Текст книги "Редкие земли"

Автор книги: Василий Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

С этими словами они вышли из лифта. Ашка лукаво поглядывала на Гена. «Ты, кажется, опять заторчал, мой дорогой? Неужели не надоела, двадцать лет уже изводишь. Подумал бы о теннисистке Стомескиной, сохнет ведь девушка».

«Ну что мне делать, если я только тебя хочу? Клинический случай моногамии».

«Ген, давай заведем особую кнопку на мобильниках, ну, скажем, восьмерку. Нажимаешь – и сразу звучит всенародная песня: „Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё те надо. Может, дам, может, дам, чё ты хошь“.

И с этими словами, глядя друг на друга, смеясь и пылая, они вышли в обширный двор прокурорского подворья. Там уже вытягивался к выездным воротам их эскорт: джип, «Бентли» и еще два джипа в арьергарде. Возле одного из внедорожников их ждали статные, ловкие и верные без страха и упрека Сук и Шок, которые и сами уже получили повестки в прокуратуру.

«...И вы, мундиры голубые...» – произнес один.

«...И ты, послушный им народ», – завершил другой.

Ну теперь эту цитату будут повторять все мушкетеры капитана де Тревиля, подумал Ген, а Ашка немедленно произнесла его мысль вслух.

По дороге из прокуратуры Ген попросил секретаря-оруженосца Глазенапова соединить их с Ясно. Расторопный хлопец мгновенно протянул на заднее сиденье две трубки. Кодированная система связи работала безукоризненно. Голос Гурама звучал так, как будто он успел поменяться местами с Глазенаповым.

«Как понимаю, вы еще на воле, генацвале? Какое общее впечатление от собеседования со столпами закона?»

«Цирк, – ответил Ген. – При встрече расскажем в деталях. Обхохочешься».

За прошедшую после взрыва неделю в жизни уцелевшего произошли немалые изменения. Из частной клиники на Миуссах он в почти бессознательном состоянии был переброшен в калифорнийскую клинику «Санта Саманта», которая являлась своего рода центром восстановительной хирургии, протезирования и трансплантации. Через день ему там удалили размочаленную до колена правую ногу. В последующие дни хирурги при помощи своей ультрасовременной техники пытались восстановить почти оторванную кисть левой руки. Несколько капельниц и приборов окружали ложе «Ясновельможного Ясно», как его любила называть вся корпорация. С этого ложа, стоящего в центре круглой, салатного цвета комнаты, он мог видеть в круглом окне качающиеся под ветром верхушки кипарисов, океанский горизонт и небо, небо, небо, в котором на закате иногда появлялись инверсионные следы патрульных джетов.

Иногда ему казалось, что он летит вместе с ними, то есть замыкает тройку лохматых орлов. В другой раз он отпускал тех двух, а сам начинал снижаться, покачивая слизистыми боками, боясь снова взорваться до мельчайших ошметок, которые уже никак не соберешь. Почему меня всосал бесконечно плоский Север, думал он, какого хрена дался мне этот процесс искривленного, как серп и молот, роста?

К этим бормотаниям Ясновельможного Ген и Ашка относились до слез отрицательно. Жену Кето, которая там всегда тихонечко сидела рядом с постелью, увещевали сбивать Гурама с потусторонних сальвадородалиевских глюков, стараться говорить на бытовые темы. Говори с ним о протезе, Кетошка, о том, какие сейчас бывают чудо-протезы. Однажды позвонили и вдруг слышат – Кето заливается колокольчиком, а ей вторит барабанчиком хохоток мужа. Ой, Ашка, вообрази, я ему говорю, какие сейчас бывают протезы, такие, что будет ходить, как обыкновенный муж, никто и не заметит под брюками его протез, а он мне отвечает: а без брюк, а без брюк-то будет заметно? Ашка тогда присоединяется к веселью: а без брюк, Гурамчик, будет уже зависеть от другого органа.

Насчет левой кисти, говорит Гурам, врачи обещают даже больше оптимизма, чем насчет протеза. Говорят, что будет восстановлена на 35 процентов. Представляешь, Ген, левая будет на 35 процентов! Ген тогда по кодированной связи внедряет в друга оптимизм: ты, главное, береги свой хук правой, Ясновельможный, понял? Это я понимаю, серьезно отвечает Гурам, хук правой буду беречь. В общем, без правой ноги и с 35 процентами левой кисти он шел на поправку. Такая была закалка у тифлисской комсы конца 70-х. Он помнил те времена. Стычки с армянами, которые чаще всего кончались общим застольем. Песенки той поры:

 
Через годы, через расстоянья,
На любой дороге, в стороне любой
Песня к нам приходит на свиданье,
Песня не прощается с тобой.
 

