответ такой же сладкой улыбкой юной кошечки, счастливой и беззаботно–сексапильной… Только нельзя. Возраст – штука жестокая и никаким манипуляциям не поддается, сколько по салонам ни ходи, сколько под нож пластического хирурга ни ложись. Он все равно из какой–нибудь малюсенькой щелочки возьмет да вылезет в самый неподходящий момент и прокричит о себе громко, и неважно, каким способом – жестом ли, выражением ли глаз, или, того хуже, приливом–отливом подло–климактерическим…

– Ну, что? – насмешливо–грустно спросил Олег, когда она села в машину и потянулась было чмокнуть его в гладко выбритую щеку. – Охмурила–таки старушку, заботливая племянница? Пропишет она тебя?

– Пропишет, пропишет… – усмехнулась Нина, неловко отстраняясь. – А ты бы не очень–то над всем этим хихикал, дорогой! Такие квартиры – они на дороге не валяются…

– Нин, а зачем это тебе?

– Что – зачем?

– Ну, квартира эта… Ты и так все можешь себе позволить, абсолютно все можешь купить. Меня вот, в том числе…

– Олежек, ну что ты говоришь такое! Обидно даже.

– А чего тебе обидно? Как есть, так и есть…

– Глупенький! Я ведь тебе помочь хочу! Чтоб и у тебя когда–нибудь свое жилье было…

– Ага. Помогал волк ягненку…

– Ладно, поехали. Опаздываю я, – грубо перебила его на полуслове Нина, сосредоточенно впихивая руки в узкие лайковые перчатки. – У меня сегодня еще куча дел…

– Ну, хорошо, куча так куча… – так же холодно процедил сквозь зубы Олег, быстро поворачивая ключ зажигания.

– Ты что, обиделся? – удивленно повернулась к нему Нина. – Олежка, я и правда опаздываю… Прости! А квартира эта мне и в самом деле очень нужна! И не только из–за тебя…

Он молча вырулил из тихого дворика на проезжую часть, спросил холодно, глядя прямо перед собой:

– Куда везти–то?

– В «Маргариту» – у меня сегодня массаж… Я за месяц вперед туда записалась, я не могу опаздывать! Ну не сердись!

– Да ладно… – повернулся он к ней. – А что за массаж? Какой–то особенный, что ли?

– Ну да… Говорят, за один сеанс килограмм веса уходит… И именно с тех мест, с каких надо…

– Понятно. Тебя забирать оттуда?

– Не надо. Я потом машину поймаю. Езжай домой, отдохни… Я позвоню вечером, ладно?

А может, и приеду, если Гошка на дачу свалит!

Она постаралась легко, по–девичьи выпорхнуть из машины, но лучше б и не старалась – все равно смешно получилось. Помахав ручкой от помпезно–белоснежной двери дорогого салона, торопливо вошла внутрь, на ходу развязывая длинный шарф.