Текст книги "Слепые по Брейгелю"

Автор книги: Вера Колочкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Не кричи на меня, чего раскричалась! Молчи лучше, и без тебя тошно. Знала ведь, когда в Испанию ехали… И не сказала, предательница.

– Да не знала я ничего, клянусь, не знала! Я ж тебе объясняла уже: Саша мне позвонил, когда мы только прилетели. Просил тебя подготовить… Тоже, хорош гусь, решил несчастного марафонца из меня сделать.

– Какого марафонца?

– Ну, я где-то читала, что во времена Александра Македонского таких специальных марафонцев отправляли с дурными вестями, тогда еще почты не было. Он, несчастный, бежит, бежит… Умирает от усталости, а все равно бежит. Прибежал, принес плохую весть, и его убивали тут же, на месте. Представляешь? Бежит, устал, ему и так хреново, еще и убьют… Так и я… Ни за что ни про что в марафонцы попала. Ты уж прости меня, Маш…

– Ладно, черт с тобой.

– Спасибо, подруга.

Помолчали, Вика докурила свою сигарету. Повернувшись к ней, глянула осторожно в лицо, будто сомневаясь в искренности неловкого примирения. Видимо, сомнения тут же развеялись, потому что появились в голосе после тяжкого вздоха совсем уж интимно хмельные нотки, дружески задушевные:

– Маш, а признайся мне как на духу… Ведь ты не любила Сашу, правда? Тебе просто удобно с ним было, да?

– Вик… Ты, по-моему, напилась уже. Шлагбаума не видишь.

– А сама виновата, не надо было наливать! Так что с меня взятки гладки, теперь уж я напролом полезу, никакой шлагбаум не остановит. И впрямь ведь не любила, правда? Другим взяла?

– Интересно… Это чем же?

– Да обманом, чем. Убедила его, что ты вся из себя такая слабенькая березонька, ивушка плакучая, огороди меня изгородью, защити. Веди по жизни, не обременяй проблемами. А он и поверил, дурак. Действительно не обременял, на свои плечи все взваливал.

– И что? Это, по-твоему, ненормально, да? И вообще, я подобное обвинение уже слышала, Славка вчера здесь, на этом же месте, тоже блистала подобными высказываниями. Вы что, договорились меня добить, да? Подумаешь, заботами не обременял, какой подвиг! Он же в первую очередь мужчина, ты не забыла?

– Ой, не смеши. Не до такой же степени мужчина, чтобы мусорное ведро выносить.

– А что, мусорное ведро – это показатель, да? Настоящий мужчина мусорное ведро не выносит?

– Почему же, выносит. Но только, знаешь, тут один нюанс есть… У настоящего мужчины жена иногда тоже мусорное ведро выносит, если видит, что в этом необходимость назрела.

– А я, значит, не видела этой необходимости, считаешь?

– Маш… Не смеши меня, а? Да ты хоть знаешь, где у вас во дворе мусорный бак находится? Не удивлюсь, если не знаешь.

– Господи, при чем здесь… Это же мелочи, Вика.

– Вот именно – мелочи. Могла бы и сама хотя бы с мелочами подсуетиться. А ты не только с мелочами, ты вообще… Да ты хоть немного знала своего мужа, Маш? Пыталась понять, почувствовать? Не как надежного поводыря, а как человека? Чем дышит, что любит, чем на данный момент озабочен? А мы с ним сиживали, бывало, на этой вот кухоньке, разговаривали по душам. Он же очень умный мужик, ты даже не представляешь, какой он умница. Просто ему в жизни не повезло.

– Потому что имел глупость на мне жениться, да?

– А ты не усмехайся, не впадай в манию величия. Нет, его проблема одной неудачной женитьбой не исчерпывается, вот что я тебе скажу. Он, как бы это получше выразиться… Свой ресурс неверно использовал. Это для тебя твой муж всего лишь водитель, обыкновенный шоферюга, а на самом деле он никакой не водитель, нет. Он… Он по ресурсу другое место должен был занять, более ему подходящее.

– Это какое, например?

