Текст книги "Хроники Чёрной Земли, 1936 год (Мероприятие 2/11; Красноармеец)"

Автор книги: Василий Щепетнёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Командовал всем дядя Владлен. Он и еще старенький профессор Сахаревич, антрополог. Три дня стояла работа; по счастью, никого из районного начальства не было, они боялись приезжать в наше село, и немудрено. Все мужчины пропадали ночами, а возвращались усталыми, хмурыми и напуганными. Я помню, как отмалчивался папа на все расспросы – и мои, беспрестанные и нудные, и осторожные мамины.

Наконец, однажды он пришел еще до рассвета, возбужденный, всклокоченный, и объявил нам:

– Кончено! – и добавил тише, – надеюсь…

Он пил чай, темно-коричневый, крепкий, из заветной, привезенной из Москвы жестяной коробочки, а потом повел маму и меня к кладбищу. За его оградой появилась новая могила. Тяжелая гранитная плита лежала сверху. Плиту эту мы видели в Каменной степи, в пяти километрах отсюда, где были еще странные столбы с шапочками и каменные бабы.

– Он… внизу? – спросила мама.

– Оно, – почему-то ответил отец. – Да. Пусть говорят, что хотят, но так, я думаю, надежнее.

Кроме нас, подходили и другие, смотрели на плиту и переговаривались вполголоса. Все мужчины села привели своих женщин и детей.

И потом больше никто из взрослых не говорил об этом. А мы не спрашивали. Только всегда старались обойти стороной ту могилу, догадываясь, что так – нужно.

Старуха замолчала, долгий рассказ, казалось, истощил ее: лицо осунулось, руки, лежавшие поверх одеяло, мелко тряслись.

– А что дальше? – не выдержал я.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего того, чего ты не можешь узнать сам, милок.

– Но… Но кто же это был?

– Теперь ты, милок, знаешь столько же, сколько и я. Да что я, я глупая, выжившая из ума старуха, – на лицо вернулось прежнее простодушное выражение, и я понял, что больше ничего не добьюсь.

Больницу я покидал со смешанным чувством. Конечно, кое-что я узнал, но стал ли от того ближе к разгадке?

Надо подумать, подумать и определиться.

Во-первых, разгадке чего? Исчезновения Петьки? Является ли оно оторванным, случайным, единичным фактом или это звено в цепи событий?

Во-вторых, как далеко я готов пойти? Часок-другой порассуждать, лежа на диване? Ждать случая, озарения, другой старушки, которая мне все объяснит? Весь мой опыт говорит, что результата можно достичь, лишь занимаясь делом всерьез, упорно и настойчиво.

Забыть все это? Так пытался, пытался и пытаюсь. Не получается.

И все-таки почти получилось. Следующие два дня работа шла косяком, обвально, я был нарасхват. Пора переходить в другую весовую категорию – купить новый грузовик и нанять шоферов. Стать капиталистом, эксплуататором. Иначе спекусь. И люди на примете есть стоящие. И, само собой, деньги. Пугали, конечно, налоги. Но на то и голова дадена – устроиться.

На третий день я пошел торговать грузовик. Приметил его я давно – стоял он без дела у одного мужичка; тот его ударил маленько о дерево по пьяному делу, потом по тому же делу бросил землю и теперь клянет всех и вся. Грузовик он сначала предложил по цене выше заводской. Теперь рад будет четверти. Капитализм, он сантиментов не терпит. Хватай за горло и дави.

Оформили куплю-продажу у нотариуса (ах, почему я пошел в политехнический, а не на юрфак?), мужичок предложил обмыть сделку, но я с новым работником, мною эксплуатируемым, отбуксировал приобретеньеце к себе. Окрестили мы его.

Егор Степанович, мой служащий, сразу полез в нутро машины. Он, танкист с двадцатилетним стажем, понимал толк в железе. Часа три мы откручивали гайки и составляли список – что нужно купить. Решили завтра с утра поездить по мастерским.

Расставшись с моим работником (как это гордо звучит:), я взялся за газеты. Стараюсь быть в курсе местных новостей. Для дела полезно.

Как это обыкновенно бывает в наших газетах, большая часть бумаги отдавалась ни подо что: какие-то перепечатки из московских желтых листков, невнятицу из областной думы, телевизионные программы, бездарную рекламу и прочая и прочая. Приходилось чуть не на свет смотреть, не окажется ли что-нибудь действительно важное в газете.