«А все-таки о чем в основном шла там речь, ребята? Какая маячила основная тема, вы почувствовали? Прииск?»

Ген и Ашка чуть-чуть замялись с ответом, но потом она сказала: «Ну с прииском у них, похоже, вопрос решен. Шьют дело о подкупе СОБРа и о разгоне собрания трудящихся, поголовно влюбленных в „Сиб-Минерал“.

Ген добавил: «Наши ответы по этому делу их не особенно интересовали. Глазки начинали мелькать только тогда, когда спрашивали, где находишься ты и... и...»

«И где находится Макс», – сказала Ашка.

«Гурам, – произнес Гурам. Так он часто говорил, когда надо было сказать „Ясно“. – Я давно вам говорил, что органы проедены миошниками. Вот вам и Мышь-Игуана-Опоссум».

«У тебя есть дом в Калифорнии? – вдруг спросила Ашка. – Нет? Пусть Кето откроет „Эл-Эй-Таймс“ и найдет там для вас большой шикарный дом».

«Гурам, куда ты клонишь, сестрица! Нет, я вас так не брошу. Пятиногий триумвират еще себя покажет! – Он помолчал немного, а потом заговорил элегическим, грустным, душу разрывающим тоном: – А вообще-то ничего хорошего там, на „постсоветском пространстве“, не будет. Исторический контракт, который мы подписали пятнадцать лет назад во Фрунзенском райкоме, растоптан носорогами. В принципе, надо переносить штаб-квартиру в Габон. Там духи джунглей во главе с королем Ранисом не дадут нам пропасть. Под сенью вулкана построим поселок, соберем всех детей, всех друзей и там ощетинимся.

Вы помните, ребята, лет пять-шесть назад был один такой господин Окселотл, в прошлом литературный беженец. Он, между прочим, когда-то дружил с моим отцом. Я был тогда еще маленьким, пацанчиком, гонял по тбилисским холмам на самокате, однако хорошо помню, как они кутили все ночи напролет, как дрались с какими-то антисемитами, а потом все вместе гремящим хором в стиле «кременчули» голосили песни. Когда его выслали из СССР, мне было уже двадцать лет и меня почему-то очень интересовала тогдашняя диссидентщина. Отец мне много рассказывал про этого сочинителя, его все звали на разный манер – то Васькой, то Силь-Палычем, то Власом, то Стасом, то Баззом, а то и Таком Таковским. И вот он вдруг мне звонит...»

«Куда он тебе звонит, Ясно?» – спросил Ген. Ашка молчала, прижав ладонь к губам. Кавалькада, включив все мигалки и крякалки, медленно пробиралась через очередную пробку на Садовой-Самотечной.

«Да вот сюда, прямо на мой параплан, – хохотнул Гурам. – Ну я шучу, конечно. Звонил он прямо на тот код, по которому я с вами говорю».

«Но этого не может быть! – вскричала Ашка. – По этому коду только мы с тобой можем разговаривать!»

«Как сказать, – теперь уже хихикнул больной. – Однажды группа американских богачей, о которых он тогда писал, брела по калифорнийской пустыне в метаморфозе абсолютнейших бродяг. Они вошли в заброшенный город, что когда-то возник у серебряных рудников. Возле пустынной проржавевшей гэз-стэйшн „Ситго“ висел проржавевший телефон-автомат. Когда они к нему приблизились, он зазвонил. Оказалось, что это звонит наугад из Израиля дочь одного и невеста другого. Так что такие вещи случаются, друзья. Вероятность идет в миллионных долях, однако она существует...»

«Что он тебе говорил, этот Базз Окселотл?» – спросили они в один голос.

«Он говорил, что нам всем надо уехать оттуда навсегда. Исторический контракт уничтожен, так он сказал. Нарастает нацистская перестройка. Нас могут засунуть в какие-нибудь урановые шахты. Пока не поздно, надо сваливать куда-нибудь... ну на какой-нибудь остров, что ли... Увы, говорил он, Остров Крым у нас перехватили... Нет, о Габоне не говорил. Говорил о каком-то Бон-Рице, я о таких рицах пока не слышал... Нужно там, говорил он, всем собраться и ощетиниться...»