– Ну… Я думаю, место университетского преподавателя ему бы очень подошло. Причем хорошего, по всем регалиям остепененного. Ты посмотри, как он держится всегда достойно, какая у него речь правильная! Да если б его тетка по сиротской судьбе в Суворовское училище не затолкала… В несоответствии его проблема, вот. А ты в нем ничего такого не разглядела. Более того, злоупотребила этим несоответствием. Назначила себя человеком дождя, и все, и знать ничего не хочу, с меня взятки гладки! А на самом деле ты обыкновенная баба, ничего дождевого в тебе нет. Ты просто не любила его, и все.

– Молодец, Вик. Молодец. Все по местам расставила, все по полочкам разложила. Прямо как прокурор, только немного пьяный. Обвинительное заключение подписать не забудь.

– И не забуду! И не надейся!

– Хм, странно как… Никогда тебя такой агрессивной не видела.

– Ну вот, увидела. И что дальше? Не нравлюсь, да? Правда глаза колет?

– Ой, Вика, Вика… Какая ж ты смешная со своей правдой, ей-богу! Ну что ты можешь знать про нашу жизнь? Заладила одно и то же – любила, не любила. Подавай тебе любовь и не греши, да? Чтоб свеженькая была, чистенькая, годами супружеской жизни не траченная? Ты уж прости, Вик, но я открою тебе один секрет – не бывает такого, чтобы она всегда свеженькая была. Понимаешь? Не бывает.

– Да? А как бывает? Научи меня, глупую, я ж ни разу замужем не была!

– Ну что ж, могу и научить… Любовь, Вика, после долгих совместно прожитых лет принимает разные формы, это уж у кого как получится. Например, любовь-власть. Это не дай бог, конечно. Самая хорошая форма – это любовь-уравновешенность. Но чаще всего случается все-таки любовь-терпение. А у нас в семье получилась, например, любовь-доверие, полное и безоговорочное. Вот так вот. Я полностью ему доверяла. Больше, чем себе.

– Да ты что? – обидно хохотнула Вика.

Она вздрогнула, поежилась, как от холода. И пожалела вдруг, что дала втянуть себя в эти неловкие откровения.

Глянула на Вику умоляюще – не надо, не говори ничего, хватит! Но разве ее остановишь? Тем более пьяную?

– Да ты что, Маш? Надо же, какое счастье Саше выпало, доверилась ты ему, а он и не понял! А чего ты такое особенное доверила ему, а? Твою дождевую неприкаянность нести? Можно подумать, медаль на грудь повесила! И звание дала – Герой Советского Союза! Неси мою неприкаянность с гордостью, не разбей! А самое страшное, что он и нес ее, как герой… Только и герои, Маш, иногда до финишной ленточки не добегают. Чтобы герой с дистанции не сошел, надо ему силы давать, любить надо, подпитывать как-то. А ты…

– Ой, Вик… Хватит уже, а? Я устала, не могу больше…

– Нет уж, выслушай меня до конца, пожалуйста. Может, я тебе такого больше никогда в жизни не скажу. Он же тебе всего себя отдавал, Маш, честно отдавал! А ты ему что отдала? Ты же эгоистка, Маша, причем абсолютная эгоистка, в двух шагах от себя ничего не видишь! Вернее, не хочешь видеть. Знаешь, в эзотерике есть такое понятие – элементаль…

– Кто?!

– Элементаль. Невидимая сущность такая, которая прилепляется сзади к человеку, как горб, и всю жизнь сосет из него энергию. Так вот ты и есть эта элементаль. Сашу не любила, только пользовалась. Меня презираешь, но тоже иногда пользуешься.

– Я тебя презираю?! Ты о чем, Вик?

– Конечно… Я ж к тебе искренне всегда стучусь, а ты лишь милостиво меня подпускаешь. Не часто, только когда настроение позволяет. А, да что там говорить… Ты же вообще не умеешь дружить. Что я, не знаю? У тебя сроду никаких подруг не было. В дружбу же надо вкладываться, а ты не умеешь. А я что? В меня вкладываться вообще не обязательно. Вот она, сама иду, когда и не зовут.

Она сидела, слушала ее, но смысл сказанного будто не доходил до сознания, витал где-то рядом. Наверное, разум отказывался впускать лишние обвинения, защиту поставил. Да и что это за обвинения, по сути? Правильно, дружить она не умеет. Плохая из нее подруга, никчемная, потому что в любой зарождающейся дружбе сразу умудряется в зависимость попасть. А потом сама и бежит от этой зависимости, оставляя другую сторону в обиженном недоумении. И не объяснишь обиженной стороне, что для настоящей дружбы, достойной, чтоб на равных, большие энергетические вклады нужны. Причем с обеих сторон. А если тебе нечего вкладывать? Если ничего в душе нет, кроме страха и чувства вины, хоть и законсервированных? Вся душа консервами занята, им ведь тоже какое-то место нужно… Они ж тяжелые…

– …Дружить не умеешь, любить не умеешь! Чего молчишь, сказать нечего, да?