Криминальные вести меня не очень-то интересуют, но сегодня глаз зацепился за знакомое слово. Глушицы. В окрестностях было найдено тело женщины лет тридцати, наполовину обглоданное диким зверем. Местные охотники считают, что женщина стала жертвой росомахи, пришедшей с севера.

Росомаха. Однако. Издалека, должно быть, шла. Я потянулся к энциклопедии. Рокоссовский… роса… ага, вот, росомаха.

Серьезный зверь. В поисках добычи способна проходить до ста километров в сутки. Отличается свирепостью, беспощадностью, неутомима в преследовании добычи.

И, тем не менее – почему Глушицы? Или просто я особенно чувствителен к этому району? В других дела тоже те еще. Двенадцать тяжких преступлений за два дня.

На завтра, возвращаясь из города с запчастями на тысячу долларов, я решил навестить старушку. Купил бананчиков, грейпфрут, клетушку йогурта.

– Заверни к областной больнице, – скомандовал я Егору Степановичу. Он за рулем смотрелся хорошо. Не лихачил, да ему и по годам не к лицу, ехал аккуратно, но без скованности, без боязни.

– Есть, командир, – и он вырулил на дорогу к большим корпусам, стоявшим кучкой посреди рощицы.

– А ее нет у нас, – сказала мне сестричка на посту.

– Уже выписали? – удивился я.

– Нет, перевели. В инфекционную больницу.

– Это что ж такое с ней случилось?

– Не знаю, это не в мою смену было. А вы ее врача лечащего спросите, Виктора Сергеевича. Он как раз дежурит сегодня. В ординаторской посмотрите, Виктор Сергеевич там должен быть.

Она оказалась права. Доктор, тезка мой, действительно был в ординаторской, объясняясь с другим посетителем:

– Мысль ваша насчет намордника интересная, только вот что я вам скажу: на одного укушенного к нам привозят десять порезанных. Может, стоит всем двуногим наручники надеть?

– Я этого так не оставлю, – пообещал посетитель, проходя мимо меня. Он бы и дверью хлопнул, да я не дал – придержал.

– Благодарю, – доктор любезно указал мне на стул. – Чем могу быть полезен?

– Этот… этот человек передо мной говорил что-то об укусах?

– Да. Лето жаркое, собаки нервничают. Он активист-общественник, сторонник полного запрета домашних животных. В крайнем случае, согласен на намордники. Его ко мне направили зачем-то. Хотел узнать точку зрения медиков.

– Тогда я почти по схожему вопросу. Насчет старушки, что с покусами у вас лечилась, Настасье Киреевой.

– Вот как… Простите, кем вы ей будете?

– Никем. Знакомый.

– Она ведь умерла, бабушка.

– Умерла? У вас?

– Нет, не в нашей больнице. С диагнозом ее перевели в инфекционный стационар. Там она и скончалась.

– Бешенство?

– Клиническая картина необычная, но…

– Ведь ее тоже покусали собаки?

– Я бы не сказал, что это были собаки. Знаете, за двадцать лет работы всяких укусов нагляделся.

– Кто же, если не собаки?

– Лет восемь, нет, десять тому назад обратился к нам работник цирка. Его павиан искусал, очень похоже.

– Павиан? У нас?

– Я же говорю – похоже. А кто кусал, вне моей компетенции. Разумеется, при поступлении мы начали антирабический курс, то есть прививки против бешенства, но они не всегда эффективны. Укусы множественные, глубокие…

– И когда вы определили бешенство…

– Когда мы заподозрили бешенство, то перевели ее в инфекционную больницу. К сожалению, бешенство – болезнь практически неизлечима.

– А прививки?

– Прививки позволяют предотвратить заболевание, но если уж оно началось, то…

– Спасибо, доктор, – невпопад произнес я.

– До свидания, – и доктор раскрыл пухлую папку с историями болезней.

Бешенство, значит.

На обратном пути я молчал, молчал и Егор. Он вообще не болтлив.

Весь вечер и следующий день мы лечили и холили, поставили на колеса, установили тент, совершили пробный пробег до города и назад. Вела себя скотинка прилично, лишь изредка показывая норов. Ничего, стерпится – слюбится.

