Текст книги "Только самые близкие"

Автор книги: Вера Колочкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– Да ладно тебе, сынок! Жалко, что ли? Надо ж мне было ей приятное сделать. А то вообще отсюда никогда бы не ушла… Пусть порадуется немного! Когда мне плохо, ей всегда хорошо. Вот и приходится болезни себе придумывать всякие разные…

– Да… Женскую мудрость, ее умом не измерить…

– Хотя иногда так охота бывает по ее старой башке треснуть, аж руки чешутся! Ты ж знаешь, у меня б не задержалось… Да только с Николаем связываться неохота, он же за свою мамашу нас всех всмятку собьет, а тебе опять больше всех достанется!

– Мам, а что, он и правда не отец мне?

– Костик! Да что ты говоришь такое!

– А что? Может, мне так думать приятнее… А борщ классный, мамуль! Просто произведение искусства! Спасибо, я пойду. Мне позвонить надо…

– Так в комнате же отец спит!

– Да я тихо…

Он осторожно вошел в родительскую спальню, где стоял за большим шкафом и его маленький, почти детский диванчик, остановился около разложенной тахты, на которой спал отец. Не заставленное мебелью пространство комнаты только и позволяло стоять вот так, и бедному глазу не было куда упереться, только сюда – то есть в это выползающее из–под несвежей майки отвратительно–волосатое пузо, в это красное спящее лицо с открытым широко ртом, издающим противные булькающие звуки, идущие, казалось, из самой глубины отдыхающего от тяжелой физической работы организма и периодически прерывающиеся, будто еще немного, еще чуть–чуть – и задохнется этот противный мужик навсегда, и не будет у него, наконец, никакого такого отца, рабочего человека Николая Трофимыча… Постояв так минут пять и вдоволь насладившись своей неприязнью, он протянул руку, подхватил с полки старой лакированной «стенки» какую–то неказистую металлическую вазочку и, подняв ее высоко над головой, с удовольствием разжал пальцы. Вазочка, издав положенный ей при ударе о деревянный пол резкий дзинькающий звук, со звоном быстро покатилась под тахту, словно пытаясь поскорей скрыться от идущего сильными потоками в разные стороны брезгливого Костикова нахальства.

– А? Что? – испуганно открыл глаза отец, непонимающе уставившись на Костика.

– Вставай, пап. Футбол по телевизору скоро, а ты еще не ел…

– Ага! Точно, футбол же сегодня! А что, мать опять борща наварила? Чесноком пахнет…

Он резво подскочил со скрипнувшей жалобно тахты, потянулся, обдав Костика запахом немытого мужицкого тела и, громко скребя пальцами по волосатому животу, отправился на кухню, влекомый доносящимися оттуда съестными плотными запахами. Сняв трубку со старого телефонного аппарата, Костик на память набрал номер и, слушая длинные гудки, заранее улыбнулся и даже сладко потеплел глазами – на всякий случай, чтоб голос получился таким, каким надо, нежным и дружески–просящим.

– Здравствуй, моя золотая девочка Инночка! Здравствуй, дорогая! Узнала?

Выслушав ответ золотой девочки, он громко и довольно расхохотался, с опаской оглянувшись на дверь.

– Ну, конечно, моя прелесть, конечно же, мне от тебя всегда что–нибудь нужно! Умница ты моя… Да, золотко, конечно же, сволочь… Да, и засранец тоже… Ладно… Ладно…Учту…Да?

Он снова расхохотался, покивал еще головой, поулыбался ласково и, наконец, посерьезнев, деловито произнес:

– Инночка, узнай мне по базе адресок один… Потапова Мария Степановна… Да… И данные о жилплощади… Собственность или муниципалка, и сколько там народу прописано… Давай, жду…

По–прежнему прижимая трубку к уху, он медленно подошел к окну, начал вглядываться в мутные серо–синие ноябрьские сумерки. Оторвав от растущего на подоконнике цветка герани багровый лепесток, задумчиво растер его в пальцах и помахал ими перед носом, вдыхая непритязательно–классический мещанский аромат. Услышав, наконец, в трубке тот же голосок, быстро развернулся от окна и бросился к столу, схватив на ходу с полки карандаш и старую, случайно завалявшуюся здесь же газету.

