Текст книги "Хроники Чёрной Земли, 1936 год (Мероприятие 2/11; Красноармеец)"

Автор книги: Василий Щепетнёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Кровь идет?

– Какая кровь, просто потуже затянуть, чтобы не распухала. Могу и обойтись.

– Да нет, ничего. Принесу.

Возня неторопливая, лишенная нервозности. Валька залез в аптечку, выбрал бинт, принес.

– А… А что там все-таки было? – Валька с мечтой расставался тяжело.

– Ничего золотого. Мумифицированный труп.

– Какой?

– Высохший, не сгнивший. Вроде мощей.

– Отчего же?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет, так… – и Валька отошел, дав Сергею возможность заняться ногой.

Закипел чайник, мы быстренько пожевали, не ощущая ни вкуса, ни количества. Затем я принудил себя раскрыть тетрадь. Не запишу сегодня – не запишу никогда.

21 июня

Лучшее снотворное – это разочарование. Я спал и спал, не слыша никаких стуков, кашлей и храпов. Продрал глаза позже всех. Потом собирал валежник вместе с Андреем. Сергей с Валькой пошли зарывать могилу, вчера мы про то позабыли.

И потом весь день работали механически, без интереса.

22 июня

Азарт иссяк. Красные кляксы больше не воодушевляют. Нет, мы по-прежнему вскрываем могилки, золотишко прибавляется, но слишком уж несоразмерны граммы и пуды.

Сергей помалкивает. Нога его не тревожит, ходит, почти не хромая. И Валька перестал трещать, молчит. Трещит зато приемник: когда я вечером пробовал поймать новости, слышны были одни шумы, вой и треск. Словно глушилки вернулись. Едва-едва «Маяк» поймал. В мире все по-прежнему.

23 июня

Камилл тоже подустал. Не торопит, не подгоняет нас, сколько сделали, столько и ладно. Сегодня кляксу решили не трогать. Оставим на потом, на сладкое. Возимся едва-едва. После обеда решили пошабашить. Постираться немножко, отдохнуть. Все сонные и скучные. А ощущение, что злые внутри, только тронь. Ерунда, наверное, мерещится. Мне многое мерещится. То вот стук подземный, то еще что. Например, когда мы ту могилу вскрывали, и я гроб расчищал, то чудилось, внутри – шевелится. По лопате передавалось. Вибрации. Усталость и нервы шалят.

Пошел погулять, а то все вместе и вместе, скученность. Забрел и в деревеньку дуриком, а навстречу – старуха. Я хотел было разминуться, но не вышло. Впрочем, она не ругалась. Хуже. Посмотрела на меня, рукой схватила за рукав, цепкие у нее пальцы, и говорит:

– Беги ты, паренек, отсюда. Беги. Оно и до тебя доберется.

– Кто? – я даже не решился освободиться. Упадет бабка, расшибется, не хватало мне забот.

– Беги, – не слыша, повторила она. – Другим уже поздно, а ты можешь, поспеши… – и она толкнула меня, да так, что едва на ногах устоял.

Сбрендила.

Не люблю я этого. Как-то цыганка пристала раз, давай, мол, порчу сниму, а не то в месяц тяжело заболеешь. Я цыганку послал, но тридцать дней своего чоха боялся. Человек зело суеверен есть. И внушаем. Природа пустоты не терпит. Нет веры, приходят предрассудки.

Чушь. Натуральная российская чушь, пятиалтынный за штуку.

Цены – снижены!

24 июня

Я тоже дела подзапустил. Регистрировал пробы наспех, начерно.

– Так приведи в порядок, – равнодушно сказал Камилл. – Сядь и приведи.

И они пошли на объект.

Видно, не одному мне тошно, ночью И Камилл куда-то уходил, надолго, я успел заснуть, и возвращения не слышал.

Приехал дядя нежданно. Я боялся, что кто из ребят придет, золотишко принесет, но напрасно. Сегодня тоже только пробы брали.

Поговорили малость, и появилось у меня чувство – зря я здесь. Наперекосяк все. Захотелось бросить дело и уехать. Но пересилил.

Дядя побыл недолго, после отъезда стало еще горше. Да еще ребята воротились, Камилл спросил, кто был.

– Виктор, – ответил я, – дядя.