Я, пусть и бессознательно, загружал себя делами. Легче ни о чем не думать, когда нет на то времени.

Отправив Егора в первый самостоятельный рейс, я вернулся в дом, раскрыл блокнот. Составим диспозицию, господа офицеры. Первая колонна марширует на восток, вторая следует за ней до Аустерлица, после чего поворачивает в сторону Синих Липягов, где варит гуляш и наступает на Сокаль.

Работы хватало не на двоих – на троих.

Что пресса пишет? Четвертая, понимаешь, власть?

Виды на урожай проблематичные. Засуха. Влагозапас весны иссяк к концу июня. Но там, где пошли на затраты и наладили полевое орошение, всего полно.

В Глушицах пропал учащийся СПТУ Пронин В. С., шестнадцати лет, среднего роста, был одет… Кто знает что-либо о его местонахождении, просьба сообщить по телефону… Обращает на себя внимание, что это четвертый случай по району за последние две недели; до Пронина В. С. ушли из дому и не вернулись гражданин Чуйков О. Н., 39 лет, житель Украины Лопатин А. А., приехавший навестить брата и пенсионерка Б.Г., жившая сбором и продажей лекарственных трав. По факту исчезновения последней возбуждено уголовное дело. В первенстве области по футболу сыгран четырнадцатый тур…

Конечно, я могу не читать газет. Не слушать радио, не смотреть телевизор, наконец. Поменьше разговаривать с людьми. Даже переехать в другую область. Но и там, думаю, не убегу от того, что происходит здесь.

Надо разобраться. Иначе я просто свихнусь. Надоело умирать от каждого стука, каждого шороха.

И я полез в стол, где у меня лежал чистый блокнот. Напишем диспозицию. Да. Или завещание?

Перевалив дела на Егора, с утра я двинулся в город. Пунктом первым значилась инфекционная больница. Доктор здесь был совсем непохожий на того, из областной больницы. Долго со мной разговаривать не стал. Узнав, что я не родственник покойной, он, сославшись на врачебную тайну, отказался отвечать на мои вопросы. Ладно, зайдем с другой стороны. Используем личные связи.

Друзей у меня было много. Когда-то. Так мне казалось. Одних уж нет, другие далече, третьи раздружились. Остались четвертые.

Мой сокурсник работал в областном комитете по здравоохранению, облздраве по-старому. Системным администратором. Там поставили несколько компьютеров, и он наставлял пользователей. В основном, говорил начальству, когда нажимать на и бродил по интернету за казенный счет. Мне он не то, чтобы обрадовался, но – узнал. Поговорили немного о делах, кто женился, кто уехал, кто умер. Потом я спросил, может ли он справиться о Настасье Киреевой, скончавшейся на днях в инфекционной больнице.

– В инфекционной? – сокурсник потер плохо выбритый подбородок. – Они в сеть пока не вошли. Средств нет. Можно, конечно, попросить одного… Ты говоришь, умерла? Тогда проще. Умерших оттуда возят на вскрытие в патологоанатомическое отделение областной клинической больницы, и, следовательно, протокол аутопсии должен быть в базе данных.

Он сел за компьютер и начал колдовать над клавиатурой. Я отвел глаза, опасаясь приступа комплекса неполноценности. Не освоил я компьютерной грамоты. Да и в моем нынешнем положении ни к чему она мне. Две машины. По пальцам перечту, еще и останутся пальцы.

– Пожалуйста, – показал рукой на экран. – Тут она, твоя старушка. Распечатать?

– Распечатай, – покорно согласился я.

Зашипела хитрая машинка, выдавая лист, я подхватил его, вчитался.

– Мне бы перевести, что тут написано.

– Я больше по компьютерам. По сетям. В медицине – ни-ни. Свяжусь с человеком, он как раз закладывает эти сведения в базу. Мы с ним порой в шахматишки балуемся, по сети. Сейчас и попробую, – он снова заколдовал, но не все коту Первомай. – Нет связи, отвалился модем. Попозже повторю.

– Обязательно, это важно, – и, записав телефон, я покинул компьютерный зал. Иначе начнет убеждать завести компьютер и подключиться к сети. Эти люди немножко зациклились на виртуальности. Идеал, к которому они стремятся – создать компьютерное окружение, ничем неотличимое от реальности и жить в нем. А я и так живу в этой реальности, безо всяких штучек.