На этой фразе Ясношвили замолчал. «Кето, возьми телефон!» – закричали Стратовы. «Тише, – ответила грузинская супруга. – Сейчас вошла сестра и добавила седативов».

Через год после этих событий «Боинг-756» президента корпорации «Таблица-М» на обратном пути из Японии сделал посадку – с понтом для дозаправки – в Иркутске. Предстоящий перелет в Домодедово должен был завершить едва ли не кругосветное путешествие Гена Стратова. Вначале он перелетел из Москвы в Лондон вроде бы для участия в семинаре крупнейших изготовителей стали и сплавов. На самом деле и сам семинар был задуман владельцами гигантских корпораций Arselor и Mittall Steel лишь для того, чтобы посекретничать с Геном Стратовым в свете все усиливающегося на него давления российских правоохранительных органов. В последние месяцы не только Прокуренция, но и Генпрокуратура с удивительной регулярностью устраивали маски-шоу с выемкой документов в штаб-квартире «Таблицы». Сохранившие хоть некоторую независимость газеты сообщали, что готовится полный развал российского бизнеса редкоземельных элементов. Некоторому числу работников охраны во главе с Суком и Шоком были предъявлены обвинения в убийстве каких-то неведомых сибирских деятелей. Пока еще они оставались на свободе с подпиской о невыезде.

Ген такой подписки еще не был удостоен, поэтому и собрался в путешествие. Он понимал, что корпорация, да и сами ее руководители, целы только благодаря поддержке коллег по мировому бизнесу. Эти люди не будут показывать рогульку V for Vic-tory, носить майки с надписью «Ура „Таблице-М“!» или выкрикивать, стоя в пикетах: «Руки прочь от Стратовых и Ясно!» Им достаточно на разных званых ужинах, в том же Давосе, показать российским заправилам, которых они называли запросто Владом, Алексом, Майком или Сержем, что они в курсе дела и что это дело им не нравится, и тогда, возможно, процесс демонтажа будет либо ограничен, либо остановлен окончательно. С этими людьми считается даже кремлевская верхушка. Вот, например, сам мистер Миттелл, индус из касты браминов; недавно он выиграл колоссальный аукцион на Украине, выложил астрономическую сумму и стал владельцем криворожского металлургического гиганта, обеспечив таким образом работой несколько десятков тысяч еще оставшихся от советских времен профессионалов. Естественно, его авторитет подскочил до уровня мировых лидеров, а может быть, и выше.

В Лондоне, встретившись с Геном, он у всех на виду обнял его как брата. «Послушай, Ген, давай погуляем сегодня вместе в парке Сент-Джеймс», – предложил он. Запросто, как магнат с магнатом, они прогуливались среди публики вокруг прудов с фонтанами и изящными лебедями. Оба молодых человека среднего возраста обладали некоторым изяществом, свойственным хорошо тренированным джентльменам. Миттелл был слегка похож на некоторые портреты Бориса Пастернака. В Лондоне, как всегда, царила солнечная погода. Можно было вытащить руки из рукавов и подвесить освободившиеся пиджаки на худощавые плечи. В некотором отдалении, не соприкасаясь друг с другом, прогуливались две группы дюжих парней, которым по роду службы запрещается вылезать из пиджаков.

Ген рассказывал Миттеллу о своих катавасиях. Тот с большим пониманием прислушивался. «Послушай, Ген, а что, если я поговорю о твоих катавасиях с Владом? Или с Сержем?» Ген кивал: не помешает, ей-ей, вреда не принесет.

«А вот Майк или Алекс – это подходящие люди?» Ген кивал: названные сокращенными именами – вполне интеллигентные, ну, словом, полностью адекватные люди, однако, друг мой Миттелл... «Вот именно, дружище Ген, это „однако“ тревожит меня больше других обстоятельств. В России, а впрочем и в Украине, мне всегда кажется, что за приятными джентльменоподобными людьми маячит какая-то не теневая структура». Ген остановился и даже слегка присвистнул от такой проницательности индийского друга, построившего многонациональную металлургическую империю своими собственными руками.