– Что ж ты с ним не уехал? – и не ясно было, шутит Камилл или серьезно говорит.

Вечером мы таки вскрыли могилу, всю работу я да Андрей делали, пополнили банчок. Удачная могилка, а не радует.

У костра и не сидим больше. Вернее, вместе не сидим. Каждый на прежнем месте, но получается – поодиночке. Вопрос какой задашь, просто поговорить захочешь – отвечают коротко и нехотя. Навязываться не стал.

Жара просто невыносимая. И ночью отдохновения нет, в палатке душно, и запах. Букет пота, грязи, мыла, земли кладбищенской. Последние дни тянет откуда-то совсем уж паскудно, падалью. Крыса, что ли, подохла? Я искал-искал, не нашел.

Сны сплошь тяжелые. Душат и душат. Меня, я. Зной. Силы терпеть порой нет, встану, выйду на пригорочек, и сижу с полночи. Или бумагу мараю. Журнал полевой до ума довел, дневник пишу на удивление постоянно, не думал, что хватит меня настолько. Он вместо одеяла мне. В детстве под одеяло прятался от страхов, сейчас пишу. Страхи? Ну, какие могут быть страхи в этом лесу? Никаких страхов нет! Просто я не человек физического труда. Мне кабинетную работу дайте, циферки, таблички, рефераты, статьи, тогда я на коне. А здесь сник.

Похудел – две новые дырки в ремне провертел. Шоколадка сникерс – съел, и порядок. Посадить бы того гада на сникерсы на пятнадцать суток административного ареста за заведомо ложные измышления, чтобы другим неповадно.

В речонке купаюсь один. Другие не хотят. Не тянет. Дольше всех Андрей компанию составлял, но и он сегодня отказался.

Работа же шла, как в первые дни. Почти на месте. Истаем мы на солнцепеке. Но, сужу по полевому журналу, минимум мы выбрали. Сколь не соберем дальше, можно будет писать диссертацию. Попробовал с Камиллом потолковать, в плане четкого ограничения, кто о чем пишет, а чего – не замай, Камилл отмахнулся:

– После. В городе. Да хоть все себе бери.

Ясно, перегрелся товарищ.

Никто почти ничего не ест. Только компоты в порошках расходятся. Они у нас разные – персик, груша и ананас. Пью литра по три за день. Пью и потею, но не от работы.

Ночью опять не выдержал духоты, вышел. Гулял в лунном свете, искал покоя. На кладбище набрел. Чуть со страху не обделался. Голубые огоньки вспыхивают над могилками и гаснут. Спасло от конфуза то, что за пять минут до того облегчился.

Стою, шевельнуться сил нет. Потом понял – самовозгорание циклических углеводородов. Мы потревожили могилы, плюс жара, выделяются газы, вроде болотных. И возгораются. Огоньки маленькие, с цветок.

Интересно, когда по календарю день Ивана Купалы?

Я постоял, приходя в себя, чувствуя, как покидает подлая слабость. Потом решил ребят позвать, пусть и они попугаются. Хотя, что страшно одному, вместе воспринимается иначе. Вернулся на стоянку, шел, должен признаться, с оглядкою, откинул полог палатки, начал шарить (фонарик-то сдох совсем), а никого нет. Разбежались.

Я ожидаться не стал, уснул.

25 июня

Причина самая прозаическая оказалась – понос. Дружный и категорический. Одного меня пока миновала сия участь. Оттого, что пью воду только кипяченую.

На участок никто не пошел. Подняли до середины полотнище палатки и лежим как бы в тени.

Услуг лекарских от меня не требуют. Лежат молча, время от времени встают, кудато уходят, подальше, возвращаются и ложатся так же, как лежали до того. Выпили таблеток.

– Да ерунда, один обман, – отмахнулся Андрей. – Тужишься, тужишься, а выйти ничего почти и не выходит. Слизь одна.

По фельдшерскому справочнику вычитал – дизентерия. Болезнь грязных рук, понимаешь ли. Покой, левомицетин, питье и карантин. Карантина боятся все, и потому лечатся сами. К вечеру, всем полегчало.

Я вскипятил четыре чайника. Пил просто подсоленную воду. Другого душа не принимала. И тоже ничего не ел.

26 июня

Я совершенно случайно нашел причину запаха. Лучше бы не находил.