По городу я всегда езжу с осторожностью – народу полно, и подрезать норовят, и под колеса прыгнуть, и просто показать, что жизнь не мед. Но эта улочка, спокойная и пустынная, подвоха не обещала.

Я притормозил у старого здания, красивого, но давно не ремонтируемого, вышел, запер кабину, город, все-таки, и пошел к большой двустворчатой двери. Областной краеведческий музей.

Здесь тоже работала знакомая. Даже не сокурсница. Больше. Моя бывшая жена.

Сначала лестницей с чугунными ступенями, а потом длинным мрачноватым коридором я прошел по когда-то хорошо знакомому пути. Постучал. Услышал прежнее. И вошел.

Ирина посмотрела на меня своим обычным взглядом – настороженным и смущенным одновременно. За эти годы мы не смогли стать ни врагами, ни добрыми знакомыми. Вроде все нити оборвали, а вот, поди же, осталось что-то.

Следовало бы произнести какую-нибудь банальность типа, но язык не поворачивался.

– Что-нибудь случилось? – Ирина отметала самую возможность зайти просто так.

– Нет, ничего особенного. Просто понадобились твоя помощь.

– Моя помощь? – недоверчиво протянула она.

– Да, как специалиста. Знакомый моего знакомого – журналист, решивший стать драматургом. Пьесу пишет, или сценарий, как получится. Его заинтересовала история одной нашей деревни, Шаршки. Он просит собрать сведения о том, что происходило в деревне в тридцатые годы.

– Шаршки? – смущенность исчезла, уступив место разочарованию. Или мне просто показалось в своей самонадеянности. Процента полтора еще осталось от прежнего, я имею в виду самонадеянность. – Деревня поблизости от Глушиц?

– Так точно.

– У нас материала может не хватить, надо будет обратиться в архив… – она задумалась, прикидывая. – Галя, кажется, пока работает. Я попрошу ее.

– Да, москвичи – люди деловые и выделили определенную сумму – для ускорения и взаимной приязни, – я выложил заранее приготовленные деньги.

Ирина подозрительно посмотрела на меня.

– Убери сейчас же.

– А причем здесь я? Это Москва.

Она пристально посмотрела на меня, подозревая, не мои ли это деньги. Потом решила, что Шаршки – слишком заумно для такого прагматика, как я.

– По крайней мере, сначала я должна выполнить работу.

– Прекрасно. Выполни. Да, он не ждет пухлого отчета. Несколько страниц, вот и все, что ему нужно. Дух времени, характерные факты.

Сомнение в ее взгляде переживало стремительное возрождение.

– Позвони мне, когда будет готово, ладно? Ну, я побежал, – и я действительно почти побежал, сознавая нелепость своего поведения.

И так каждый раз.

Мои личные дела – это всего-навсего мои личные дела. Потому их – в темный угол, где под фикусом стоит старая радиола и куча поцарапанных пластинок, эстрада семидесятых. Эти глаза напротив.

На сегодня я наметил еще кое-какие дела, но внезапно почувствовал слабость и малодушие. Голоден, просто голоден.

Рисковать и обедать в забегаловке я не стал, обошелся парой бананов, оставшихся с неудавшегося вчерашнего визита в больницу. От обезьяны хоть человек произошел. Не Бог весть какое достижение, но все же… А кто произойдет от человека?

Или… Или уже произошел? Произошло?

На пустой желудок в голову что только не лезет.

Журналиста я назвал не с бухты-барахты. Есть один знакомый. Очень хороший знакомый. По школе. Встречаемся редко, но до сих пор сохранилось чувство, что случись беда – можем друг на друга положиться. Во всяком случае, я это чувствую. Надеюсь, и он тоже.

Работал Роман, так его зовут, в довольно паршивой газетенке, «Астрал» называется. Газетенка, несмотря на мое к ней отношение, довольно популярна не только в нашем городе, но и в столицах, и других весях нашей сильно усохшей Родины. Гороскопы, тайны столоверчения, основы магии и заочные курсы гипноза. От схожих с ней газетку отличает то, что она живет и процветает. Не знаю, как ей это удается. Тайна Астрала.