– Да, Вик, нечего. Так получается.

Вика икнула пьяненько, потянулась к бутылке, плеснула себе еще коньяку. Выпила, но уже без прежнего энтузиазма. Поморщилась, даже передернулась слегка. Потом глянула на нее пристально, будто продираясь через хмельную морось, поморгала глазами.

– Эй, ты чего, Маруська… Ты реветь собралась, что ли?

– Да ну тебя, Вик, с твоими наездами. Я и без того не знаю, как жить. Еще и ты…

Ей и впрямь стало обидно. Нет, не от Викиных лозунгов, их-то она как раз всерьез не воспринимала. Мало ли о чем захочется поговорить подвыпившей женщине? Причем порядком подвыпившей, вон, бутылка почти пустая, чуть-чуть на донышке плещется.

– Ой, прости меня, Марусь… И впрямь, чего-то понесло меня, окаянную. Напугала тебя, да?

– Конечно, напугала. Еще и обозвала всяко…

– Ой, да не слушай ты меня, я и сама не знаю, что на меня нашло! Ты же знаешь, как я люблю тебя, Марусь… Всякую люблю, и плохую, и хорошую. Я, может, еще больше эту ситуацию переживаю, чем ты! И Сашку тоже люблю… И Славочку… Но тебя – больше всех! Прямо смотреть на тебя сейчас не могу… Сидишь такая вся… Несчастная собирательница камней…

– Ладно, не подлизывайся. Сначала обозвала, потом жалеешь. Не надо меня жалеть! И вообще… Хватит. Не тебе меня жизни учить, поняла?

– А, ну да… Поняла, конечно. Где уж мне жизни тебя учить, недостойна я звания твоей учительницы.

– Да, Вика, именно так. Чтобы других учить, надо для начала самой что-то подобное испытать!

– Что ж, согласна. От меня муж не уходил, у меня опыта подобного потрясения не было. Тем более у меня вообще никакого мужа не было. Только неизвестно, знаешь, какое из потрясений горше – когда он уходит или когда вообще уходить некому.

Вика вздохнула, хохотнула коротко, будто извиняясь за произнесенную глупость, неловко потянулась за сигаретой. А прикурив, продолжила тихо, щурясь сквозь дым:

– Да, я всю жизнь живу одна, Маш. И только я одна знаю, как мне бывает плохо. И про неприкаянность, о которой ты любишь толковать, я тоже все знаю. Вот ты сейчас страстно горе горюешь, а мне, ей-богу, смешно, Маш. Да ты пойми наконец, что твоя неприкаянность – вовсе не горе. То есть ее вообще как бы не существует, это всего лишь твое ощущение, понимаешь? Придуманное и выросшее до огромных размеров ощущение. То есть ничто, эфир или как этот дым от сигареты. Открой окно, помаши ладонью – и уйдет, ничего не останется. Необходимо только усилие воли, понимаешь?

– Вот именно – усилие воли… Это ты правильно сказала, Вик. А если у меня вообще воли нет? Отсутствует в принципе? Даже в зародыше?

– Ой, да куда ж она подевалась? У всех есть, а у тебя нет?

– Да. У всех есть, а у меня нет.

– Ну, это уж полная ерунда, Маш. Конечно, если внушать себе постоянно – воли нет, воли нет… Так ее и не будет, конечно. Надо просто работать над собой, стараться как-то.

– Как?

– Ну, я не знаю… Во-первых, перестать плавать в горе. Собраться, начать новую жизнь.

– Ой, хватит! Все, не могу больше твои глупые лозунги слышать. Сама себе их произноси, а мне не надо! Если я тебе говорю, что у меня воли нет, значит, ее нет, понятно?

– Да есть, Маш. Есть.

От злости на Вику в голове поднялся страшный звон. И дернулась мысль: а может, это и не звон вовсе? Может, это телефон в сумке надрывается, а она не слышит? Саша?

