Текст книги "Большая игра"

Автор книги: Вениамин Каверин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Притон гремел:

 
В темную ночку
Стук, стук в окошко.
Вставай с кроватки,
Милая крошка.
 

Дверь распахнулась, визгливый женский голос прокричал:

– Фа-ра-оны!!

Старик вскочил и, осторожно пробираясь вдоль стены, свернул, прихрамывая, в темный коридор. Вуд прошел за ним крадущимися шагами.

Четырехугольник света косо отразился на потолке, черная фигура мелькнула и исчезла.

Вуд осторожно подошел ближе: подъемный люк закрывал выход на круговую лестницу.

Подождав, пока шаги умолкли внизу, Вуд поднял люк и спустился по лестнице.

Пробежав через небольшой двор, он вышел на Лиговку. Под фонарем он различил четкую фигуру. Осторожно ступая в тени вдоль заборов, он приблизился к старику. Ветер донес до него песню. Старик пел глуховатым голосом, слегка помахивая в такт правой рукой:

 
Маруся встала,
Точно не спала.
Милому другу
Дверь отворяла.
«Милая дуся,
Я не боюся, —
Мене зачалют,
Я откуплюся».
 

7

Старик с искусственной рукой пересек Знаменскую площадь, прошел по Лиговке до Мальцевского рынка и свернул вдоль решетки сада по Бассейной. Агент шел за ним, избегая освещенных мест. Походка его приобрела эластичность и мягкость.

Опустив голову и подняв воротник пальто, он скользил, прячась за каждым выступом дома. Старик пересек Большую Болотную, прошел дальше и на углу 10-й Рождественской и Суворовского купил газету. В ясном свете фонарей, покачивая левою рукою, он пошел дальше по 10-й Рождественской. Вуд остановился неподвижно в тени огромного углового дома.

Едва только четкая фигура скрылась в снежном тумане, агент быстро перебежал дорогу и осторожно выглянул из-за угла.

Старик исчез. Вуд прошел несколько шагов и заглянул в переулок. Никого не было видно в снегу.

Вуд отошел, закурил. Спустя несколько минут мимо него в ворота дома прошел китаец.

Немного погодя за ним последовал другой.

Вуд бросил папиросу и, выдвинув нижнюю челюсть, опустив углы губ, беззвучно рассмеялся. Он прошел небольшой дворик, наугад постучал в двери.

– Ктоа таам?

– Свой, отворите, пожалуйста.

Подслеповатый китаец без шума отворил дверь.

– Раостуй, господин, – сказал другой пожилой китаец, сидевший на табурете в коридоре.

– Здравствуйте, – отвечал Вуд.

Они помолчали немного.

– Пеарвый рааз? – спросил китаец.

– Первый раз, – отвечал Вуд, улыбнувшись.

Китаец встал и отворил двери в комнату. Вуд сделал несколько шагов и остановился, зорко оглядываясь.

Комната вдоль по стенам была прорезана высокими нарами.

Кое-где на грудах тряпок с полузакрытыми глазами лежали китайцы. Старик с искусственной рукой растянулся на низкой кушетке, недалеко от двери.

Подслеповатый китаец, неслышно ступая, указал Вуду свободное место на нарах. Немного погодя он принес трубку и несколько кубиков опия. Агент лег, и китаец, сунув ему в зубы мундштук, принялся вмазывать опий в трубку.

Еще внимательными и острыми глазами Вуд видел, как пожилой китаец подошел к старику.

– Как дела, Ляо-Тянь? – спросил старик, не выпуская изо рта мундштука трубки.

– Плуохо деала, сяньшэн Панафу, – отвечал Ляо-Тянь певуче.

«Панафу – это Панаев», – догадался Вуд.

Легкий, приторный дым поплыл вокруг него. Он неожиданно почувствовал страшную усталость, подумал: «Нельзя дышать, усну», – в то же мгновение машинально вдохнул дым и на секунду задохся.

Китаец равнодушно вмазывал кубик за кубиком в трубку. Пол и потолок закружились, сплющились, зеленый свет вспыхнул и погас.

Слово «система», вычерченное красными буквами на блестящей стальной пластинке, ударило ему в лоб, и лоб раскололся от удара.

Комната вытянулась в длинный, узкий коридор, вымощенный квадратными плитами.