– Так, пишу… Понятно… Муниципалка… Прописаны двое… Потапова и Онецкий… Ну, теперь уже одна Потапова, значит… Замечательно…Что? А, это я так, тихо сам с собою… Да, да, солнышко, я стал интересоваться старушками! Отклонения у меня такие! Сплошные комплексы! Заинтересовался вот геронтологией… Ах ты, моя остроумница!

Ладно, с меня причитается… Нет, не буду ждать, когда постареешь… Сделаю исключение. Ну все, пока, Инночка, до связи…

Положив трубку, он старательно оторвал от газеты написанный на ее белом поле адрес, аккуратно сложил полученную полоску в квадратик и сунул в карман рубашки. Снова набрав по памяти номер и уже не стараясь придать голосу никакой сладости, даже несколько грубовато произнес:

– Привет, Серега! У меня к тебе дело… Сговоримся – в долю возьму… Мне срочно девчонка из твоих нужна. Смышленая. И чтоб вид у нее был нормальный. Ну, в смысле, не ваш, не профессиональный… Да без разницы – блондинка, брюнетка… Мне не по этому делу! Главное – чтоб вид был скромный и приличный. Да откуда я знаю, где найдешь? Ищи, думай… В твоем хозяйстве телки всякие есть… Кадров своих не знаешь? Кадры в наше нелегкое время, Серега, решают все! Ну, давай, думай…Жду…

Положив трубку, он медленно вернулся к окну; сунув руки в карманы брюк, стоял, задумавшись и сузив глаза, медленно покачиваясь худым жилистым телом взад–вперед. Словно очнувшись от доносящихся нарастающей волной с кухни криков, косо усмехнулся и чуть потеплел глазами, с ленивым интересом вслушиваясь в отчаянные материнские причитания:

– А когда жрать садишься за этот стол, ты о чем–нибудь думаешь?! Ты спросил у меня хоть раз, откуда я деньги на этот хлеб взяла, сволочь? Сын у него, видишь ли, не работает!

– Не ори! Я что, виноват, что мне зарплату не платят? Я что их, ныкаю от тебя, эти деньги проклятые, что ли? – громко возмущался отец.

– Ой, все, не могу, не могу больше! Совсем вы меня изничтожили все! – громко рыдала мать. – Девки только и требуют от меня без конца, все им дай! И шмотки, и деньги на учебу, а где, где я возьму? И жрать каждый день все за этот стол садятся не по одному разу! И мама твоя приходит меня погрызть каждый день – еще и ублажай ее тут!

– А ты мою маму не трожь! Слышь, ты? Только еще раз про маму услышу, в лоб получишь, поняла? Лучше сыночка своего работать заставляй, дармоеда…

– Что? Это кто у нас тут дармоед, интересно? Пришел сюда на все готовое, еще и права качает, посмотрите на него!

– Я пришел?! Да ты сама меня сюда приволокла, когда Костьку нагуляла с кем–то! Прикрыла мной, дураком, грех свой блудный, зараза… Как дам сейчас в лоб, сразу узнаешь, кто здесь дармоед, а кто Николай Трофимович…

– Сволочь… Вот сволочь! – злобно прошептал Костик, глядя на дверь комнаты. – Дебил толстопузый! И сестрички, две лахудры, примолкли…Нет, чтоб за мать заступиться…

Он медленно пошел к двери, продолжая вслушиваться в стремительно восходящий по крутой спирали кухонный родительский скандал. Обернувшись на прозвучавшую за спиной требовательно–призывную трель телефонного звонка, тут же развернулся, бросил в трубку нетерпеливо:

– Да! Да, Серега, слушаю… Нашел? Как зовут, говоришь? Саша? Что ж, имя неплохое… Не хохлушка–молдаванка, надеюсь? Они ж оттуда прут косяками целыми… Да ладно, ладно, верю… Смышленая? Ага…Ну что ж, подойдет! Завтра я заеду, договоримся… Ну все, Серега, пока. Пойду своих разнимать, а то морды друг другу вот–вот расквасят – води их потом по больницам…