В этот момент в чугунно-кружевные ворота парка вбежала толпа папарацци. Кто-то им капнул, что Стратов и Миттелл прогуливаются вместе в парке Сент-Джеймс. В другое время этих фанатиков скоростного увековечивания немедленно бы оттеснили случайно прогуливающиеся поблизости молодые люди в пиджаках, в тот день фанатикам даже стало скучно – никто их не трогает, а значит, кто-то заинтересован в публикациях; ну, значит, и цены за фотку будут ниже. В воротах парка магнаты влезли в свои пиджаки. Галантнейший Миттелл не замедлил передать привет «Леди Эшки».

Из Лондона Ген перелетел в Токио и там повстречался с представителями бизнеса высоких технологий, до чрезвычайности заинтересованных именно в сибирских разработках самария и неодима. Сидя на татами за сменой изысканных блюд, Нагоя-сан, Энерго-сан и Рантраяки-сан восхищались виртуозным умением, с которым Ген орудовал палочками. Между тостами, обменом шутками и взрывами смеха трое могущественных производителей японского архипелага как бы между делом интересовались позицией Влада-сан, Алекса-сан, Сержа-сан и Майка-сан по поводу развития идустрии Rare Earths в нынешней России. Готовился официальный запрос в соответствующие учреждения.

Затем как перемещались на Запад, так и продолжили, ибо и в Токио из Лондона летели, в общем-то, на Запад с небольшим отклонением к Северному полюсу. Прибыли в Иркутск и тут вспомнили, что вот здесь нужно подзаправиться керосином и виски «Джек Дэниэл» для сопровождающего штаба. Пока экипаж занимался всеми этими делами, Ген отправился погулять по городу с эскортирующей его полет красавицей Стомескиной. Хохотали, немножечко бузили в нескольких заведениях, где как бы ненароком встречали скандально знаменитого и почитаемого олигарха представители местной, как сейчас говорят, элиты. Состоялось также возложение венка к памятнику герою российского флота адмиралу Колчаку. После этого остались ну вроде бы вдвоем и случайно на колхозном рынке над бочкой с отменными пупырчатыми огурцами натолкнулись на великолепный экземпляр сибирского бородача. Тот извлек из широченных шаровар чуть початую бутылку «Кристалла», гаркнул на весь торговый павильон: «Старатели Бурятии приветствуют легендарного Страто! Эх, Ген Дуардович, все мы братия по Бурятии. Давай выпьем!» Огуречная тетка, хорошо знавшая нравы иркутской бродячей братвы, тут же подсунула им три слегка занюханных граненых стакана. Сблизив стаканы, они сблизили и лица. В глазах у бородача сверкнули искры, как будто слетевшие с созвездия Плеяд. Он прошептал: «Ах, Ген, как я счастлив тебя наконец-то увидеть!» И прикоснулся щекой слегка к лицу Стомескиной: «Ах, Ленка, как я счастлив, что вы наконец-то вместе!» В ответ магнат и его эскорт одновременно прошептали: «Ах, Макс!»

Прикончив бутылку, они втроем вышли из павильона. Вокруг кишела многонациональная толпа. Преобладали китайцы. Кто-то спросил: «А это правда, товарищ Стратов, что вас от границы ведут патрули ВВС?» Ответа не последовало. Ген и Макс шли рядом, не разговаривали и не смотрели друг на друга, но каждое соприкосновение их плеч говорило что-то об Ашке, или, как ее недавно стали называть в Лондоне, Леди Эшки.

Подъехали два джипа, из них выскочили стратовские ребята. «Ген Дуардович, нам пора!» Они стали умело отсекать толпу. Перед тем как сесть в машину, Ген и Лена Стомескина оглянулись. Бородача уже и след простыл. В машине девушка забралась на колени к своему покровителю. Эрмесовским платком она вытирала ему мокрое от слез лицо.

В аэропорту их провели в зал VIP. Там стоял спиной к ним взвод мужиков в штурмовой экипировке с надписью меж лопаток: «ФСБ». Подошли трое молодчиков в голубых мундирах. Один из них протянул лист бумаги. Другой произнес любезнейшим тоном: «Гражданин Стратов, нам приказано предъявить вам ордер на арест. Извольте следовать за нами». Третий только поднял руку. Взвод сделал поворот кругом. На груди у всех висели короткоствольные автоматы. Морды были спрятаны под черными масками. Быстро перестроились и стали двигаться на выход, имея в сердцевине банды арестованного. Тот двигался вместе с ними, держа свой нос в ладонях: от двух солдат невыносимо несло казарменной вонью. С этого момента началось его бесконечное противостояние тюремным запахам. За его спиной между тем происходило избиение его охраны железными прикладами. Последнее, что увидел Ген из вольной жизни, был его «Боинг» с двумя трапами, щедро облепленными черными тараканами.