Подскочила со стула, понеслась в прихожую, дернула «молнию» на боковом кармашке сумки, выудила телефон. Дисплей виновато мигнул голубым глазом – ни одного пропущенного вызова.

Сжимая в ладони тельце телефона, медленно вернулась на кухню. Села перед Викой, протянула ладонь, раскрыла пальцы:

– Вот… Вот, смотри. Вот она, вся моя воля, здесь сосредоточена.

– Не поняла. В телефоне, что ли?

– Да, в телефоне. Почему он мне не звонит, Маш? Не объясняет ничего, даже не извиняется? Почему недоступен? Ты же говорила, он мне позвонить на днях должен, все объяснить!

– Нет, Маш, не знаю… Я ничего тебе такого не говорила.

– Ах да. Это же Славка говорила, что он должен позвонить. Но он не звонит, Вик. Не звонит! А я так больше не могу. Я не могу больше ждать, я не знаю, что мне делать, я с ума схожу. А ты говоришь – воля! Да какая, на хрен, воля после всего этого? Чего вы все от меня хотите-то, господи?

И зарыдала, прижав ладони к лицу. Вика что-то говорила, быстро, испуганно, кудахтала над ухом, как курица. Наконец оторвала ее ладони от лица, проговорила более внятно:

– Маш, ты слышишь меня, нет? Он на звонки не отвечает, потому что боится тебя, Маш! Хочет, чтобы какое-то время прошло, чтобы ты успокоилась немного.

– Да знаю я, мне Славка объясняла уже. Но ведь это подло, Вик, подло. Что значит боится? Больно делать не боится, а звонить боится? Вот он, твой хваленый умный Саша, достойный Саша! Все кругом хорошие, одна я эгоистка и дерьмо, да?

– Ну, вообще-то… Мне тоже как-то странно, что он такую трусливую позицию выбрал. А давай знаешь как сделаем, Маш? Давай, я ему со своего телефона позвоню! Он ответит, а я тебе трубку дам, хочешь?

Она перестала рыдать, взглянула на Вику, поморгала мокрыми ресницами. Да, действительно… Отчего ей такая простая мысль в голову не пришла? Конечно, надо с Викиного телефона…

– Так, где моя сумка? – решительно огляделась по сторонам Вика.

– Там, в прихожей, на тумбочке. Рядом с моей…

– Сиди, сейчас все организуем!

Пока Вика, вернувшись с телефоном, кликала в памяти Сашин номер и потом стояла с напряженным лицом, вслушиваясь в гудки, она торопливо приводила себя в порядок, будто Саша мог ее каким-то образом увидеть. Провела ладонями по щекам, поправила волосы, поерзала на стуле, садясь прямо. С усилием уняла нервную дрожь…

– Ответил! На, бери! – сипло прошептала Вика, бросившись к ней с телефоном.

Схватила трубку, прижала к уху. Внутри все тряслось от напора надежды – главное, услышать его голос…

– Да, Вика, слушаю. Але… Ты где, Вик?

– Это не Вика, Саш… Это я… Маша…

Пауза, секундная, паническая. Да, она кожей почувствовала, как из телефона плеснулась паника. А может, это была ее собственная паника, а у Саши – просто растерянность?..

– Здравствуй, Маш.

– Здравствуй…

Как глупо – вежливо здороваться после всего. И надо еще говорить что-то. То есть много чего надо сказать, но ведь не выговаривается ничего, проваливаются нужные слова в панику и растерянность.

Саша заговорил первым – абсолютно чужим, деревянным голосом. Каждое произнесенное слово – как боль. Или предчувствие боли:

– Маш… Можно, я не буду ничего объяснять? Ты просто прими как факт, целиком. Так быстрее переживется, я думаю. Ничего, ты справишься, Маш. А в материальном плане я ни на что не претендую, это само собой разумеется. И помогать тебе всегда буду. А на развод, если хочешь, я сам подам. Ну, чтобы тебе лишний раз не беспокоиться.

– Не беспокоиться?! Мне? Ты сказал – не беспокоиться? Да ты… Ты…

И захлестнуло горло слезами, дрожащий палец вжался в кнопку отбоя. Вика забрала телефон, заколготилась вокруг с причитаниями:

– Ну что, Маш, что? Что он сказал-то? Говори, не молчи… А лучше поплачь, чего ты застыла-то, Маш?