***

Странно, почему она всегда так боится летать на самолете? Просто ужас охватывает от одного вида этого монстра, остроносого чудовища с маленькими наивными окошечками, все внутри схватывается и застывает, как в морозильной камере – сопротивляется организм, и все тут. Просто отключает все свои функции и ждет, когда эта пытка опасного между небом и землей зависания кончится – такая вот странная фобия… То ли дело поезд. Едешь себе, смотришь в окошечко, мысли всякие хорошие думаешь… И страха никакого нет. Случится что, так хоть на земле–матушке умрешь, а не где–то в пространстве душа твоя затоскует да заблудится, ища выхода…

Нина отодвинула в сторону белую занавесочку, уставилась на проносящиеся за окном унылые осенние пейзажи. Нет, не впечатляет, лучше и не смотреть… Самое противное время – эта поздняя осень. Последние буйные желто–багряные аккорды музыки умирающих листьев давно уже отзвучали, а зима со своей белой торжественной радостью не тропится. И настроение соответствующее – такое же унылое и серое. И зачем она сорвалась из своего санатория на целую неделю раньше, может, и не надо было… Это Гошка ее с толку сбил, поганец. Хотя он–то тут при чем, он вообще, можно сказать, подвиг совершил – сам позвонил и честно все рассказал: звонила, мол, тебе твоя двоюродная сестра Настя, говорила, что муж у тетки какой–то вашей вчера умер… Она тогда отмахнулась от этой информации досадливо – подумаешь, какая еще тетка. Это потом ее торкнуло – какая… Золотая у них теперь с Настькой тетка–то, с огромной шикарной квартирой в самом центре города, можно сказать, козырная пиковая дама, а не тетка… И надо непременно ее, квартиру эту, без суеты и спешки прибрать к рукам, пока никто не прочухал. Там очень, очень неплохо даже можно устроиться… Сколько ж ей еще болтаться между небом и землей, как в том самолете, и бесконечно бояться этого придурка Гошки, который, она давно это знает, вот–вот готовится ей сказать – прости, мол, дорогая, пришла пора расстаться, потому как жену молодую хочу себе завести, которая родит мне, наконец, сына или дочку…

Ну не смогла она родить, что теперь делать – не всем же такое удается. Видно, господь радости земные не всей кучей на одного человека сваливает, а распределяет по справедливости: тебе – материальное благополучие, тебе – деток рожать, тебе – над другими властвовать… Вот хотя бы взять их с Настькой: в такой убогости живет ее сестрица, а детей себе аж троих наплодила. Спрашивается – зачем … А у нее, у Нины, все есть, а ребеночка бог так и не послал. Уж казалось бы, что она только не делала – и обследовалась–лечилась, и по санаториям всяким ездила, а толку – никакого. Теперь вот бойся, что какая–нибудь ушлая молодушка объявит Гошке о своей беременности, и все. И кончится на этом ее, Нинина, благополучно–сытая богатая жизнь, в которую она вросла всем своим существом и привычками и которую может вот так взять и потерять запросто. Даже подумать страшно – сердце сразу заходится… Что ей тогда – работать идти? Гошка–то особым благородством никогда не блистал и содержать бывшую жену уж точно не будет – ему это и в голову не придет…

А работать она не может. Во–первых, ни одного дня в своей жизни утром по будильнику не вставала да строгим распорядком время свое не насиловала – еще чего не хватало. Во–вторых, она слишком уж в себе не уверена, чтоб хоть какую–то карьеру сотворить. А в–третьих – слишком ленива, чтобы в работе да в карьере этой каким–то образом и нуждаться. Ее вообще в своей бездельной жизни все устраивает, все нравится до безумия… Нравится целыми днями по дорогим бутикам шляться, испытывая сладостное удовольствие от трепетной суеты вокруг своей персоны девчонок–продавщиц, торопливо несущих ей в примерочную кабинку шикарные наряды и щебечущих наперебой льстивые свои речи, нравится сидеть часами в модерновых дорогих кафешках, разглядывая подолгу таких же, как она, профессиональных бездельниц, нравится ходить босиком по теплому и гладкому паркету их двухуровневой красивой квартиры, из которой ее в одночасье могут взять и выставить с чемоданами, да, черт побери…. Она ж не виновата, что устроена так – ничего ей, кроме безделья, не надо. Да и не безделье это вовсе, а счастливое ощущение в себе пространства и неспешно перетекающего в нем, как теплый песок меж пальцев, времени… А еще – это счастливое ощущение свободы от ненавистной суеты и спешки, от постоянной, продиктованной обществом надуманной необходимости – куда бы себя приложить повыгоднее да попрестижнее… Она вообще может часами на диване сидеть и ничего не делать – ей хорошо, и все. Просто она время свое так живет, можно сказать, бережно – каждую минутку со вкусом и послевкусием пережевывает. А Гошка смотрит и шипит раздраженно: «Растение…»