У Сергея штанина за сучок зацепилась. Брюки легкие, полотняные, и треснули. А под ними бинт, тот еще, наложенный после растяжения. Грязный. Я ему новый достал, замени, если нужно. Или выброси.

Он выбросил, невдалеке от палатки. Пропитанный гноем, запах – наповал. Я лопатой бинт поддел и отнес подальше.

– Эй, у тебя не гангрена случаем..

– Ерунда, видишь – хожу, – он прошелся, вперед, назад. Походка несколько шаткая, так от жары или ослаб просто. Топнул ногой, показывая – как новенькая.

Никому до ноги Сергея дела не было, ну, и я отстал.

Может быть, это и есть пресловутая простота, общность с природой? Хиппи русской сборки?

– Еще денек отдохнем, – Камилл сказал это специально для меня. Его самого, судя по всему, работа больше не интересовала. Я журнал ему подсовывал, спрашивал о планах – пустое.

Дошел до кладбища, сверяясь с планом, наметил шесть точек, пятьдесят второго года. Про запас. Подряд бурить больше не придется. Экстенсивные методы пора забывать.

Заглянул, а не хотел, на ту злосчастную могилу. Потому и заглянул, что не хотел. Прикопали ее самым позорным образом, даже и не прикопали. С полсотни лопат землицы накидали, и все.

Надо будет позвать, устроить дело правильно. Но сама та мысль вызвала неприязнь. Лучше самому, или просто не трогать. Тем более, в жару.

Я опять по горло влез в речушку. Для этого пришлось почти лежать. Вода прохладная, ключи питают, не иначе. Кондиционированная вода, рекомендации лучших собаководов.

Зубы начали стучать, зовя на бережок. Я вылез. Вот тебе и практика…

Вернулся, как на казнь. Все лежат, не стонут, не жалуются, просто молчат.

Может, обкурились?

Я тоже прилег, и, незаметно для себя, проспал до заката.

Проснулся и оглянулся. Приснится же ерунда.

Ребята сидели у палатки, и вид их был куда здоровее, чем давеча.

– Как, богатыри? – сказал я. Голос звучал фальшиво, заискивающе. Со сна хрипота.

Андрей махнул рукой:

– Порядок. Садись, поговорим.

– Поговорим, – эхом повторил Валька, а Сергей и Камилл только кивнули приглашающе.

– О чем?

– Да просто поговорим. За жизнь.

– Я решил, сворачиваем практику, – Камилл потянулся умиротворенно, хрустнул косточками. – Материала достаточно, им следует правильно распорядиться, тогда хватит.

– Значит, заканчиваем? – сейчас я слышал в собственном голосе неподдельное облегчение.

– Да, вот только как выбраться отсюда? Дядя твой раньше за нами приехать сможет?

– Не знаю… Сможет, думаю, вот только как дать ему знать?

– Телефон у него есть?

– Да, конечно.

– Ну, мы тебя пошлем в Глушицы, ты оттуда и позвонишь. Далековато, правда, но за день дойдешь. Спозаранку выйдешь и дойдешь…

– Завтра?

– Завтра. Завтра, так что ты соберись… – Камилл неопределенно повел рукой, мол, бери, что хочешь. Всю эту деревню бери с собой.

– Или послезавтра, – Сергей поворошил пепел костра длинной веткой. – А завтра ударим по могилкам. Сколько у нас помечено? Золотишко оставлять грех.

– Хорошо, послезавтра, – согласился Камилл.

Мы разожгли костер, поставили чайник.

– Есть хочу, будто век голодал, – Валька непритворно облизнулся.

– Я пока немного погуляю, – с лопатой в руке я вернулся к могиле. Кстати, очень кстати – домой. Дальнейшее пребывание здесь теряло смысл, и все это поняли. Отлично.

Никакой надобности засыпать могилу не было. Менее всего стоило спускаться вниз, зачем?

Но я спрыгнул. Хотелось убедиться, что я полный, круглый дурак.

Землю я не выкидывал, просто отбрасывал в сторону. Рыхлая, она осыпалась с тихим шорохом, я спешил, досадуя на себя, вот-вот сумерки сгустятся, что стоило не спать, а днем заняться, раз уж без того не могу.