Да, слезы и впрямь дальше не пошли, застряли в горле холодным комком. И дрожь пошла по телу холодная, с неприятной испариной. И голова закружилась, и тошнота…

– Маш, тебе плохо, что ли? Может, приляжешь, а? Давай я тебя отведу.

В спальне она кулем свалилась на свою половину кровати, Вика накинула на нее сверху плед. Подтыкая углы, бормотала виновато, испуганно:

– Да что ж такое, а… Чего ты меня все время пугаешь, Марусь? Вот, ей-богу, никогда не понимала этого твоего ужаса перед обстоятельствами. Да мало ли что в жизни переживать приходится!

– Помолчи, Вик. Ну, пожалуйста.

– Хорошо, хорошо. А может, я не знаю чего, Маш? Это что-то из детства, да? Ты ж мне никогда ничего не рассказывала. Может, надо к хорошему психологу попасть, а, Маш? Такое ощущение, будто ты бываешь сломленная внутри…

– Вик… А можно тебя попросить?

– Да, конечно! Что надо сделать, Марусь?

– Иди домой, Вик. Только не обижайся, ладно? Мне надо сейчас одной побыть. А ты мне мешаешь.

– Да, но я ж наоборот… Помочь хотела… Как я тебя оставлю-то, в таком состоянии?

– Вика, я спать хочу. Уйди, пожалуйста, прошу тебя.

– Ну, если спать… Ладно, тогда уйду. Но как проснешься – позвони обязательно. Хоть когда! Хоть ночью, хоть рано утром. Договорились?

– Договорились…

Закрыла глаза, поджала под себя ноги, свернулась под пледом калачиком. Вскоре услышала, как хлопнула в прихожей дверь – Вика ушла… Зачем, зачем она ее прогнала? Не надо было…

Нет, все равно не уснуть. Какой сон, господи, когда внутри так холодно. Холодно, пусто и страшно. И холод пугающий, переходящий из одного состояния в другое – под веками будто северное сияние полыхает. Ладони ледяные, ступни ледяные. Сосудистая дистония, неизменный спутник любого страха, черт бы его побрал! Кровь не хочет жить, не хочет двигаться, замирает.

И, как всегда в тяжелую минуту, промелькнула в памяти картинка из детства. Опять, опять это воспоминание! Никуда от него не деться! Да, та самая картинка, первое появление дяди Леши. Даже не картинка, а мамино лицо, застывшее в проеме открытой двери…

– Слышь, Маруська! В общем, я тебе сказать хотела. Замуж я выхожу, вот что. Сегодня мой муж вечером к нам придет, здесь и останется. Ты давай-ка, прибери у себя в комнате, чтоб ни пылинки, ни соринки… Поняла?

Она очень волновалась остаток дня. Мама бегала по квартире счастливая, из кухни сытно пахло пирогом с мясом. Потом в дверь позвонили. Мама побежала открывать… А потом мама крикнула из своей комнаты – Маруська, иди сюда! Странно как-то крикнула, виновато. Потом подтолкнула ее к сидящему на стуле дяде Леше, произнесла елейным голоском, тоже очень виновато:

– Вот, Леш… Что есть, то есть. Уж извини, Леш, с хвостом я.

Она стояла, думала с опаской – может, ей тоже следует извиниться? Может, мама этого от нее ждет? Но как правильно сказать-то?.. Извините, дядя Леша, что я тут, с мамой, живу? Или что я вообще есть? Надо было маму раньше спросить…

Фу, не надо, не надо об этом вспоминать. Прочь, проклятая память, что ж ты, сволочь, со мной делаешь-то? Хочешь, чтоб я и сейчас у всех подряд прощения просила – извините, что я живу на этом свете? Славка – извини, Саша – извини, вся бухгалтерия – извините? Голову пеплом посыпала, глубже под плед спряталась?

Застонала, перевернулась на спину, открыла глаза, оглядела пространство вокруг себя. Потолок, люстра, кусок окна, штора от ветра колышется. Господи, а ведь раньше, в детстве, эта спальня ее комнатой была… Именно на этой территории все самое страшное и происходило. И дядя Леша, и страдание ее неизбывного терпения, и чувство вины, и мамино непрощение… Как же она жила потом и не чувствовала этого? Забыла? Саша позволил ей забыть все, абсолютно все?