А раньше ему все это нравилось. Раньше он ее любил, очень любил. И она ему по наивности своей верила. Верила даже в то, что ради безопасности его бизнеса надо всю недвижимость на его родителей оформлять… Вот же дура была. Надо было хоть на черный день себе что–то откладывать, а не тратить бездумно направо и налево. Деньги, деньги, как к вам привыкаешь… Вас уже и ощущать начинаешь по–особому, издалека, шестым каким–то чувством. А иначе почему у нее в голове щелкнуло, когда Гошка ей про этот Настькин звонок рассказал? Она сразу и не поняла – почему… А как поняла, тут же вещички свои в сумочку покидала – и на вокзал. Надо, обязательно надо прибрать к рукам этот кусочек, эту теткину шикарную квартиру… Правда, и Настька будет претендовать, конечно, знает она эту халдейку – всю жизнь с нее деньги тянет, не стесняется. И не задумывается никогда – какое ей, Нине, в сущности, дело до ее многодетных трудностей, и почему она должна отдавать свои шикарные шмотки тупым ее дочкам, которые о настоящей цене этих тряпочек даже и не догадываются? Обязана, что ли?

А про тети Машину квартиру она все знает. Случайно. Левчик, Гошкин друг, такой же хитрый бизнесменчик, одно время к ней сильно приценивался, хотел старичков на меньшую жилплощадь переселить, дав им немного денег в отступное – на наивность их рассчитывал. Место–то классное: тихий центр, дом – крепкий такой толстостенный особнячок, все кругом в зелени… Он тогда и цену реальную этой квартиры называл – она аж обалдела от такой суммы. И не призналась почему–то, что хозяева – ее дальние родственники… Словно подсказало ей тогда что внутри – молчи, мол. Хотя и расчетов на эту квартиру абсолютно никаких не было, кто ж думал, что тети Машин муж так быстро на тот свет отправится, он же моложе ее намного… А оно вон как вышло – старушка взяла да и осталась одна в хоромах своих неприватизированных, сама себе теперь хозяйка. Кого захочет, того и пропишет. А Настька–то и не знает, что квартира эта тети Машиным мужем никому не завещана. Может, и удастся ее вообще отодвинуть, навесив лапши на уши…

А тете Маше она должна теперь стать самой близкой родственницей, чтоб ближе и некуда. Как приедет – в тот же день к ней пойдет с гостинцами, с соболезнованиями, все как полагается. Эх, надо было раньше этим заниматься, да кто думал–то, что все так обернется… А надо, надо было думать, предполагать надо было варианты. И почему умной становишься так поздно, когда годы к роковому и неизбежному полтиннику приближаются? Видно, у всех баб так с возрастом происходит – красота уплывает куда–то, растворяется в пространстве, сколько ее ни удерживай, бегая по дорогим салонам, а место ее законное разум занимает, чтоб не пустовало оно зря…

Вздохнув, Нина достала из дорожной сумки красивый кожаный несессер с туалетными принадлежностями и, с силой захлопнув дверь своего комфортно устроенного СВ–купе, направилась в туалетную комнату. Как надоел этот поезд… Надо было все–таки самолетом лететь, уж перетерпела бы как–нибудь. Трясись теперь в замкнутом пространстве еще целую ночь…