Гроб показался скоро. Совсем немного времени понадобилось для того, чтобы понять – в нем ничего нет.

Ничего и никого.

Разве это важно, вопрошал я себя. Нет, и нет. В другое место перетащили, Перезахоронили. Кто? Да бабка, например. Или ребята. Почему? Стало быть, есть резоны. Мне почему не сказали? А мне вообще мало что говорят, я тут сбоку припека.

Например, сокровища все же были. Есть. Зачем делиться со мной?

Чем больше я думал, тем больше мне нравилась моя догадка. Она объясняла все. Или почти все. Поведение ребят, потеря интересов к работе, желание отослать меня подальше.

Да не нужны мне ваши пуды.

Или нужны?

Очень не люблю, когда другие держат меня за дурака. Деньги нужны мне не меньше других.

Я выбрался, отряхнулся, очистил заступ и в надвигающихся сумерках пошел назад, в лагерь.

В Глушицы пешочком, ждите!

Ужин был в разгаре. Желая вознаградить себя за дни поста, открыли шпроты, голубцы, маслины; наварили супу, Лукулл ужинает у Мак-Дональдса. Мне сунули новую тарелку, ложку, вилку, подвинулись, освобождая место у костра.

Очень приятно. Как в прежние, первые дни. Мы шутили и смеялись, разве что песен не пели. А хотелось. Легко и славно на душе. Стыдно своих подозрений.

Потом я, изводя положенные страницы, все улыбался и улыбался, радуясь невесть чему. А просто хорошо. И скоро домой, и вечер теплый, и люди хорошие. Последнему я радовался более всего, безотчетно полагая, что тем самым делаю людей еще лучше, располагаю к себе, такому милому, замечательному Петеньке.

27 июня

Не одеяло, а спасательный круг. Нет, соломинка, которую лишь в отчаянном положении принимаешь за спасательный круг. Это я о дневнике.

Пишу, чтобы успокоиться. Убить время. И потому еще, что не верю действительности, надеюсь, что это шутка дурного толка, грубый розыгрыш, фарс.

Хорош фарс.

Ублаготворенный, довольный донельзя, лег я вчера спать. Еще бы не спать, когда так дружелюбно, ласково вокруг. Перед тем, как привык уже, записал все свои мыслишки в дневник. Пимен – летописец на практике.

Заснул легко и скоро, что в последнее время редкость для меня. И во сне между видениями понял: радовался всему я один, смеялся и шутил тоже я, даже ел. Остальные дружно улыбались моим шуткам, кивали, поддакивали, тянулись к еде, брали куски и жевали их, но нехотя, неискренне, без охоты. Делая вид.

Потом пришел черед кошмаров. Бывают у меня такие сны – многосерийные. Во сне, или сразу по пробуждении помнишь отчетливо всю предысторию, логическую связь, почти (даже без «почти») вторую жизнь, переживаемую во снах, но днем память исчезает, подсовывая какую-то чушь, ересь, нескладуху. Те сны, в которых не поймешь, что истинно, сон или явь, и где та явь?

Затем я проснулся, не зная еще, проснулся, или то тоже сон. Отчетливо помню, обратил внимание на тишину, густую и черную, в которой, казалось, увязли обыкновенные звуки. Лежал, прислушиваясь, не повторится ли подземный стук, интриговал он меня, потом – просто не мог опять уснуть, пока не понял, что не слышу дыхания ребят, храпа, движения. Встрепенулся, попытался сесть, а не смог. Руки, множество рук придавили меня к лежаку, не давая пошевелиться. Опять сплю, подумалось, и то придало сил. Во сне я и пугаюсь больше, но и действую храбрее. Я зашарил вокруг, надеясь, что подвернется под руку пистолет или нож, как то бывает во сне, но наткнулся лишь на тетрадь, эту самую тетрадь с дневником. Свернув ее трубкой, я начал колотить ею вокруг, но никто не ответил ни словом, ни движением. Извернувшись, я вырвался из удерживаемых меня рук, вырвался, на удивление, легко, и выскочил из палатки, безошибочно угадав невидимый в темноте выход.

Отбежав самую малость, я остановился у догоравшего костра, не понимая происходящего. Света, скудного света костра и поднимавшейся луны, хватило. Чтобы рассмотреть. Как из палатки выходят неспешно Камилл, Андрюша, Валька, последним Сергей.