Хотя нет, такое не забывается, наверное. Взять хотя бы подлую историю с полковником Деревянко… Но и эту историю Саша в конечном итоге на свои плечи взвалил, никогда о ней ни словом, ни полсловом не напомнил. Все плохое забралось глубоко в память, законсервировалось, притихло. А сейчас, стало быть, вернулось… Те же ощущения вернулись, из детства.

Села на кровати, испуганно потрогала себя за лицо, за волосы. Не может быть, чтобы она осталась той же девочкой, не повзрослела вовсе, не осмелела. Нет, надо себя в руки взять, иначе с ума сойти можно.

Встала с кровати, вытянула наружу зеркальную дверь шкафа-купе. Нет, вот она в зеркале, взрослая женщина, не девочка вовсе. Только глаза у женщины девчачьи, никуда из них зайцы не делись. И лицо бледное, перепуганное. Немолодое уже. А все равно – будто детское, с наивным, горестно распахнутым взглядом – не обижайте меня, пожалуйста, тетеньки-дяденьки взрослые.

Нет, надо как-то убирать с лица это дурацкое выражение. Иначе придется шагать с ним из перепуганного детства в одинокую старость. Смешно же – старая перепуганная девочка… Недостойно, неестественно. Как будто никакой взрослой середины меж детством и старостью не было.

Хотя нет – была, была середина! Была, но она пробежала ее поверху, проскакала беззаботным взглядом по верхушкам деревьев. Счастливая была середина! Надо же, столько лет жила и не подозревала, какая она была счастливая.

Да, Саша был ее счастливой крепостью. Да, он отогнал прочь ее страхи. Да, она сразу ему поверила. И вцепилась в него мертвой хваткой. Вика права. Да, села на спину, как элементаль, и спаслась. На долгие годы спаслась. И спасибо ему за это, и пусть идет, если устал… Стряхнул с плеч, пусть. Только ей-то теперь что с собой делать? Умереть?

И снова накатил изнутри холод безволия. Потому что это произнести легко – умереть. А что делать, если не умирается? Так и жить со сломом внутри? Но как, как жить-то, если не получается? Страшно же, вот так, со сломом…

Собственное отражение в зеркале стало мутным, пошло водяными зигзагами. Хорошо, что слезы образовались, горячие, спасительные. Даже согрелась от них наконец. Всхлипнула, потерла ладонями мокрые щеки, подошла к окну.

Ах, вот оно в чем дело… Понятно, отчего ей полегчало. На улице дождь пошел. Мелкий, тихо шелестящий в сумерках. Теплая влажная монотонность, оглаживающая раненую душу, как добрая матушка оглаживает больное место у ребенка.

Да, она всегда любила дождь. Наверное, и в самом деле в ней живет человек дождя. Ошиблась ты, Вика, в своем обвинительном заключении, есть во мне «дождевое», сколько угодно есть, черт бы его побрал. Ох, как хочется туда, в дождь…

А может, и впрямь пойти, прогуляться? Конечно, страшновато одной, время уже позднее. Темно. И фонари в их переулке не горят. Если только по двору пройтись, под тополями, по мокрой траве… Подышать, расправить скукоженное в параличе нутро. Или на качелях на детской площадке посидеть… Да, очень под дождь хочется!

Лихорадочно натянула на себя джинсы, майку, сверху накинула легкую куртку-ветровку. В прихожей глянула на себя в зеркало – умыться бы не мешало, под глазами темные разводы туши видны. А с другой стороны – наплевать. Кто на нее будет смотреть в такой час, тем более темно на улице… Все по домам сидят, перед сном очередную порцию сериального мыла под зевок в себя впихивают. Так что залитый дождем двор в этот вечер – ее личное исцеляющее пространство.

Уже выходя из подъезда, вспомнила – зонт забыла. Но возвращаться не хотелось, хотя ударившие по темечку крупные дождевые капли были не такими уж и теплыми, как представлялось из окна. Подняла воротник куртки, сунула руки в карманы, двинулась в глубь двора…

Все-таки у них замечательный двор. Не двор, а маленький заросший парк со своими тайнами. Вот там, в зарослях бузины, есть маленькая скамейка, ее постороннему глазу не видно. А под лопухами в дальнем углу местная молодайка, гуляющая с ребенком, однажды семейство шампиньонов обнаружила. Хотя, может, это обыкновенные городские поганки были? Откуда здесь благородным шампиньонам взяться? Но самая главная достопримечательность их двора – это несколько могучих и гордых лип, заблудившихся среди своры плебеев-тополей. И сейчас стоят, чернеют мокрыми стволами. Ей почему-то все время казалось, что тополя робеют перед ними, шумят скромнее, чем положено. А скоро липы зацветут, запах пойдет в открытые окна фантастический! Бабушка Сима из третьего подъезда выползет с кулечком, начнет липовый цвет обирать…