Ступив ранним утром на перрон вокзала в родном городе, она поежилась брезгливо, глядя на суетящуюся вокруг толпу встречающих–провожающих, и быстро пошла в сторону привокзальной площади, где, как обычно, собирались частные водилы–извозчики. Через десять минут, радуясь отсутствию не успевших образоваться в этот ранний час пробок, хорошенькая серебристая «Ауди» лихо вывезла ее на широкий проспект, в самом конце которого, недалеко от центрального городского парка, возвышался полукругом родной дом, резко выделяющийся на фоне старых допотопных построек элитной спесью – и огромными лоджиями, и необычной формы большими окнами, и даже цветом песочно–розовым, стильно–благородным и притягивающим глаз. « Не буду звонить Гошке, что приехала, появлюсь сюрпризом. Может, обрадуется? Хотя это вряд ли… – размышляла она, глядя в залитое дождем лобовое стекло. – А вдруг он не один? Тогда надо было раньше звонить! Вот идиотка. Конечно, надо было раньше, еще с вечера…»

Сюрприза, конечно же, не получилось. Вернее, получился, только в самом плохом, карикатурно–классическом варианте. Она долго и безуспешно пыталась открыть своими ключами хитрый замок, нажимала отрывисто на кнопку звонка и снова с раздражением ковырялась в замочной скважине… Так и есть, он там не один. Уже сорок раз, наверное, на нее в экран монитора посмотрел…

Достав из сумки мобильник и сделав вызов, Нина улыбнулась как можно приветливее в глазок камеры и показала пальцем на телефонную трубку около своего уха – иди, мол, возьми свой телефон, не бойся…

– Привет! – сразу и неожиданно ответила трубка Гошиным голосом.

– Гошенька, открывай и не бойся ничего! Что ты, как маленький? Ну, хочешь, я в сторонку отойду и глаза закрою?

– А чего такого мне нужно бояться? – с вызовом, на какой–то визгливой бабской ноте проговорил Гоша. – Почему это, собственно, я тебя должен бояться?

– У тебя кто? Ксюша или Наточка? Пусть выходит спокойно и идет себе, я вообще отвернулась и от двери даже отошла, видишь?

Она и в самом деле отошла подальше, услышав шевеление открываемого с той стороны замка. Дверь тут же быстро открылась, длинноногая Гошина секретарша Ксюша порхнула мимо нее, как большая белая птица, обдав с ног до головы сексапильной волной вызывающе–цветущей юности. «Вот сучка… – выругалась тихонько, глядя ей вслед. – Зря я тебя так долго прикармливала да удобряла всячески – думала, совесть да женскую солидарность в тебе, как цветочек, выращу…» Войдя, наконец, в квартиру, улыбнулась устало стоящему в дверях кухни Гоше:

– Ну, здравствуй… Приехала вот… Девочку твою нечаянно напугала. Так по лестнице вниз сейчас припустила – как бы ноги на каблучищах не переломала!

– Да! Вот такой я сволочь! Такой вот неверный! И что?

– Такой, такой, – устало начала стягивать с себя влажную от дождя куртку Нина. – Кто ж спорит–то?

– Да? Тебе не нравится? – продолжал визгливо наступать на нее Гоша. – Так давай что–то уже будем решать! И прямо сейчас решать – чего ждать–то?

– Ну почему сразу решать? И почему сразу не нравится? Я вообще этого не сказала…

– А что, нравится, что ли?

– И этого я не говорю…

– А что, что ты тогда говоришь?

– Да ничего, Гошенька… Я вообще молчу. Понимаешь? Мол–чу…

Он резко развернулся в дверях, взмахнув тяжелыми кистями пояса красивого бухарского халата, ушел в спальню. Нина медленно прошла в большую гостиную, устало бросила тело в мягкие и ласковые диванные подушки. Увидев перед собой на низком столике открытую и едва початую бутылку «Вдовы Клико», приподнялась на локте, выбрала из двух стоящих рядом высоких стаканов тот, которому так и не посчастливилось запечатлеть на своем стеклянном боку следов ярко–красной Ксюшиной помады, наполнила его до краев прозрачной, одуряюще пахнущей богатством и роскошью жидкостью. Выпив все до дна, снова откинулась на подушки и, закрыв глаза, стала ждать, когда отойдет–отхлынет от головы мерзкая и тошнотворная обида на Гошку. А может, и не обида это вовсе… А может, и не на Гошку, а на саму себя… О, вот и дверь хлопнула – на работу ушел. Она встала, медленно прошлась по квартире, пытаясь ощутить себя, наконец, на своей законно–привычной территории. Дома было хорошо, как на родине. Все свое, близкое кругом, до боли родное… Вот на этой каминной полке из малахита всегда отдыхает глаз, над дизайном этих причудливо собранных гардин она целый месяц грузилась – всю голову себе изломала. А ковер этот снежно–белый и пушистый она всегда собственноручно чистит – никакому сервису не доверяет…Нет, не может она все это потерять в одночасье, не может, и все. Если уж и терять, только взамен на что–то. Может, не такое роскошное, но хотя бы достойно–приемлемое…