– Чего это вы? – спросил я по глупости.

Никто не ответил.

Они неторопливо стали полукругом и пошли на меня, без улыбок, без шуток, которые я ждал, чтобы обругать их и рассмеяться самому.

– Эй, вы чего, – опять повторил я, не понимая, не желая понять – чего.

В руке по-прежнему оставалась тетрадь. Я хотел бросить ее в приближающегося Камилла, но уж больно это было бы нелепо. Поэтому я просто стоял и ждал. Лишь в последний момент я понял, что происходит что-то неладное, нехорошее – когда увидел бесстрастное лицо-маску, лицо моих кошмаров.

Я отступил на несколько шагов, боясь споткнуться. Еще больше я боялся показаться смешным. Но последний страх исчез, когда я увидел глаза Камилла, глаза, горящие красным огнем. И точно так же горели глаза остальных.

Тут я побежал. Не разбирая дороги, не зная толком, куда бегу, не зная – от кого. Знал одно – это не были те ребята, с которыми я приехал сюда.

Они не торопились, не спешили, напротив, они словно и не хотели меня ловить. Действительно, ведь я был у них в руках, сонный и беспомощный, однако вырвался. Или, скорее, они дали мне вырваться. Хотят напугать до полного беспамятства? Что ж, им это явно удается.

Они стали переговариваться, перекликаться между собой, и от этих звуков я побежал еще быстрее, так быстро, как только мог. Ночью вообще бегается особенно, легко и неутомимо. Думаю, я быстро бы пробежал те километры, что отделяли меня от Глушиц. Преследователи поотстали, впереди залитая луной равнина, но я остановился. Не знаю, почему, но именно сейчас меня охватил страх, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались несущественным, ничем.

Равнина была пустой тихой и спокойной. Но я не мог заставить себя идти по угадываемой дороге, той дороге, по которой две с лишком недели назад приехал сюда.

Голоса, нет, звуки позади становились громче, слышнее. Я заметался по сторонам, не зная, что делать. Пересек речушку, вода не отрезвила меня, но погасила надежды на то, что я сплю, потом побежал к деревне.

Я знал, что она безлюдна, что там никого нет, не у старухи же искать убежища, но иного места для меня просто не было.

Избу я выбрал наугад. Забрался на чердак лихо, босые ноги сами вознесли. Пахло мышами и птичьим пометом, но слабо, неясно. Да откуда мышам и взяться, что им жрать здесь?

Кое-как я устроился.

До самого рассвета слушал, нет ли кого рядом, не подкрадываются ли, хотя было ясно – раз сразу не заметили, то не найдут. Во всяком случае, запросто.

Утреннее солнце меня поуспокоило, и я задремал. Спал вполглаза, но ничего страшного не происходило. Потом сел за дневник, и вот пишу, пишу…

Отсюда никого и ничего не видно. Прошедшая ночь с каждым часом все более и более становится наваждением, марой, сном. Место для пробуждения только больно уж неподходящее.

Сейчас я должен признать, что растерялся, и не знаю, что делать. Идти в Глушицы? Ночью это казалось единственно верным решением. Но сейчас… Без денег, полуодет… И куда, в университет идти жаловаться или в милицию? Я даже не знаю, милиция в стране, или полиция. Возможно, стоит пойти и разобраться с ребятами. А что? Может, они вчера обкурились, а сейчас очухались? И скажут потом, в случае чего, что дурдом по мне рыдает, слезы в три реки льет.

А неохота, как вспомню ночь.

То ночь, а нынче день. И есть хочется, а более того – пить. Раньше голод и жажду я по книгам знал. Никогда без воды не томился, разве полчаса, час. Да и теперь, сколько прошло времени, мизер, а пить хочется.

Как обычно, я выбираю середину. Пойду, осторожненько подкрадусь и посмотрю, что там за дела. А дальше – по обстановке. Разберусь. Бывает, шутят и более дурацки. Всякое бывает.

–

Тетрадь лежала передо мной. Исписанная почти до конца, три листочка остались белыми, не больше. Строго говоря, белыми они не были. Следы грязи на алом – солнце у самого горизонта. Что могло быть на них написано, на этих пустых листках?

Сейчас стоило бы еще пройтись, посмотреть, что да как. Новыми глазами.