Редакция обосновалась почему-то в гостинице. Третьесортной гостинице без претензий. Никаких портье, никаких мытых полов. С трудом нашел я комнату, в которой и располагалась редакция – четыре человека. Комната, впрочем, большая.

– Роман Ярцев? Нет, он у нас больше не работает. Взял бессрочный творческий отпуск, – с усмешкой сказал мне один из астраловедов. Скверной такой усмешкой.

Другой, сжалившись, добавил:

– Он сторожем устроился.

– Сторожем? – наверное, я выглядел довольно нелепо.

– В Рамони. Во дворец.

Дворец я знал. Областная достопримечательность. Красивый, но запущенный донельзя. Последние двадцать или тридцать лет закрыт на бессрочную реставрацию.

Сегодня в Рамонь ехать, пожалуй, не стоит. Подожду результатов утренних хлопот. Информации. А вот кому информации, свежая информация, кто забыл купить, подходи, дешево отдам!

Отдадут, жди.

Налоговое управление отняло у меня остаток дня. К вечеру, вернувшись домой, я мог сказать себе – день прошел не напрасно. Мог, но не сказал. Потому что день пока не прошел.

Вернулся Егор. Почин удачный, но нам пришлось повозиться с, довести до ума конягу.

Отмывшись от масла, я, наконец, раскрыл газету. Нет, сегодня ничего нового из Глушиц.

Зазвонил телефон. Однокашник из облздрава.

– Между прочим, по сети мне с Америкой разговаривать дешевле, чем с тобой, – начал он.

– Повесь трубку, я перезвоню.

– Как же. Дозвонишься. Простыну я к твоему звонку. Лучше ты поскорее повесь свои уши на гвоздь внимания. Слушай, значит. В переводе на обыкновенный язык, причина смерти Настасьи Киреевой – необратимые структурные изменения ткани лобных и височных долей головного мозга.

– Ну, если это перевод…

– Еще проще, для идиотов, наступило нечто вроде окаменения мозга.

– Такое бывает при бешенстве?

– Нет, не совсем. При бешенстве, скорее, разжижение – опять же, языком идиотов. Возможно, причина – атеросклероз. Мозг известью пропитался. Это ты понимаешь?

– Понимаю, – смиренно отозвался я.

– В общем, материал послали для анализа в Москву.

– Зачем?

– Приказ такой есть, за номером… Забыл записать, ну, неважно. Любое подозрение на бешенство требует подтверждения из Москвы. Особо опасная инфекция – своего рода.

– И куда в Москву? – спросил я для очистки совести.

– В лабораторию некробиологических структур.

– Куда?

– Туда, где изучают мертвую ткань, о необразованный, но пытливый отрок. Я попробовал пробраться в эту лабораторию по сети, но вход закрыт. Пароль требуют. Более того, поймали меня, как нашкодившего мальчишку и срисовали адрес. Зачем, не знаю. Коммерческая информация? Но я ничего не скачал… – и он начал ботать по компьютерной фене.

Я поблагодарил его, и, пообещав серьезно изучить проблему приобретения компьютера, дал отбой.

Некробиологических структур. Бывают же названия, однако.

Думать не хотелось. Боязно. Можно додуматься до самых невероятных мыслей. А я не люблю невероятного. Копнешь это самое невероятное, и окажется – дрянь и обман. Искать надо объяснения простые, здоровые, ясные, не впадая в агностицизм и поповство. Так меня учили на курсах самой правильной философии. А никакой иной я не знаю.

Напрасно я пытался напялить на себя шкуру здорового солдафонства. Не получалось. Я действительно чувствовал себя маленьким мальчиком, оставленным в темном доме, от которого спрятали спички и свечу, чтобы пожара не случилось. А электричество то ли отключили, то ли вовсе не было.

Бесцельно послонявшись по дому (лампочки везде мощные, наверное, действительно я чураюсь тьмы), я с трудом дождался полуночи, когда получил полное право лечь спать. Даже не право, а почетную обязанность, которую исполнять следует с достоинством и честью.

Я подумал, не почитать ли на сон грядущий. Из книг на любимой полочке были водка пшеничная, молдавский бренди, виньяк из Будапешта и, в холодильнике – болгарская мастика. Подумал, и отказался. Для глаз вредно. Я слишком большой любитель чтения. Надо и честь знать.