Кроссовки быстро промокли в сырой траве. Волосы облепили лоб и лезли в глаза, дождевые капли мелко секли по лицу. И все равно было хорошо, свежо, озоново холодно. Наверное, страху тоже холодно стало, свернулся, забрался в свое логово, помалкивает. А дома, в тепле, опять вылезет…

Но лучше не думать об этом, пока хорошо, пока дождь. Присесть на детские качели, оттолкнуться ногами от земли, поднять лицо к темному небу… «Я ведь живу, небо, правда? Несмотря ни на что, живу? Да, любить не умею, дружить не умею, но есть же какое-то оправдание моей жизни?» Или никакого нет оправдания, и Вика права, бросив это обидное «элементаль», которое может существовать, лишь присосавшись к кому-то? Но тогда… Что же тогда делать? Наглотаться таблеток, самой уйти? Страшно.

Качели, скрипнув надрывно, остановились. Последний скрип, как последний крик. Будто эхо разнеслось по всему двору. И замерла, закрыла глаза, прислушалась, будто ожидая спасительного ответа… Хотя – откуда? Не будет никакого ответа. Надо самой решение принимать. Хоть и страшно.

Все, все страшно. Жить одной – страшно. Самой уйти – страшно. Но что же тогда делать?! Может, просто сидеть и ждать, когда Саша вернется? Надеждой жить? Цепляться за нее, как утопающий цепляется за соломинку?

Вдруг что-то ткнулось в ее колени, фыркнуло, заскулило. Открыла глаза, ойкнула громко – собака! Незнакомая какая-то – вроде она всех собак во дворе знает. А эта большая, черная.

– Луша! Луша, ты где? Сюда, Луша! – прилетел издали, от подъездов, мужской голос.

– Это ты, наверное, Луша, да? – заискивающе обратилась она к собаке, трусливо поджимая ноги. – Ну, и чего ты сюда прибежала? Слышишь, хозяин зовет? Иди давай, иди отсюда… Это мое место, я здесь гуляю… Иди, Луша, я тебя боюсь! Ну, пожалуйста…

Собака и не думала уходить. Стояла, махала хвостом и, как ей показалось, улыбалась. Чего хочет-то? Чтобы она ее погладила? А вдруг укусит? Может, это и не собачья улыбка вовсе, а оскал такой? Да и не хочется ее гладить, мокрой рукой по мокрой шерсти, фу…

Она никому никогда не признавалась, но, если сказать по правде, не терпела рядом с собой всякой живности – ни собак, ни кошек, ни хомячков, ни канареек в клетках. Не признавалась, потому что боялась прослыть жестокосердной. Это ведь общепринятое мнение, никуда от него не денешься – если человек не любит живности, значит, у него душа грубая и жестокая. И получается, что удобнее помалкивать благоразумно, не озвучивать своих неприятий. А если, бывало, где-нибудь в гостях вскакивала на колени хозяйская кошка и начинала мурлыкать утробно, сжималась вся от болезненной оторопи, вызывающей душевную аллергию. А что, бывает же… У других бывает аллергия на кошачью шерсть, а у нее – на утробное мырчание. Мурашки по коже бежали, и спина болезненно напрягалась. Саша всегда, помнится, шутил на эту тему. Говорил, что в прошлой жизни она была кошкой. А кошки с кошками никогда не дружат, каждая свое пространство бережет.

– Луша! Луша! Ко мне! – снова прилетел на детскую площадку усталый мужской голос.

– Иди, хозяин зовет… Если ты не придешь, он сердиться станет! – попробовала она увещевать собаку, но та лишь наклонила голову набок и поскулила коротко, вывалив наружу язык. Переступив лапами, снова сделала навстречу ей короткий шажок и уселась на траву, преданно глядя в глаза.

– Вот, здрасте, приехали. Ты чего, Луша, совсем ополоумела? Не буду я с тобой дружить, не нужна ты мне вовсе… Иди, иди отсюда.