«Сейчас отдохну, приму ванну и поеду к тетке, – решила она, подходя к столику и наливая себе еще шампанского, – Или нет… Сегодня никуда не поеду. Не хочется! Сидеть около старухи мало радости… Успею еще – подушки поправлять, печально подносить лекарство… Как там дальше у Пушкина? А, вот! Вздыхать и думать про себя: когда же черт возьмет тебя? Хм…Точнее, пожалуй, и не скажешь…»

Рассмеявшись громко и пушкинскому и своему собственному остроумию, она, на ходу раздеваясь, лениво направилась в душ и, ощутив на теле упругие ласкающие его струи, решительно произнесла вслух: « А я и завтра не поеду! Вот! Завтра я – к Олежке… Соскучилась по мальчику своему – сил нет. Как он без меня тут жил, интересно? И за съемную его квартиру пора платить…А вот послезавтра – это уж обязательно… А что делать? Противно, а надо. Но только послезавтра…»

***

– Здравствуйте, бабушка! Не узнали? Я Костя, сын Насти, племянницы вашей…

Мария растерянно лупила глаза на белобрысого, улыбающегося широко и приветливо парня, стоящего по ту сторону двери. За спиной его, скромно потупив глаза, стояла маленькая, чернявая, похожая на голодного галчонка девочка в легкой коротенькой ярко–красной курточке. Надо же, Костик, Настенькин сынок… Конечно, она его помнит, как же… Только он–то каким ветром здесь оказался, интересно. Вроде и не знался с ней сроду и даже не смотрел в ее сторону, когда им, родственникам, выпадал вдруг жизненный случай всем вместе собраться – в основном на проминках, конечно… Ей даже всегда казалось, что он и не знает, кто она такая – скользнет по лицу равнодушным взглядом, и все. Вроде как забрела и забрела посторонняя бабушка помянуть усопшего, подумаешь… Да и на Борискиных похоронах его не было. Точно не было, она бы запомнила…

– Здравствуй, Костенька, здравствуй. Как же не узнаю–то? Узнаю, конечно. Ну, заходи, и кралю свою приглашай… Спасибо, что вспомнил про меня, старуху…

– Да что вы, бабушка! Я всегда про вас помнил! И мама моя тоже часто вас вспоминает добрым словом. Это вы зря, бабушка…

– Да вы проходите, ребятки! Сейчас чай будем пить! Жалко, что я булочек–то сегодня опять не напекла… Раздевайтесь да проходите на кухню, я сейчас… – засуетилась радостно Мария, засеменила торопливо по коридору, соображая на ходу, чем бы таким угостить повкуснее неожиданных гостей. – Эх, а ведь, как назло, и нет ничего такого… – с досадой пробормотала она, заглядывая в непривычное ее хозяйскому глазу пустое нутро холодильника. – В магазин–то давно уже не ходила, совсем дом забросила, балда старая…

– Бабушка Маша, познакомьтесь, это Саша – невеста моя! – Заходя следом за ней на кухню и ведя за руку девушку, гордо проговорил Костик. – Красивая, правда?

– Красивая, да… – закивала приветливо головой Мария, разглядывая девушку. – Худая уж больно только, в чем и душа держится… Вот мода нынче какая, а? На иную посмотришь – вроде еще и в куклы не наигралась, а уже заневестилась…

– И то правда, бабушка! Говорю ей, говорю… – весело затараторил Костик. – Девчонки сейчас все как с ума посходили – на диетах сидят, косточки свои нам, мужикам, демонстрируют. А на фига нам сдались их мослы, правда? Нам мясо подавай, да чтоб посочнее да пожирнее! – проговорил он уже в сторону девушки, нежно обнимая ее за выпирающие острыми косточками хрупкие плечики.