Перед тем, как лечь, я везде выключил свет. Возможно, я и не люблю темноты, но свет ночью пугает меня больше. При свете не скроешься от одиночества.

Сны… Сны – это гораздо более личное, нежели явь. Но последнее время стал чужой себе во сне. Видится нелепость и мерзость, и проснувшись среди ночи, первое, что ощущаешь – радость. То был просто сон.

Но в эту ночь, проснувшись, я решил, что продолжаю спать. За окном, казалось, кто-то стоял, стоял, и всматривался в глубь комнаты.

Я затряс головой, стараясь проснуться окончательно, потом посмотрел опять. Нет никого, но осталось ощущение отпрянувшей, отошедшей тени.

Поставив ноги на пол, я нашарил ружье. Оно у меня пристроено под диваном. На всякий случай. Детей в доме нет, и потому оно всегда заряжено. Два патрона крупной дроби.

С ружьем в руках я на цыпочках прошел по комнате, стараясь не слишком приближаться к окнам. Совсем необязательно подставляться, пусть даже собственным кошмарам.

Сквозь фрамуги ночной воздух заползал внутрь и падал, овевая ноги прохладой. Я потихоньку трезвел, приходил в себя.

А переутомление оказалось много сильнее, нежели я предполагал. Вместо пижамы на ночь смирительную рубашку впору надевать. И смирительные штаны. Шутка. Грязная, непристойная шутка – для понимающих.

Я уже было собрался отложить ружье, включить свет и выпить-таки рюмочку мастики, когда второе окно потемнело, и скудный свет сельской ночи исчез.

Гость. Незваный гость.

Зазвенело выдавливаемое стекло. Я не стал колебаться и ждать развития событий.

Ружье двенадцатого калибра и в поле стреляет громко, а здесь – просто оглушительно. Заряд дроби выбил во двор и залезавшего, и остатки стекла, и часть рамы. Я постоял, оглушенный и ослепленный вспышкой выстрела, едкий дым резал глаза, заставлял кашлять. Или это просто нервное?

Я осторожно, как бы не ступить на стекло, подошел к другому окну. Вдруг еще кто снаружи? Нет, не видно. Тогда. Выйдя в коридор, я включил наружный свет – три маленьких прожектора, переделанных из автомобильных фар. Включил и распахнул дверь.

Никого. Совсем никого.

– Эй, Витька! – стукнула дверь соседа. – Ты чего это?

Сосед у меня не просто любопытствующий. Поможет, если что. Несмотря на свои шестьдесят лет, отставной капитан милиции Прохоров К. А. сто очков другому даст. На дух не выносит шпаны и уголовщины, потому с девяносто третьего года и пенсионер.

– Да так, дядя Костя. Лезло в окно что-то, я и стрельнул, – крикнул я в ответ.

– Сейчас, сейчас погляжу, – и через пару минут он стоял рядом. Нисколько не стесняясь своих белых кальсон со штрипками, он деловито прошел по двору, зашел в дом. Я – следом.

– Да, Витька, ружье у тебя – просто пищаль, – посмотрев на окно, заметил он. – И в кого же ты промахнулся?

– Не знаю, – честно ответил я. – проснулся, вижу – ходит кто-то под окном. Ну, пока ходил – ладно. А вот когда в окно ломиться начал, я и не выдержал.

– Это ты правильно сделал. Пусть знают, что в Маковке (село наше Маковкой зовется) люди живут, а не овцы, – он наклонился, вглядываясь в осколки стекла. – Так и есть, снаружи лез.

– Я же говорил…

– А я слушал. А теперь вижу. И могу засвидетельствовать, если понадобиться. Раньше за этот выстрел тебя бы затаскали… А теперь, теперь никто, небось, и не спросит, – он вышел во двор. Я, как привязанный, за ним.

Под окном он разве что на четвереньках не ползал. Потом нашарил щепочку, поковырял ею землю, поднес к носу и понюхал.

– Фу, гадость какая. А крови нет. Должно быть, убежал. Разбил окно и убежал.

– Кто убежал?

– А я почем знаю? Это ты видел, не я. Следов не видать, двор у тебя утоптанный. Ты бы землю вскопал, цветы посадил, что ли. Или помидоры, вот как у меня…

– Дядя Костя, а если это и не человек был вовсе?