Высокий патер в рясе с опущенным капюшоном читал «Deus Magnus», и бледные лица прижимались к решетчатым отверстиям в двери. Вуд узнал Борстальскую тюрьму Оборонской системы молчания, в которой он сидел несколько лет в молодости.

Патер прервал молитву и сказал, отбрасывая капюшон:

– Тысяча двести восемьдесят две камеры ночного разъединения, четырнадцать карцеров и шесть камер приговоренных к смерти. Молчанье содействует нравственному воспитанию.

Потом он закрылся капюшоном и превратился в небольшой зеленый фонарь на носке ботинка Вуда.

Китаец подошел и сбросил фонарь вниз.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Вуд, приподнимаясь. Каждая стена курильни проломилась под тупым углом, восьмисторонняя зала возникла под серым светом, падавшим сверху.

Семь коридоров отходили от стен в глубину. Усталый надсмотрщик на низкой скамейке возле камеры заснул над Библией.

– Ба, Черри Гиль! – вскричал Вуд, – Пенсильванская тюрьма!

Привычной рукой он ощупал на груди бляху с номером. Бляха приблизилась к глазам.

– Четыре тысячи триста двадцать два, – сказал Вуд.

– Здесь, – ответил он самому себе.

– На прогулку, – сказал надсмотрщик через отверстие в двери. Шулер снял с гвоздя вязаную маску с прорезами для глаз и отправился обычным путем, по длинному коридору, залитому серым бетоном, на арестантский дворик.

– Знаю, – сказал Вуд, – маска и серый бетон: Сен-Жильская тюрьма.

Надсмотрщик положил руку на его плечо и спросил певуче:

– Пеарвый раз?

Вуд обернулся. Коридор раскинулся крестом, окруженным пятью стенами. Дверь справа отворилась. Вуд зажег спичку: под ногами были трехгранные брусья острыми концами вверх. Он бросился назад. Дверь захлопнулась, и свет погас.

– Черт возьми, – сказал Вуд, приподнимаясь, – это Регенсдорфская система.

Ляо-Тянь вошел в комнату и присел на низенький табурет возле двери.

– Что-нибудь одно, нет, что-нибудь одно, – сказал Вуд, – или я…

Потолок упал на него и рассыпался кусками извести. Он сидел на нарах и озабоченно чистил платье. На нем была полосатая куртка каторжника с жестяными пуговицами. Верхняя пуговица превратилась в глаз. Глаз смотрел на Вуда. Рядом с ним возник второй; морщинистый лоб прорезался над ними. Небритый подбородок выдвинулся вперед. Лицо смотрело на Вуда.

– «Довольно, черт возьми, – сказало лицо, и чья-то рука схватила агента за шиворот. – Я думаю, что вам порядочная чертовщина снится».

Серый свет прыгнул вверх и расплющился. Вуд открыл глаза.

Он приподнялся и сел на нарах, бледный, с осунувшимся лицом, с горящими, глазами.

– Ага! – вскричал он, взмахивая рукой. – Вот в чем дело. Очень рад видеть вас, сэр! Как нравится вам Регенсдорфская система? Вы не находите ли, черт возьми, что мир вышел из повиновения богу?

Панаев отступил на два шага и посмотрел на него с удивлением.

Вуд соскочил с нар, положил ему руку на плечо и продолжал, сверкая глазами:

– Все гибнет, сэр! Мир вышел из повиновения богу! Но я нашел наконец способ, которым можно в несколько лет вернуть мне власть, а миру покорность. Нет ничего проще, сэр! Стоит только организовать мир по тюремной системе города Регенсдорфа.

Панаев взглянул на Ляо-Тяня. Китаец подошел к Вуду и стал легонько похлопывать его по плечу.

– Нитчеаго, нитчеаго, это пеарвый раз тоалька. Сейчас проайдет. Нитчеаго, бывает.

– Одну минуту внимания, сэр! – продолжал агент. – Как могут они сомневаться в том, что я – бог?! Вы представляете себе, сэр, организацию мира по тюремной системе? Надсмотрщики у дверей, свет сверху, прогулки по мощеным плитам, Библия – и человечество снова в моей власти. Точность, покорность, молчанье – время времени и пространство пространства.

Взгляд его упал на левую руку Панаева. Он вздрогнул и остановился: «Панаев»…

– Нитчеаго, – повторил Ляо-Тянь, – вот и проашло! Здаоров будешь! Коари дальше! Нитчеаго!