– Так, говоришь, вспоминает меня мать–то? – кротко переспросила Мария, когда они чинно уселись за наспех накрытый к чаю стол.

– Конечно, бабушка! Все время вспоминает. Вот недавно мне рассказывала, как вы с ней в детстве возились, как характер ее капризный терпели… А что, мама правда была такой? Как–то не верится даже!

– Да, было дело, Костенька… – рассмеялась тихо Мария. – Горячая росла девка, хулиганистая – оторви–да–брось, как говорится. Помню, так в школе подралась – от платья живого места не осталось! А в ту пору новую школьную форму купить – проблема целая была. Пошли мы с ней в магазин , купили материалу да и сшила я ей за одну ночь украдкой новую… Чтоб, значит, мать с бабкой ничего не прознали. Боялась она их. Наденька, сестрица моя, тяжелая на руку была: чуть что, могла такого подзатыльника дать – враз глазыньки выскочат. А бабка – так та еще с войны нервной болезнью болела, сразу трястись да криком кричать начинала… Вот и приходилось мне покрывать Настины проказы. Ой, да если все вспоминать да рассказывать – никакого времени не хватит… Она ведь однажды чуть в колонию не угодила, мать–то твоя! Уж дело прошлое, расскажу… Взяла да дочку генеральскую из соседнего дома поколотила, чуть не изувечила… Не понравилось ей, видишь ли, что та расфуфырой ходит да на машинах катается. Так возненавидела девчонку – аж тряслась вся. И чего удумала, поганка – в подъезде на нее напасть, исподтишка, чтоб на хулиганов потом свалить… Накинула ей на голову одеяло да так отметелила – будь здоров! Два ребра сломала. Генерал тогда всю милицию под ружье поставил… А Настена, когда домой прибежала, глянула – а поясочка–то от платья ситцевого на ней и нет! Развязался да и там остался поясочек–то, в генеральском подъезде. Вот тут она ко мне за помощью и кинулась. Ревет, трясется вся от страха… А я тогда ситцу–то этого целый рулон на всю семью отхватила и всем платья такие пошила, и себе тоже… Сохватала я свое платье – и давай бечь к тому генералу. Я это, говорю, вашу девчонку побила, я! Видите, и платье мое! И поясочек тот мой, в вашем подъезде потерянный…

Не поверил тогда мне генерал, конечно, а только заявление свое из милиции забрал. А мне условие поставил – будешь, говорит, тетка, у меня в квартире теперь до конца своей жизни бесплатно полы драить… А что делать? И драила. Целых два года пришлось мне потом ходить к ним вечерами да всю черную работу делать. Они и обращались со мной, как с прислугой, особенно дочка их зверствовала. Что ж, пришлось терпеть. Потом, когда сюда переехала, Софья Андреевна запретила мне к ним ходить… Или вот еще помню…

– Да, да, бабушка, очень интересно…Очень…А знаете, мы ведь к вам с просьбой пожаловали! – удачно изловчился Костик, вставив в образовавшуюся паузу произнесенную деликатной скороговоркой фразу. – Может, вы нам с Сашенькой поможете?

– Так какая такая со старухи помощь? – растерялась от неожиданности Мария. – Чего я могу–то? Конечно, если сумею… А что случилось у вас?

– Да вот, Сашенькино общежитие на ремонт закрыли… Она ведь студентка, в университете на филфаке учится. А квартиру снимать сейчас жутко дорого, у нее и денег–то таких нет. Я бы помог, конечно, да сам сейчас без работы… В общем, безвыходное у нас положение, бабушка Маша!

– Так вам денег, что ль, надо?

– Да нет, почему сразу денег… – поморщился нетерпеливо Костик. – Может, просто Сашенька поживет у вас какое–то время, а? Месяца два–три, не больше? А там, глядишь, и придумается чего–нибудь. Работу найду, жилье снимем… А?

– Да господи, Костенька! Конечно, пусть поживет! А я, дура старая, и не поняла сразу… Нет чтоб самой предложить! Пусть живет, конечно! И мне веселее будет!