VIII. Кардинальные перемены

С того времени прошел, почитай, полный год. Все, что описано в предыдущих главах, набралось у меня в результате мимолетных воспоминаний, чтения газет, телефонных разговоров, а главным образом в результате воображения, то есть в данном случае домысливания. За несколько дней до текущего момента я натолкнулся на статью в журнале «Форбс». Она называлась Rare Russian. В ней было довольно много путаницы, а то и просто неверной информации. Например, говорилось, что в школьные годы Ген Стратов был культовой фигурой среди советских подростков. Деятельность молодого дипломата Стратова вызывала крайнее недоумение у автора статьи, хорошо мне известного по американской жизни журналиста Роберта Сэдло. Кому мы обязаны тем, что этот типичный советский юнец так глубоко проникся западными идеями, вопрошал автор. Родители Стратовы, оказывается, принадлежали к привилегированной страте советской бюрократии, именовавшейся нумонкультурой. Бабка Гена Дарья Станицина была членом строго засекреченной группы советских космонавтов, а ее муж Храш Васильев подвизался агентом ЦК по специальным поручениям. В годы перестройки Ген вступил в альтернативную политическую партию, именуемую комсомолом, однако социалистическая ориентация этой партии в конце концов вызвала его активный протест, и он привел комсомол к самороспуску. В результате он стал одним из лидеров нового советского бизнеса, активным участником передела собственности, миллиардером и олигархом в области редкоземельных элементов. Как и следовало ожидать, он вслед за нефтяным магнатом Борисом Одорковским закончил свою карьеру в тюрьме.

Далее, однако, описывая следствие по делу корпорации «Таблица-М», мистер Сэдло проявил завидную осведомленность. Ему знакомы имена сотрудников Прокуренции, задействованных в деле Стратова. Он дает иным из них довольно меткие характеристики, в частности, о генерале Светлане Колоссниченко, которая соблаговолила дать ему интервью, он пишет: «Когда говоришь с этой впечатляющей дамой, напоминающей метательниц диска, которыми когда-то славился Советский Союз, кажется, что она все время думает о чем-то другом». В то же время он перечисляет всех адвокатов, составляющих группу защиты мистера Стратова. С иными из них он встречался во время своей поездки в Москву. Все они утверждают, что в деле Стратова нет состава преступления и что он должен быть оправдан. В составе этой группы есть и один американец, хорошо известный на Манхэттене Стивен Пергамент. Последний ежемесячно ездит в Москву и посещает подследственного в тюрьме «Фортеция». Он говорит, что никогда за свою многолетнюю практику не встречал среди подследственных такого блестящего человека, уверенного в своей правоте, но в то же время исполненного философской грусти (sic!) и готовности ко всему. Большое впечатление на него произвела и супруга обвиняемого, сопрезидент корпорации, известная в бизнес-комьюнити под симпатичной кличкой «Леди Эшки». Она полна энергии и оптимизма и продолжает в одиночку управлять «Таблицей-М». Третий сопрезидент мистер Йаснисуэлли, как известно нашим читателям, попал в теракт, устроенный конкурентами, и после хирургического лечения в клинике «Санта Саманта» укрылся на островах Океании.

Из недавней поездки в Москву мистер Пергамент вернулся, преисполненный надежды на радикальный поворот в деле Гена Стратова...

На этом я прервал чтение «Форбса» и помчался в аэропорт. Мимоходом должен сказать, что помчался на такси, хотя перед воротами, как всегда, стоял «Кангу». Можно было запарковать свой вуатюр возле аэропорта на те три дня, что запланированы были для путешествия, однако в голову почему-то пришла мысль, что нельзя оставить Ника Оризона без транспортного средства, если оно тому вдруг ни с того ни с сего понадобится. За прошедшую после нашей последней встречи неделю он, кажется, по крайней мере один раз воспользовался моим приглашением. Во всяком случае, однажды, когда я допоздна засиделся за компьютером, бесконечный шум Резервуара был на секунду покрыт рычком заводящегося мотора. Выйдя на террасу, я увидел, что улица пуста. Ну что ж, подростку, который выглядит как юноша, иногда среди ночи может все-таки понадобиться т.с. Утром «Кангу» стоял на прежнем месте.