Вуд поднес руку к лицу и задумался. Еще минута, и агент сменил строителя мира по Регенсдорфской системе.

– Однако, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – как сильно подействовал на меня опиум. Я, кажется, обеспокоил вас, простите.

– Нет, ничего, – отвечал Панаев, – вы меня даже заинтересовали. Организовать мир по тюремной системе? Странная мысль!

Вуд рассмеялся.

– Вот уж не знаю, что забрело мне в голову. Как вы говорите – мир по тюремной системе? Да, в самом деле престранная мысль.

Взгляд его упал на газету, лежавшую в изголовье кушетки.

Он прочел почти машинально: «Большое сражение у Вердена. Атака германцев в районе Вердена (фронт сорок километров) принимает размеры крупного боя с возрастающим напряжением. Бомбардировка ведется из орудий крупного калибра».

Он обернулся. Панаев подозвал Ляо-Тяня, расплатился с ним, кивнул Вуду головой и вышел из комнаты. Агент бросился за ним.

Подслеповатый китаец вновь отворил дверь. Вуд бросил ему мелкую монету, перешел дворик и исчез за воротами.

8

«Февраля 12. Провел ночь в доме № 112 по Обводному каналу. Вышел в семь утра, пошел по Лиговке, свернул на Невский, вошел в подъезд дома № 106. Вышел через полчаса переодетый – фетровая шляпа, черное пальто с черным воротником, в руке трость.

Февраля 13. С одиннадцати часов утра целый день не выходил из дома № 106 по Невскому. Ночь провел там же.

Февраля 14. Вышел в двенадцать дня – черное пальто, шляпа, трость, с портфелем, дошел пешком до Морской, вернулся к Казанскому собору. Кого-то ждал; через полчаса поехал на извозчике через Дворцовый мост. Зашел в Азиатский музей. Оставался там до трех с половиной; вышел с туго набитым портфелем. Вернулся в дом № 106 и там оставался до ночи. В двенадцать часов пешком пошел в клуб – Владимирский, 12. В клубе играл и много выиграл. Сведения о том, что он – шулер, по-видимому, ложны. Ничего не заметил.

Февраля 15. Вчера ночью вышел из дома № 106, одетый в солдатскую шинель без ремня, в черной форменной фуражке. Прошел до Знаменской площади, свернул на Калашниковский проспект, прошел в курильню. Пробыл до утра. Утром вышел с китайцем; оживленно говорили. Дошли вдвоем до Суворовского; китаец вернулся. Прошел до Греческого; ворота № 47. Оставался до утра.

Февраля 16. Весь день у № 106. Не приходил.

Февраля 17. То же.

Февраля 18. То же. Справлялся у дворника: не проживает.

Февраля 19. Справлялся о местожительстве. Дали ответ: выехал в 1915 году.

Февраля 20. Потерял след.

Февраля 21. В двенадцать часов ночи встретился у Владимирского клуба. У входа говорил с высоким в пенсне, белокурым, лет тридцати пяти – сорока. Кольца на руках. Играл всю ночь. Много выиграл. Шулер? Вернулся в семь часов утра.

Февраля 22. Провел весь день в № 106, кв. № 27, 2-й этаж, слева третье окно.

В девять часов вечера вышел в солдатской шинели и меховой шапке с ушами. На трамвае поехал на Васильевский. Слез у 7-й линии; прошел пешком до Среднего проспекта. Вошел в дом № 64. Игорный притон. Оставался до трех ночи.

Февраля 28. Ночь провел в клубе на Владимирском.

Марта 7. Ночь провел в клубе на Владимирском. Бывает здесь еженедельно.

Марта 8. В два часа дня поехал в министерство по иностранным делам. Провел там два часа. Вернулся и не выходил до ночи».

9

В то время как англиканская церковь во главе с архиепископом Честером молила бога о ниспослании победы над проклятыми немцами, католическая церковь, папа Бенедикт и кардиналы молили бога о поражении нечестивых поборников лютеранской ереси, а лютеранская церковь молила бога о том, чтобы ненавистные союзники были повержены в прах, – агент английской разведки Стивэн Вуд, считавший себя самим господом богом, шаг за шагом выслеживал владельца документа, необходимого правительству Британии.

Восьмого марта он шел по Обводному каналу, следя за номерами домов.