Обернулась на шорох шагов по мокрой траве – за липовыми ветками мелькнул чей-то силуэт.

– Ну? И чего ты к человеку пристала? Что у тебя за манера такая взялась в последнее время, а? Эх ты, Луша… – Из-за дерева вышел высокий худой мужчина.

Подойдя поближе, спросил тем же тоном, каким только что разговаривал с собакой:

– Она не напугала вас, нет? Вообще-то она не кусается. Ни разу в жизни никого не укусила. Но напугать может, конечно. Видите, какая с виду зверюга.

– Это лабрадор, да? Вообще-то я в породах не разбираюсь…

– Ну, может, папаня и был у нее лабрадор, кто знает. Или маманя. Нам ее щеночком подкинули, давно это было. А вы в этом доме живете, да?

– В этом.

– А в каком подъезде?

– В первом.

– О! Что ж, соседи, значит! А на каком вы этаже?

– На втором.

– А я на первом этаже недавно поселился, в третьей квартире.

– А… Так вы что, у Никитиных квартиру купили? Однушку, да?

– Нет, не купил. Снял просто. Мы со Славой Никитиным когда-то вместе на флоте служили… А теперь он мне удружил, в пустую квартиру пожить пустил. Вместе с Лушей. Ненадолго.

Она вдруг вспомнила его. Именно в этот момент и вспомнила, когда он произнес это свое «ненадолго». Может, оттого, что слишком уж грустно произнес, безысходно как-то. Подняла голову, глянула ему в лицо. Точно, он. Тот самый, с которым давеча глазами в окне встретилась. Да, он с собакой был.

– По-моему, Луша вас полюбила! – улыбнувшись, наклонился мужчина к собачьей морде. – Смотрите, как в глаза заглядывает! Она у меня девушка такая, немного легкомысленная. Если уж влюбится в кого – все, пиши пропало. Придется вам ее изредка косточкой угощать. По-соседски. Не побрезгуете?

– Да нет, отчего же. А откуда такое странное имя взялось – Луша? Оно ведь человеческое, не собачье, если я не ошибаюсь? Даже где-то в классике было, на слуху… Кажется, у Шолохова?

– Ну, так получилось, что же делать. Надеюсь, Шолохов нас простит, если ненароком сплагиатили. Конечно, в детстве и в девичестве ее по-другому звали, довольно экстравагантно – Лулу… Но согласитесь, для старушки звучит слишком нескромно. Даже, я бы сказал, неуважительно к возрасту. Вот она и стала – Лушей. Почти без претензий, простенько и со вкусом.

– А она что, очень старая?

– По собачьим годам, в общем, да. Но выглядит хорошо, молодо. Как ей это удается – не знаю. Наверное, решила своей собачьей обманчивой молодостью старуху с косой обмануть.

– Какую старуху?

– Ту самую, которая за всеми в свое время приходит, и за людьми, и за собаками. Ее, сволочь такую, не просят, а она все равно приходит. А впрочем, что это я… Нашел о чем с соседкой говорить! Кстати, давайте знакомиться. Меня Павлом зовут, а вас как?

– Меня – Машей.

– Что ж, очень приятно. Хорошее имя, Маша.

– Тоже простенько и со вкусом, да? И к возрасту уважительно звучит?

– К чьему возрасту? К вашему?

Новый знакомый поднял брови, глянул на нее с интересом. А она вдруг испугалась – не дай бог, еще и за кокетство ее слова примет! Хотя, если уж честно, что это было с ее стороны? Кокетство и было! Пусть нечаянное, неосознанное, но кокетство! Глянь, мол, на меня, как я молодо выгляжу! Ведь правда? Мне ведь еще жить да жить в женщинах, а не в старухах? Да и вообще – жить? Рано ведь мне умирать, правда?

Вот уж воистину – женская природа неистребима в любых обстоятельствах. Требует подтверждения права на женскую жизнь любым способом, силой вырывая себе комплимент, пусть и у первого встречного! Да уж, сама от себя такого не ожидала. Теперь выходи из неловкого положения, как хочешь! Видишь, растерялся мужчина, не знает, как на твое нечаянное кокетство реагировать?

– Ну, мне пора… – опустив глаза она, неловко поднялась с качелей. – Холодно, замерзла под дождем. Еще и промокла вся. До свидания, Павел. Пока, Луша!