В аэропорту я все-таки догадался, перед тем как купить билет, позвонить Пергаменту, или, как в Америке его называли, Перджаменту. Я с ним познакомился тому лет десять или пятнадцать, ну, в общем, кто считает. Он был активистом одной из бесчисленных американских бук-группс, в которых на досуге читают и обсуждают новые книги. Это было еще в Вашингтоне. Однажды по телефону он пригласил меня выступить на их вечеринке, посвященной переводу моего романа, который критика называла ни больше ни меньше как «Войной и миром ХХ века». «А вы случайно не родственник ли известного адвоката Перджамента?» – спросил я. «Нет– нет, что вы! – воскликнул он. – Я не родственник, я просто сам и есть адвокат Перджамент». С тех пор мы встречались раз в два-три года, то на каком-нибудь литприеме, то на каких-нибудь русских слушаньях в конгрессе, а однажды, уже в Нью-Йорке, нос к носу столкнулись у витрины «Даблдей». Он всякий раз старался познакомить меня с какими-нибудь шишками: то с чинами из Белого дома, то с командиром линкора «Нью-Джерси». «Базз, эти люди могут тебе пригодиться», – говорил он. Никогда этого не случилось, но сам Стив мне определенно нравился. Мог, например, совершенно самозабвенно расхохотаться посреди серьезной беседы.

Из аэропорта JFK я поехал прямо к нему на улицу Амстердам. За два года моего отсутствия Нью-Йорк мало изменился: не постарел, не помолодел, слегка провис в средне-преклонном возрасте, в марафонском смысле порядочно проэфиопился, курит хором, собираясь на перекрестках, и даже не прячет цигарки в рукав, по-прежнему считает себя столицей мира, хоть и забывает завязать шнурки на ботинках. Подъезжая к дому, я стал слегка волноваться. С чем у меня связан этот двадцатиэтажный пердила, кроме стиля ар-деко? Кажется, принимали здесь какого-то «флагмана перестройки», то ли Губенко, то ли Табаченко, то ли и того и другого, но в обратном порядке? А вдруг Пергамент давно переехал из этого дома? Нет-нет, этого не может быть, ведь я же говорил с ним по телефону. Что ж из этого, может быть, телефон остался тем же, а тело Пергамента куда-то переехало? Такое случается, и нередко, особенно у адвокатов. Особенно у тех из них, кто стал сторонником русских миллиардеров. Теперь не дозвонишься, небось успел уже изменить номер, чтобы увильнуть от встречи...

Оказалось, что все треволнения не стоят и десятки: Пергамент живет все в том же доме, который запомнился, все на том же 18-м этаже, все в той же скромной пятикомнатной квартиренции, заставленной антикварным хламом. Дверь открывает все тот же слуга, выходец из Бирмы, которая сейчас как-то иначе называется, вроде бы Мьянма. Радостно умиляется при виде гостя: «Очен сильно счастлив, глядя на этот господин Окселотл!» Оказывается, узнал! Я его всегда, то есть раза три за десять лет, на выходе угощал сотней, и вот он запомнил щедрого господина с поистине бирманской фамилией. Появляется хозяин в огромном шиншилловом халате. Вот каков этот юридический гений – квартиру не меняет, а на драгоценные меха не скупится! Мы тонем задами в продавленных креслах перед камином, через который вползает в дом гудзонская сырость.

«Ты ведь, кажется, куда-то уехал из Америки, Базз, так, что ли? В Калифорнии, что ли, теперь обретаешься?»

Мой ответ по поводу Калифорнии он пропустил мимо ушей, потому что сразу после вопроса сообщил мне, что часто бывает теперь в Москве, ведет там очень серьезное и важное для российской экономики и в целом для всего общества дело.

«Вот как раз по этому делу я и хочу с тобой поговорить, Стив, – сказал я. Он, кажется, и эту мою фразу хотел пропустить мимо ушей и начал как-то издалека подходить к российской ситуации, но тут я его прервал и уточнил: – Видишь ли, я сейчас развиваю проект о Стратовых и о редкоземельных металлах и хотел тебе задать несколько вопросов, конечно, вполне конфиденциальных, но странным образом и актуальных. Ну, в общем».