«Девяносто два, девяносто четыре, девяносто шесть, девяносто восемь».

«Чайное заведение для извозчиков. Доступно ломовым. Юдель Гамбер и К ^о», – прочел Вуд.

В чайной стоял сизый туман. Хозяин – рыжий парень с плутовской рожей сидел за прилавком и пил чай с блюдечка. Рядом с ним хрипел граммофон.

– Что прикажете?

– Мне нужно Скривела, – сказал агент, – он здесь сейчас?

– А вам, позвольте узнать, по какому делу?

– Это вас не касается.

– Как это не касается? – сказал с обидой рыжий парень, выставляя вперед огромную челюсть, – если я и есть самый Скривел?

– Пустое, – сказал Вуд, – Я знаю Скривела. Вы – не Скривел.

– Я Ваську могу позвать, конечно, – сказал рыжий, пряча челюсть. И, обернувшись к двери, которая вела в соседнюю комнату, он крикнул:

– Васька, поди сюда, тебе господин просит.

Скривел вошел в фуражке, лихо надвинутой на ухо. Увидев агента, он сбросил фуражку и протянул ему грязную руку, с гордостью поглядывая вокруг.

– У меня к вам дело, любезный Скривел, – сказал Вуд, не давая ему руки.

Оборванец провел его в соседнюю комнату, почти пустую.

– С вашего ко мне обращенья, не угодно ли-с супле афирон – пивца или, может, беленькой потребуется?

– Дело у меня к вам вот какое, – продолжал Вуд, – хотите вы заработать сотню-другую?

– Коман ву портреву – со всем нашим удовольствием!

– Вы умеете править авто?

– Править машиной? – переспросил Скривел. – Вам шофер нужен?

– Мне нужен хороший шофер, – сказал Вуд, – такой, чтобы он мог на ходу подбить извозчика и проехать дальше.

– Мм, – промычал с одобрением оборванец, – понимаем! Могу такого шофера достать.

– Кроме того, мне нужен извозчик. Вам извозчиком не приходилось быть?

– Мы, конечно, взломщики, – отвечал Скривел, почесав за ухом, – но, конечно, в случае чего можно и извозчиком. Пожалуйста вам и извозчик.

Вуд вытащил портсигар, закурил, предложил папиросу оборванцу.

– Поговорим.

Они говорили около часу. Агент разложил на столе лист бумаги, начертил несколько линий карандашом и передал бумагу Скривелу вместе с деньгами.

Скривел сложил бумагу, сунул деньги в карман, снова содрал фуражку с взлохмаченной головы и раскланялся.

У моста, недалеко от заведения Юделя Гамбера, Вуд сел в трамвай и поехал к Литейному проспекту.

Афишки на стеклах трамвая советовали покупать шоколад Крафта, кровати Ефима Преловского и венскую мебель братьев Тонет. Негритенок подносил ко рту полные горсти разноцветных леденцов, полнощекая розовая девочка рядом с ним заявляла со смехом, что она умывается только мылом Брокара № 11714.

У Литейного проспекта агент спрыгнул с трамвая и спустя несколько минут звонил у дверей квартиры Свехновицкого.

Он позвонил дважды. Никто не отзывался. Подождав немного, он позвонил в третий раз и пошевелил ручкой.

Наконец кто-то отворил внутренние двери и спросил с тревогой:

– Кто там?

– Могу я увидеть Свехновицкого, Сигизмуида Фелициановича? – спросил Вуд.

– По какому делу?

– Ничего особенно, – сказал агент, – просто я уезжаю и хотел бы увидеть его перед отъездом.

Выходная дверь дернулась на цепочке, и сквозь щель Вуд рассмотрел встревоженное лицо студента.

– Ах, это вы! – сказал он наконец, узнавая Вуда.

– Простите, что осмеливаюсь вторично беспокоить вас, – сказал, кланяясь, агент.

Свехновицкий провел его к себе и предложил садиться.

– Чем могу служить?

– Видите ли, я уезжаю из Петрограда, – начал Вуд, улыбаясь, – очень скоро, дня через два-три. А дело с моим документом так и не разрешилось. Так его никто и не перевел.

– Вы, кажется, собирались обратиться к Панаеву? – спросил Свехновицкий.