Очень не хотелось, но я пересилил себя.

Ничего нового не нашел, кроме ямы за оградой кладбища. Она была в стороне и от лагеря, и от деревни, потому раньше не попадалась на глаза. Плита действительно оказалась тяжелой. И действительно, на ней было что-то высечено, но неразборчиво, не понять, буквы это, или просто стесали предыдущую надпись. Такое случается.

По крайней мере, я убедился, что ее так и не засыпали. Что еще?

Я прошелся по кладбищу. Сейчас следы деятельности старателей просто бросались в глаза – свежая земля, просевшие могилы, сдвинутые надгробья. И все-таки – почему одну плиту не положили на место? Вернее, две, одну на кладбище, другую вне его?

А не успели. Или не захотели, не сочли важным… Причин много можно придумать, вот только что общего у них с реальностью?

Я почувствовал, что устал. Что взялся за нечто, абсолютно мне непосильное, к чему и не знаю, как подступиться.

Спешно, почти бегом, вернулся я к Чуне, завел мотор и поехал.

Факты складывались в весьма неприглядную картину. Неприглядную и безрадостную. Более того, мрачную.

Лучше всего было бы дневник спрятать или уничтожить, и обо всем позабыть. Пусть идет, как идет. То есть, практически никак не идет, стоит на месте.

А старуха, баба Настя? Интересовались ли ею в милиции, допрашивали, что она им сказала? Мне ведь о раскопках умолчала.

Двадцатый дом по улице Советской не спал, да и время не самое позднее. Но все-таки, одиннадцатый час. Почти полночь. Не лучшее время для визита.

– А в больнице она, в области, – раздраженно проговорила дочка. На меня смотрело лицо человека, ничего не получившего по праву рождения. Все приходилось брать боем, и каждый бой оставил свой след. На ее лице можно было отыскать все – настороженность, хитрость, готовность в любой миг дать отпор или, наоборот, кинуться на то, что плохо пристроено; самодовольствие от достигнутого и сомнение, постоянное сомнение – не продешевила ли?

Короче, я смотрелся в зеркало.

– В какой больнице? – печалиться и философствовать можно и попозже, на диванчике. С бутылочкой бренди. Не с бутылочкой – с бутылкой. Бутылищей, чтоб надолго хватило.

– В областной, в какой же еще. Три дня, как отправили.

– А что случилось? Заболела?

– Сама себе беду нашла…

– Да?

– Собаки дикие порвали ее Гулять пошла, тесно ей здесь. Зачемприезжала, если тесно?

– А фамилия, какая у нее фамилия, – хорошо, наконец, спохватился.

– Киреева, Настасья Киреева.

Я поблагодарил дочку и снова запустил мотор. Еще раз мимо. Не складываются последнее время у меня дела. Берусь не за свои, вот и не складываются.

Дома я решил отложить решение на утро. Какое решение, о чем, и сам не знал.

Утром же решил еще повременить. Что толку передавать дневник милиции? Ославят ребят, и больше ничего. Меня ведь даже не вызвали, не спросили ни о чем.

Повременить. А пока съездить, проведать старушку.

Откладывать визит в не стал; развез наших представительниц сельского малого бизнеса по базарам и – в больницу.

В вестибюле меня направили к окошечку, там долго искали, сверялись в записях и, наконец, сообщили:

– Травматологическое отделение, второй корпус, третий этаж.

Я нашел и корпус, и этаж. Попал удачно, как раз в часы посещений. Накинув на плечи белый халат для посетителей, я расспросил санитарку о палате. Больница оказалась не такой переполненной, как я себе представлял. По крайней мере, в коридорах и на топчанах больные не лежали. Лето, некогда болеть, и скучно.

В палате из шести коек одна оставалась свободной. Я вглядывался в лежавших. Старушка узнала меня:

– А, милок, нашел, стало быть.

– Стало быть, да, – я оглянулся в поисках табурета.

– Ты, верно, в Шаршках опять побывал?

– Побывал, побывал. Как же это вас так?

– Меня? То ништо, от бессилия… Ты вот скажи, зачем пришел?

– Спросить.

– А зачем?

– Ну… Узнать хочу.

– Вот и скажи, зачем тебе знать.