Старик посмотрел на меня внимательно.

– Не человек? Ты зверя имеешь ввиду? Я слышал от наших, росомаха объявилась. Уже дважды в дома вламывалась, людей задирала. Но то не здесь, около Глушиц.

– Она могла и сюда…

– Ну, не знаю, – он покрутил головой. – Я по четвероногим зверям не того… Не знаю, честно.

После его ухода я закрыл ворота, поднялся на крыльцо. Скоро светать начнет.

В поисках добычи способна проходить до ста километров в сутки. Отличается свирепостью, беспощадностью, неутомима в преследовании добычи.

Не знаю, был ли заглянувший ко мне росомахой, но ружье я перезарядил. Потом поднялся в мезонин, пустой и неуютный, я когда-то думал, гости на лето приезжать будут, друзья, а вот не едет никто, разложил раскладушку и лег. Почему-то казалось, что я обязательно должен доспать, что от этого зависит что-то важное.

Я уснул. Но никаких откровений мне не явилось.

Утром я застеклил окно и прибрался – начерно. Под окном ничего особенного не нашел, только стекло и щепки. И то и другое я смел в совок. Вскопать землю. Хорошая идея. Пустить корни и полить. Потом и слезами.

Стук в калитку отвлек меня. Я подошел, открыл.

– У вас, говорят, ночью звери шалили? – передо мной стоял дачник, милый человек, а рядом, у его ног, подняв ко мне печальную морду, вздыхал бассет-хаунд.

– Да. Звери. Вернее, зверь. Одна штука.

– Вы не возражаете, если я пущу своего песика по следу? Знаете, Гельмут, его Гельмутом зовут, прекрасно берет след. Просто чудесно.

– Вы думаете, стоит?

– Ну, конечно. Понять, откуда пришла ваша росомаха, может, найти отпечаток.

– Ведь не кролик. Если схоронилась где-нибудь неподалеку…

– Это вряд ли. Да мы и осторожно. Так вы позволите?

Я посторонился, впуская дачника.

– Ап! – скомандовал он собачке, и она перепрыгнула через порожек. Для бассета довольно ловко.

– Она, росомаха, в то окно лезла?

– Именно в то.

– Идем, Гельмут. Работать, работать, – но пес заупрямился, сел, упираясь в землю всеми четырьмя лапами, и начал жалобно поскуливать.

– Гельмут, Гельмут, – укоризненно посмотрел на него хозяин. – Не ленись!

Он потянул за поводок, но бассет завертел головой, освободился от ошейника и бросился наутек.

– Ко мне! Ко мне, Гельмут! – и хозяин побежал вслед за собакой.

Вот и нашли след.

Я пожарил и съел яичницу с салом, напился впрок чаю, но они не вернулись.

Я пожалел, что нет у меня собачьего чутья. Иначе давно бы убежал, подобно мудрому Гельмуту.

Но… Но ведь я и так никуда не лезу. Стою в сторонке. И все-таки ко мне пришли. Не отстояться, выходит.

С Егором мы прикинули сегодняшний и завтрашний маршруты. Бизнес-план, так сказать. И, уверясь, что дело не страдает, я отправился в Рамонь. Пообщаться, как принято было когда-то говорить.

В дороге ночное происшествие начало бледнеть, терять осязаемость. Будто действительно сон, или того хуже – бред. Я сосредоточился на дороге.

После того, как выехал на Задонское шоссе, опять задумался. Что происходит. С кем происходит. Кто виноват и что делать.

Замок стоял, окруженный невысоким каменным забором и высоким деревянным, внутренним, сляпанным наскоро из горбыля. Для служебного пользования заборчик. Я остановился, запер кабину и пошел искать вход. Найдя, долго стучал, пока, наконец, воротца не отворил Роман.

– Проходи, – сказал он, словно мы виделись только вчера.

Во дворе был обыкновенный беспорядок стройки, но стройки, скоропостижно скончавшейся. Леса вокруг замка пустовали, везде валялись доски, ошметки засохшего бетона, сваленный в кучу кирпич, в общем, типичный кавардак долгостроя.

– Не кипит работа, – заметил я.

– У фирмы трудности. Банк лопнул.

– Надежный и устойчивый?