– Да, именно к Панаеву; но при всем желании я никак не мог его найти. Разумеется, я и не пытался искать его в игорных притонах, как вы мне изволили указать в прошлый раз. Мне говорили, где он чаще всего бывает, я заходил туда несколько раз, но никогда не находил его там.

Вуд взглянул на Свехновицкого. Студент сидел с бледным лицом и усталыми глазами и, не слушая, смотрел в окно, мимо агента.

– Простите, – сказал Вуд. – Простите, – повторил он немного громче.

Свехновицкий извинился и просил продолжать.

– Именно по поводу этого документа я и зашел к вам вторично, – продолжал Вуд. – Не могли ли бы вы, Сигизмунд Фелицианович, одно одолжение…

– Я к вашим услугам, – отвечал студент, не отводя глаз от окна.

– Один из моих знакомых переписывался с известным востоковедом Френом в Голландии. Он обещал мне послать со своим письмом точную копию моего документа и ручается, что через три-четыре недели я получу точный перевод. Я и сам пытался было сделать эту копию, но, увы, совершенно неудачно.

Он вытащил из бокового кармана точную копию, присланную ему вместе с приказом, и положил рядом с нею квадратный лист бумаги, испещренный какими-то нелепыми очертаниями.

Свехновицкий развернул обе бумаги.

– Да, – сказал он, – это даже и на копию, пожалуй, не похоже. Скорее это грубая подделка вашего документа.

– Именно подделка, – улыбаясь, сказал Вуд, – еще если бы эта подделка сколько-нибудь походила на действительный документ, я бы не осмелился тревожить вас, Сигизмунд Фелицианович.

– Собственно говоря, скопировать ваш документ – пустое дело, – сказал студент, – если бы я…

Он остановился, закусывая губы, и снова посмотрел в окно.

– Если бы я не был так занят последнее время, я бы с удовольствием услужил вам. Впрочем, вот что: зайдите к одному из моих друзей – студенту Ралли; если он свободен, то он не откажется услужить вам.

– Благодарю вас, – вскричал Вуд. – Вы разрешите попросить его адрес?

Свехновицкий написал несколько слов на клочке бумаги.

– Простите, ваша фамилия Ша…

– Шарыгин Григорий Александрович, – подсказал Вуд!

Он с благодарностью принял записку, простился с Свехновицким и спустился вниз по лестнице.

У самого входа стоял человек в скромном черном пальто и барашковой шапке. Вуд поглядел на него: это был, несомненно, полицейский агент.

Вуд припомнил разговор, слышанный им при первой встрече с Свехновицким, легонько свистнул, оглянувшись на окна студента, и, вздернув брови вверх, беззвучно рассмеялся.

10

«Е. П. профессору С.-П. университета Владимиру Николаевичу Панаеву.

Его высокопревосходительство товарищ министра по иностранным делам бр. Нольде поручил мне передать Вам его непременное желание увидеть Вас в министерстве 10 марта с/г. в 12 часов дня.

Его высокопревосходительство имеет переговорить с Вами касательно последних известий о смерти Е. В. императора Уаламы; поэтому его высокопревосходительство поручил мне просить Вас привезти с собою хранящийся у Вас документ, подписанный Е. В. покойным императором Уаламой.

С совершенным почтением

непр. секр. тов. министра по иностр. делам

Христиан Варнеке».

– Дела идут на лад, – сказал Панаев, перечитывая письмо, – старик умер.

Он поднялся с кровати и, бормоча что-то под нос, принялся надевать сюртук. Расчесав бороду, он сбросил с левого плеча сюртук, привинтил руку, укрепил ее ремнями и, сунув письмо в карман, прошел в соседнюю комнату. У окна стоял стол, вправо от него в углу несгораемый шкаф.

Панаев вставил ключ, нажал три кнопки, отворил неповоротливую дверь шкафа и вынул оттуда сверток пергаментной бумаги.

Документ с непреложной ясностью и вполне непререкаемой точностью свидетельствовал непременное желание Уаламы отказаться от престола в пользу Личьясу, своего высочайшего внука.

Панаев прочел:

«Народы Хабеша и народы Тигрэ!

Тяжкое бремя многочисленных забот государственной власти возложено на нас, удрученных годами и болезнями. В тревожные минуты борьбы с врагами приняв руководительство страною, мы возвеличили родину нашу и привели ее к порядку и благоустройству.