– Ну, вот и хорошо, бабушка. Саша у нас девочка добрая, она с вами и посидит, и побеседует долгими зимними вечерами… Да, Саша? – повернулся он к девушке.

– Да… Конечно… – тут же встрепенулась та, испуганно подняв на него большие карие глаза, и улыбнулась одними губами, будто через силу.

– Стесняется! – пояснил торопливо Костик. – Скромная она у меня, бабушка Маша…

– Это хорошо, Костенька! Хорошо, что скромная. Сейчас такие девки все оторвы пошли – палец в рот не клади! А пожениться–то вы когда планируете?

– Да какое там пожениться, бабушка, что вы… Да мы хоть завтра бы, а толку? Жить ведь все равно негде! У нас дома каждый квадратный сантиметр на строгом учете… Да и родители мои ругаются каждый день – слушать невозможно!

– А отчего ругаются–то, Костенька? – понуро уперев в ладонь сморщенную щеку, покачала головой Мария.

– От безденежья… Отцу зарплату на работе вот уж четвертый месяц задерживают, Ирку с Катькой, сестренок моих, вот–вот из их платных институтов повыгоняют… Мама от отчаяния просто с ума сходит, знаете ли.

– Ой, да что ты! Ну и времена нынче пошли… – вздохнула Мария. – Мне вот Славик недавно рассказывал – ему тоже зарплату как–то задерживали…

– А кто у нас Славик? – равнодушно–осторожно вставил свой вопрос Костик.

– Славик–то? Да мужа моего, Бориски, племянник, – махнув рукой, пояснила Мария и торопливо продолжила: – Так вот, они на своей работе взяли да в суд подали на хозяина и заставили его деньги–то им заплатить! Правда, он потом все равно их всех повыгонял…

– Славик, Славик… – собрав складками лоб и напряженно уставившись прищуренными глазами на Марию, быстро проговорил Костик. – Что–то я не припомню вашего племянника…

– Так ты и не видел его никогда, Костенька…

– Да? Жаль… А знаете, интересно было бы пообщаться – родственники как–никак! Он моего возраста?

– Нет, что ты! Старше тебя намного! Под пятьдесят ему, как и матери твоей… Вчера вот как раз сюда приходил, насчет прописки решить…

– И что?

– Что, Костенька?

– Ну… Прописали?

– Да нет… Нет пока! Не решила я еще. Вот поминки по Бориске моему соберу, позову вас всех, только самых близких, тогда и решим, что да как…

– Да–а–а, бабушка… Видите, как получается грустно? Вроде и родственники мы с вашим Славиком, а даже и не видели друг друга никогда… Нехорошо это как–то… Может, мне позвонить ему, а? По телефону хоть познакомиться?

– Да нет у меня его телефона–то, Костенька. Он как–то все сам сюда наезжает. Редко, правда…

– А адрес? Адрес есть?

– Ой, есть. Конечно, адрес есть! Я ему каждый праздник открытку цветную отправляю! Сейчас принесу… Сашенька, а ты почему чай не пьешь? Может, тебе горяченького подлить? – ласково обратилась она к сидящей в напряженной позе с прижатыми к худеньким бокам локотками девушке.

– Нет, спасибо… – снова будто вздрогнула Сашенька, бросив испуганный взгляд на Костика.

– И когда у нас состоятся поминки, бабушка? – протягивая Марии свою чашку, переспросил Костик. – Вы лучше мне еще чаю налейте…

– А посчитать надо! Вот уж две недели прошло, как Бориска помер… Значит, где–то перед Новым годом сорок дней его душе и будет. Да я вам позвоню попозже, тогда все и обскажу подробненько!

– Да не звоните, бабушка. Еще на папашу моего нарветесь. Он сейчас совсем злой – даже пива купить не на что… Обхамит – мало не покажется! Мы вот что сделаем… Я сейчас у вас частым гостем буду – нужно же мне невесту свою навещать, верно? Вот и скажу потом матери про поминки, чтоб он не знал…

– Хорошо, Костенька! Конечно, раз так… Бедная моя Настена… А может, мне ей деньжонок немного подкинуть, а? У меня есть на книжке, мы с Бориской давно еще начали себе на старость откладывать… А что? Я бы дала! Много ли мне одной теперь надо?