– Не чужой человек пропал, родственник. А даже и чужой…

– Пропал, и пропал. Что ж теперь поделать. Не вернешь.

– Так и другие могут… пропасть.

– Могут. Ты что, думаешь, помешаешь тому?

– Как знать, – разговор клонился куда-то не туда. Я и не думал – мешать. Не герой я. Обыкновенный, обыкновеннейший человек. Просто хочу спросить, и больше ничего.

– Как знать… – повторила за мной старуха. – Действительно, почему я решила, что знать – исключительно мое право? Много ли пользы дало мне знание? И знание ли это вообще, если оно пропадает втуне?

– Да, – невесть чему поддакнул я, сбитый лексикой старухи.

– Я расскажу. В конце концов, хуже не будет. Некуда, – она пошевелилась под одеялом – тонким, больничным, одно название. Хотя сейчас лето…

– Я до десяти лет в городе жила. В Москве. Умненькая девочка из профессорской семьи. Даже тогда, в тридцатые годы, жили мы хорошо. Шесть комнат квартира, больших комнат, с высоченными потолками, с прислугой и нянькой, блютнеровским роялем на котором мама учила меня играть, ванной комнатой – именно комнатой, тоже большой, горячей водой двадцать четыре часа в сутки, служебной машиной… И школа – таких оставалось мало, единицы: воспитатели, французский и немецкий язык, обращение на «Вы». Лето обязательно на даче, в Переделкино, с противным козьим молоком… И знакомые у папы – профессура, артисты из известных, музыканты, художники. Брат папин был военный, комдив. И часто заходил к нам со своими друзьями.

– А… А кем, простите, по специальности был ваш батюшка? – мне казалось, что бабка просто заговаривается, так странен был ее рассказ, но вдруг – правда?

– Химик. Химик-органик. Вместе с профессором Лебедевым они разработали способ промышленного производства синтетического каучука. Но не перебивайте. Я жила спокойно, и, наверное, счастливо. Точнее, я не знала, что жизнь может быть иной, все принимала, как должное. И вот начались аресты. Вернее, они стали ближе, рядом. Гостей поубавилось, а оставшиеся как-то поскучнели, сидели смирно, и ели, ели и пили, помногу, отчаянно, впрок.

Однажды папин брат, дядя Владлен, приехал поздно вечером. У него были. Не знаю уж, как он достал их, но в списках были те, кого должны были взять через несколько дней. И папа, и сам дядя Владлен, и дядины товарищи, и много других знакомых фамилий. Дяде Владлен и предложил – уехать в деревню. Организовать образцовый колхоз. Якобы на этих условиях их простят, не тронут.

Самое удивительное, что они решились – папа, дядя Владлен и еще человек пятьдесят. С семьями набралось около двухсот. Некоторые отказались, я помню, как потом, уже в колхозе, говорили о них жалеючи. Не знаю. Иногда мне кажется, что ничего не изменилось, если бы мы остались в Москве. Впрочем, нет – все же мы были вместе.

Приехали не пустое место. Напротив, деревня словно ждала нас. Избы, сараи, амбары. Нам, детям, все было внове, интересно, мы думали, что так и следует – пустая деревня для нас, как пустой дом для новоселов. Местных не было никого. Совсем никого. Быт налаживался, для нас, детей, это было что-то вроде дачи, и я поначалу не понимала, с чего это мама плачет ночами, да и у многих глаза по утрам становились красными. Работы мы, дети, первое время не видели. Только удивлялись, что это родители весь день где-то пропадают. Немножко голодали, но потом подоспели огороды, и в соседних деревнях прикупили живности – уток, кур. Деньги в первое время водились, еще городские деньги. На них и покупали – технику, лошадей, семенное зерно. Отсеялись поздно, но погода стояла хорошая, и год обещал быть с хлебом. Это я по разговорам взрослых знала.

Работали и профессора, и красные командиры. Папе было сорок восемь лет, и он, подбадривая и себя, и нас, говорил, что здесь, на свежем возрасте, он помолодел и сбросил лет десять. Он действительно стал стройнее, но не моложе, а старше, быстро превратился в старика. Но работал хорошо. Хорошо работали все. Никакого пьянства, никаких прогулов. Работа – это жизнь на воле, так говорили вечерами взрослые. Порой они понижали голос – когда обсуждали судьбу тех, кто жил в Шаршках до нас.