Ныне же, воодушевленные единой с народом мыслью, что выше всего благополучие дорогой нашей родины, и находясь в тревоге за судьбу престолонаследия нашего, признали мы за благо вручить право на высочайший престол обожаемому внуку нашему Личьясу.

Посему, призывая благословение божие на нашего монарха, приказываем всем нашим верным подданным подчиниться облеченному отныне всей полнотой власти императору Хабеша и Тигрэ Личьясу.

Подписано: Уалама».

«Тейч!» – вспомнил Панаев.

Улыбаясь в бороду, он свернул пергамент и, перевязав его черной шелковой лентой, прошел в переднюю.

Передняя была так же пуста, как и комнаты. На вешалке одиноко болтались солдатская шинель, плащ и черное пальто с бархатным воротником. Разноцветные тряпки были свалены в кучу вдоль стен.

Панаев вернулся в комнату, достал портфель, фетровую шляпу, надел черное пальто и крикнул:

– Агафья!

Откуда-то из чулана выползла маленькая старушка.

– Ты никого не впускай, Агафья, – сказал Панаев, – слышишь?

– Слышу, батюшка, – прошамкала старуха, – слышу, Владимир Николаевич.

Панаев спустился вниз по лестнице и отворил входные двери.

Недалеко от дома, шагах в десяти, на углу Знаменской, как будто ожидая кого-то, стояла пролетка.

– Извозчик, – позвал Панаев.

Резиновые шины неслышно подкатили к подъезду.

– К Певческому мосту, – сказал Панаев. Он сел в пролетку и положил портфель на колени.

Мимо с достоинством пролетел Невский проспект; извозчик, лихо сдвинув шапку на ухо, плевал на руки, покрикивал на лошадь и с усердием подхлестывал ее под самое брюхо.

Пролетка плавно скатилась вниз и понеслась по Мойке.

В то мгновенье, когда извозчик уверенным движением отдал вожжи и тотчас же снова натянул их, придерживая лошадь, из-за угла вылетел крытый автомобиль. Пролетка накренилась от удара, Панаев чуть не вылетел на мостовую.

Извозчик, сброшенный с козел, встал и принялся добросовестно ругаться.

Правое заднее колесо было сломано, ось раскололась.

Автомобиль завернул за угол и, как крылатое чудовище, пронесся по Мойке.

Панаев, опершись о край пролетки, выскочил, поднял упавшую на мостовую шляпу, сунул извозчику, который охал над сломанным колесом, несколько монет и пошел пешком.

До министерства иностранных дел было недалеко. Панаев шел не торопясь, помахивая не в такт левой рукой и слегка прихрамывая.

Пересекая какой-то переулок, он наткнулся на толпу. В центре ее стоял человек в широкополой шляпе, закрывающей лицо.

– Господа, – говорил фокусник приглушенным голосом, – обратите ваше внимание на ловкость рук знаменитого Пинетти.

Он несколько раз провел рукой по воздуху, поднес ее ко рту и в то же мгновение вытащил изо рта пару яиц и живую лягушку.

За лягушкой последовал шнур, длиною не меньше двенадцати аршин, за шнуром две резиновые губки.

Панаев взглянул на часы. Часы показывали сорок пять минут двенадцатого.

Он подошел к фокуснику ближе.

– Вот три платка: зеленый, красный и белый. Я глотаю их, обратите ваше внимание.

Он проглотил платки.

– Который вам угодно?

– Зеленый, – сказал гимназист, смотревший прямо в рот фокуснику.

Фокусник плюнул. Зеленый платок вылетел на открытую ладонь.

– Господа, я сейчас покажу необыкновенный фокус, – закричал фокусник сдавленным голосом. – Ничего не проглатывая, я извлеку из горла…

Он пристально посмотрел на Панаева и, сказав негромко: «Раз, два, три», – вытащил изо рта свернутый и перевязанный ленточкой пергаментный лист бумаги. Тут же он сорвал ленточку и, схватив рукой за край пергамента, взмахнул им перед самым носом Панаева.

– «Народы Хабеша и народы Тигрэ!» – прочел Панаев. – Черт возьми, откуда у вас эта бумага?

Он подбросил портфель, прижал его локтем и, оттянув замок, вытащил манифест Уаламы.

Спустя секунду он выхватил из рук фокусника его пергамент и, положив их рядом на портфель, принялся лихорадочно сравнивать.