– Замок у района в аренду фирма взяла. На девяносто девять лет. Хотели отель открыть, для иностранцев или наших очень русских людей. Индивидуальные туры. Получили кредит, начали работы, но почти сразу дело и стало.

– А как же ты? Деньги с кого получаешь?

– Да платят. Район. Наличными, еженедельно. Мне и Портосу.

– Портосу? Он с тобой?

– А с кем же ему быть. Сейчас увидитесь. Портос, ко мне!

Сегодня – собачий день. Портос – большой мощный ротвейлер – подбежал ко мне из-за штабеля кирпича, в виде исключения аккуратно сложенного, каждая кирпичина в полиэтиленовой упаковке, подбежал и посмотрел на хозяина – рвать или признавать.

– Поздоровайся, песик. Это Виктор, хороший человек, не забыл? Дай лапу.

Лапа оказалась широкой и тяжелой.

– Молодец. Теперь ступай, работай. Охраняй двор.

Портос затрусил вдоль забора.

– Пойдем под крышу, там прохладнее, – Роман провел меня боковым, непарадным ходом.

Внутри следов ремонта я не заметил.

Мы поднялись по лестнице вверх и оказались в комнате, совсем небольшой для замка.

– Вот тут я и обитаю, – сказал Роман. – Келья отшельника.

Роскошью обстановка действительно не блистала. Два крашеных табурета, топчан со свернутым матрацем, электроплитка, пара кастрюль да чайник и всякая мелочь. Разумеется, и стол, старый конторский однотумбовый стол с пишущей машинкой стопкой бумаги на столешнице.

– Творишь?

– Помаленьку. Замок приехал посмотреть, или как?

– Да вот… Развеяться захотел, – мне вдруг стало неловко. Приехал, оторвал творческого человека от дела, а с чем приехал?

– Ну, развейся.

Я понял, что если не расскажу Роману, то не расскажу никому. Может быть, просто не успею. Но пересилить неловкость не мог. Вернее, не неловкость, а – растерянность, стыд, страх. Нет, опять не то. Помимо всего, внутри возникло убеждение, что мое дело – это именно мое дело. На чужие плечи, пусть и дружеские, не переложишь.

– Ты во все это веришь?

– Во что – во все?

– Ну, о чем газетка твоя пишет, Астрал. В чертовщину.

Он долго молчал. Поставил чайник на плиту. Выглянул из окна, кликнул Портоса, тот вбежал длинным путем в комнату, получил несколько сухариков, сгрыз их и пошел вновь в дозор. Роман походил, померил пол от стены к стене, то и дело подходя к чайнику и щупая его бок, как щупают лоб больного в горячке, потом сел на топчан.

– А сам ты что обо всем этом думаешь? – наконец, спросил он.

– Ничего.

– Ты не увиливай. Говори, раз приехал.

– Я просто не знаю. Понимаешь, порой встречаешь просто не знаешь что. Непонятное.

– Значит, встретил…

Роман опять подошел к чайнику. На этот раз он ладонь отдернул и даже подул на нее, потом разлил кипяток по кружкам – белым, эмалированным, засыпал кофе из большой двухсотграммовой банки, не спрашивая, бросил по три куска сахара.

– Давай попьем сначала. Пей, пей, голова нужна ясная, а ты, как я понял, спал ночью неважно.

Кофе я не хотел, но спорить не стал. Отпил, и действительно, почувствовал себя бодрее.

– Ты газетенку нашу знаешь, – полуутвердительно произнес он.

– Да, – не выражая своего отношения, ответил я.

– Средняя газетенка. Последнее время, так и совсем дрянь. Это я не потому говорю, что ушел из нее, не думай. Пришел я в туда случайно, ты знаешь, после очередной смены курса нашего «Коммунара». Надоела угодливость и псевдополитика хамелеонов. Поначалу интересно было. Загадочные явления, тайны, НЛО. Но потом понял, что гораздо загадочнее само существование этой газеты. Сколько раз она была на грани краха – то тираж не разойдется, то бумага подорожает, то еще что-нибудь в этом же роде – а и в огне не горели, и в воде не тонули. Дешевая бумага объявится, тираж купят оптом, дадут льготный кредит. Подписчиков у газеты мало, реклама – слезы, а вот перебивались. Не роскошествовали особо, но – жили.