А мы бегали по округе, ждали осени, когда можно будет собирать колоски, толпились у конюшни, мечтая одним глазком посмотреть на знаменитого битюга а другим – на то, как будет жеребиться новая кобыла.

И тут начали пропадать люди.

Первым исчезла Татьяна, семилетняя дочка доцента университета Маричева, родственника известного троцкиста. Безлюдье, ближайшее село было в двенадцати верстах, сделало всех беспечными, нам разрешали гулять, где угодно, лишь бы не теряли из виду село. Поначалу не обеспокоились, подумали, заигралась девочка. Послали нас, посмотреть в коровнике, на конюшне, в Оленьем логу. Таню мы не нашли, лишь Бориска, сын дяди Владлена, отыскал в бурьяне красную сандалету.

Тогда начали поиски всерьез, но безуспешно, Таню не отыскали. Всем нам строго-настрого запретили уходить за пределы села, по такому случаю дозволили помогать и в коровнике, и на конюшне, а родители пустили на огородики, что разбили у каждой избы – полоть, поливать, рыхлить землю. Пользы от нас было мало, но зато мы оказались заняты. Да и приучаться пора, колхоз – это надолго.

Через две недели пропал дядя Чикирев, журналист, друг Алексея Кольцова, а в колхозе – пастух; у него были слабые легкие, и он целыми днями гонял по выпасам коров, такую работу он сам себе выпросил, считая полезной для здоровья. Его тоже искали, еще и потому, что боялись – побег из колхоза ляжет на всех нас. Об этом кричал начальник из района, приехавший по заявлению о пропавшем. Через неделю дядю Чикирева нашли. Нашли то, что от него осталось. Похоронили спешно, наскоро, из дорогих, почти драгоценных досок сколотили гроб, чтобы мы не видели тела. Районный начальник умилостивился и пообещал помочь, но ничего не сделал, потому что на следующий день после похорон исчезла тетя Роза, пианистка и доярка.

Тогда впервые я услышала о людоеде. Говорили о нем неохотно, не желая нас пугать, но нас предупредили – бояться всех чужих, и, если увидим кого, ни в коем случае не подходить, а кричать и звать на помощь.

Но чужих мы не видели. И никто не видел. А люди продолжали пропадать. За лето исчезло более десяти человек; некоторых потом нашли, некоторых – нет. Мужчины решили выставить дозор. Оружия, конечно, никакого не было, но из кос соорудили что-то наподобие пик, дядя Владлен говорил, что лучше штыка будет, а он был мастером, у него даже приз был, серебряные часы с гравировкой.

Я помню, как он прибежал, с длинной рваной раной в полбока, бледный, но не от потери крови, а от волнения, от страха. Таким он не был даже в тот день, когда принес списки.

Я помогала по медпункту, тетя Лиза устроила его в одной пустующей избе и каждый день принимала больных после того, как сама приходила с полевых работ. А я в ее отсутствие вроде как дежурила. И порядок наводила, убирала, подметала, мыла пол. Дядя Владлен велел мне позвать папу и еще несколько взрослых. Я привела их, а сама. Выйдя по приказу тети Лизы, осталась под окном, оно было раскрыто из-за жары.

Дядя Владлен схватился с этим человеком. Тот оказался необыкновенно сильным, но дядя Владлен несколько раз пронзил его пикой. Но не это напугало дядю Владлена: вместе с тем человеком на него напал и дядя Чикирев. Тот самый, которого мы в начале лета похоронили.

Дальше я не слышала – меня заметили и прогнали. Обиженная, я по пути встретила Бориску; он узнал, что его отец ранен и спешил в медпункт. Я рассказала ему, что рана неопасная (так объявила Тетя Лиза), и, если не будет заражения крови, все обойдется. Но про то, что рассказывал дядя Владлен, почему-то умолчала. Не хотелось говорить, хотя ранее сдержанностью я не отличалась, обычная девочка-болтушка.

Несколько дней все говорили вполголоса. На работу и обратно ходили только вместе, человек по десять, а вечерами спорили, спорили… Я тогда почти ничего не понимала, да нас и не допускали до разговоров взрослых. Знаю только, что споры прекратились после того, как погибли все в доме Тети Лизы, той самой, что работала в медпункте.