Текст был тот же, по по неровному шрифту и сдвинутой печати Панаев тотчас же увидел, что документ фокусника был неискусной подделкой.

– Откуда у вас эта бумага? – вскричал он, поднимая глаза на фокусника.

– Прошу извинения, господин, – ответил фокусник, – публика ждет.

Протянув руку, он схватил подлинное отречение Уаламы, свернул его в трубку и, прежде чем Панаев успел опомниться, бросил в рот и проглотил, как аптекарскую облатку.

– Назад, назад! – закричал Панаев, не выпуская из рук портфеля и плечом толкая фокусника. – Черт возьми, что вы сделали? Вы проглотили мою, а не свою бумагу!

– Что такое? – спросил фокусник. Он наморщил переносицу, опустил углы губ и рассмеялся беззвучно. – Ах, простите, пожалуйста, чистая случайность! Одну секунду!

Он закинул голову назад, харкнул и, взмахнув рукой в воздухе, снова вытащил трубку пергаментной бумаги.

Панаев выхватил ее из рук фокусника и развернул с мгновенной быстротой. Шрифт был ровный, печать стояла на месте.

Он с облегчением вздохнул и, бросив документ в портфель, защелкнул замок и обратился было к человеку в широкополой шляпе.

Но покамест Панаев сверял подлинность манифеста Уаламы, фокусник, не собрав в свою шляпу ни одной монеты, скрылся в толпе.

Толпа расходилась.

Панаев бросился искать фокусника, никого не нашел и остановился на углу неподвижно; он пытался объяснить себе историю подложного документа.

В двенадцать часов пятнадцать минут он был принят товарищем министра по иностранным делам бароном Нольде. Нольде вызвал секретаря.

Через четверть часа эти трое людей с полной достоверностью выяснили:

1) что письмо, полученное Панаевым из министерства по иностранным делам, подложно; никакого вызова, подписанного секретарем Варнеке, ему не посылалось;

2) что и второй документ, вытащенный изо рта фокусника, как и первый, есть только подделка под подлинное отречение Уаламы, исчезнувшее в горле человека в широкополой шляпе.

11

«Агент Вуд, месяца марта, числа 11-го.

Петроград. Английское посольство.

Лондон,

Инспектору Хью Фоссет Ватсону.

Настоящим извещаю инспектора Хью Фоссет Ватсона, что приказ № 348/24 от 10-го января исполнен мною 11-го марта с. г. и документ, необходимый правительству Британии, в любое время может быть предоставлен в распоряжение правительства.

Кроме того, сэр, я должен сознаться, что мне надоела дисциплина…

Я имею задать вам два вопроса, сэр:

1) что стали бы вы делать с агентом, которому смертельно надоела дисциплина и который желает покончить наконец со всеми 124-мя правилами агентуры? и

2) не нарушится ли мировой порядок и не рухнет ли в бездну солнечная система, если я – агент Стивэн Вуд – пошлю к дьяволу господина инспектора Ватсона?

Сэр, не стоит мне противоречить.

Впрочем, имею честь доложить, что вышеупомянутый приказ за № 348/24 исполнен мною с надлежащей быстротой и точностью.

Как здоровье вашей жены, господин главный инспектор, и не передадите ли вы привет вашей Мэри, которую я любил в молодости?

………………………………………………………………………………………………..

Но вот в чем дело: как организовать мир?

За последние двести – триста лет – от Томаса Мора и до наших дней – предлагались десятки систем, которые должны были принести счастье человечеству. Пустое, пустое, сэр! Что может сравниться с моей системой, с тюремной системой города Регенсдорфа, которая вернет мне власть и принесет спокойствие вселенной.

Все обстоит благополучно, сэр! Безрукий дьявол залетел мне в голову и сверлил мозг. Сегодня ночью я буду играть с ним в игорном доме. Он стар, ходит прихрамывая, у него светлые глаза, и он смотрит ими равнодушно. Китайцы называют его Панафу-сяньшэн, а я, Стивэн Вуд, – „упомянутым в приказе № 348/24 лицом“.

Я найду его в игорном доме, и он будет побежден мною, потому что у меня гладкие руки, острые глаза и потому что каждая карта отражается в моем сердце, прежде чем лечь на стол.

Известно ли вам, сэр, что город Петроград населен китайцами? Это пустяки, что в Петрограде живут люди белой расы. Все желтые, сэр! Я окончательно убедился в этом третьего дня утром. Ровно в девять часов утра я вышел, чтобы купить газету, спустился вниз по лестнице и дошел до угла, где стоял газетчик. Газетчик был желт, как лимон. Я посмотрел вокруг: все люди на улицах были желтого цвета, и у всех сзади болтались косы, похожие на собачьи хвосты.

Не думаете ли вы, сэр, что этот безрукий негодяй также, несомненно, агент китайцев?

Я прошу вас поклониться вашей жене, господин главный инспектор, и не забыть непременно передать привет Мэри, которую я очень любил в молодости.

При сем прилагается отречение дурака Уаламы.

Начальник мировой сети тюрем, организованных по системе гор. Регенсдорфа

Стивэн Вуд».

12

Скользя по оледенелому тротуару, падая и тотчас вскакивая снова, Вуд крался вдоль улицы. Длинная тень, размахивая руками, шагала перед ним, подражая его движениям.

Он притаился в тени заборов, которые закрывали его до плеч. Тогда длинная тень головы качалась перед ним на снегу, высматривая невидимого человека.

Ступая мягко и эластично, агент осторожно выходил из засады; снова его извилистая тень начинала шагать, покачиваясь из стороны в сторону.

Он останавливался, изучая ее движения.

Черный человек на снегу также останавливался передним, молчаливый и осторожный.

Вуд прятался за углом дома – человек, перерезанный пополам тенью телеграфного провода, вырастая и уменьшаясь, возникал то впереди, то сзади Вуда.

Скользя вдоль стен, ощупывая руками все, что попадалось на пути, за его спиною, Вуд наткнулся на нишу, сделанную для ворот дома. Не отводя глаз от черного человека, он сделал два шага назад и, не оглядываясь, спиной отворил дверь в воротах. Человек исчез.

Вуд дошел до того места, которым кончался каменный коридор, и медленно повернулся.

На дворе было полутемно. Узкий четырехугольник площадки был заключен в стены; стены отвесными плоскостями летели вверх. Под углом справа падал, резко оттеняя вершины стен, зеленый свет луны.

Вуд вздрогнул и зашатался. Он бросился вперед и вдруг завыл, бешено встряхиваясь всем телом.

На цементной площадке двора один за другим, вкруговую, шли, равнодушно покачиваясь из стороны в сторону, арестанты. На каждом была куртка, прорезанная вдоль черными полосами, и на груди у каждого бляха с номером.

Невдалеке стояли два надзирателя и надсмотрщик с кожаным кнутом в руке.

Вуд умолк и принялся вглядываться в лица арестантов.

Они проходили – первый, второй, третий, – ступая ногой в след ноги того, кто шел впереди, – четвертый, пятый, шестой, – не поднимая глаз, с плоскими белесыми пятнами вместо лиц.

Седьмой арестант вышел из круга. Это был человек невысокого роста, с лицом, изрезанным морщинами, с широко открытыми глазами.

Он поднял брови, опустил углы губ и пристально поглядел на Вуда.

– Стивэн Вуд, здравствуй, Стивэн Вуд, – крикнул Вуд, смеясь.

– Стивэн Вуд, здравствуй, Стивэн Вуд, – строго ответил седьмой арестант, протягивая руку.

Вуд повернулся и медленно пошел обратно к воротам. Дрожащей рукой он распахнул дверь и, не оборачиваясь, вышел на улицу.

Он огляделся вокруг и, проводя рукой по лбу, вдруг заметил, что идет по Владимирскому проспекту. Перейдя через дорогу, он отворил тяжелую дверь и поднялся по лестнице вверх, в игорные залы.

13

Стивэн Вуд поднялся по лестницам, крытым коврами, и, тревожно озираясь вокруг, пробежал в игорные залы.

Свет люстр, ударяясь в зеркала, летел за ним стремительной полосой.

Он закурил и, сдерживая дрожь, остановился у окна неподвижно.

Шла мелкая игра. Ночь еще не начиналась.

Скользя по паркету, Вуд быстро прошелся по комнатам и вновь остановился, повернувшись лицом к стене.

Он потирал гладкие и сухие, как вощеная бумага, руки; вытащив из бокового кармана кольцо с небольшим, острым, как конец иглы, камнем, он надел его на безымянный палец левой руки.

Спустя несколько минут он подошел к овальному столу, за которым сидели пять игроков в черных фраках.