Он тут замолчал, что заставило и меня замолчать. Бирманец прикатил столик с дринками и горячим кофе. Мы еще помолчали, пока разбирались, кому что. Потом он спросил, означает ли этот проект, что я тоже у них на payroll? У кого это у них? Ну у Стратовых, то есть, в общем-то, у Леди Эшки. А что это значит – тоже? Ну как все, кто борется за Гена, как твой покорный слуга, например, ну как, скажем, Боб Сэдло из «Форбса». Нет-нет, я ничего от них не получаю. Думаю, что они и не знают ничего о моем проекте. Мне просто интересно, как будут действовать разные силы нашего общества.

«Нашего – это значит какого? Американского?» Перджамент теперь внимательно смотрел на меня поверх стакана со своим странноватым желто-зеленым соком.

«С какой стати американского? Нашего – это значит российского».

«Ну хорошо, задавай теперь свои актуально-конфиденциальные вопросы», – пригласил он.

«Вопрос, собственно говоря, только один. В статье Боба Сэдло ты сказал, что не будешь удивлен, если в деле Стратова произойдет какая-то кардинальная перемена. Чего можно ждать?»

Он стал говорить о том, что в России еще не совсем окончательно сложилось авторитарное общество. Существуют бизнес и частная собственность. Существуют остатки независимой прессы. Даже телевидение еще не совсем задавлено. Существует институт политологов и политтехнологов, и каждый из них жаждет высказать свое особое мнение. Существует гильдия адвокатов, в конце концов. Действия всех этих групп могут привести к каким-нибудь непредсказуемым кардинальным переменам.

Я понял, что ничего кардинального он мне не скажет. В принципе, говорить с адвокатом о его подзащитном – это все равно что интервьюировать дипломата о каких-нибудь похабных действиях его страны; ничего вразумительного никогда от них не дождешься.

«Еще вопросы есть?» – спросил он.

«Нет, вопросов больше нет, а вот так, если по-человечески, Стив... Ты встречаешься с Геном, скажи, в каком он сейчас пребывает состоянии?»

Он несколько минут молчал, потом встал, походил по комнате, сбивая своими шиншиллами маленькие статуэтки со столиков, потом сбросил халат и оказался в шикарнейших подтяжках. «Он очень подавлен. Если хочешь знать, он просто на пределе, и в этом заключается самая главная проблема».

«Спасибо, Стив», – сказал я и тоже встал. Мы смотрели друг на друга из разных углов комнаты.

«Прости, Базз, – усмехнулся он. – Я немного подзабыл, что ты романист. Теперь я понял, что ты просто-напросто затеял новый роман. Наверное, что-то вроде той штуки, из-за которой на тебя разозлилась вся Америка?»

«Вся Америка? На меня? Разозлилась? Да кому я нужен в этой Америке?»

«Ты здесь нужен как раз тем, кто на тебя разозлился».

«Да за что, on Earths, они на меня разозлились?»

«За то, что пишешь на свой манер, Базз, как-то не прогибаешься. Как-то не объясняешь публике, о чем пишешь, заставляешь догадываться. А она любит все сразу понимать, любит жевать разжеванное. А ты плетешь свою метафору и не очень заботишься о публике. Я помню, как ты говорил, что совсем не обязательно всё всем понимать. Вот за это они и злятся на тебя».

«Да ведь я пишу романы самовыражения, Стив».

«А публика не любит такого эгоизма, Базз. Она любит, чтобы ей рассказывали захватывающие истории. Вот если ты пишешь роман про Гена Страто, так ты должен о нем рассказывать, а не о себе. Это понятно?»

Я засмеялся. «Понятно, но не совсем, то есть так, как надо».

Он подошел к своему компьютеру и несколько раз щелкнул мышкой. На плазменном мониторе стали один за другим появляться портреты молодого человека с седыми висками. Странным образом именно эта седина на висках и придавала ему излишней молодости. Тому же способствовали и запавшие щеки, а вместе с ними и лиловатость глазниц. Мелькнувшая на одном из портретов улыбка почему-то ставила эту молодость под знак вопроса.

«Это Ген Страто, – сказал Перджамент. – Неделю назад в тюрьме я исподтишка щелкал его на своей мини-дигиталке».

Я не мог оторвать взгляда от экрана. Почему-то мне стало казаться, что кардинальные изменения действительно приближаются.

«Ты знаешь, Стив, мне иногда кажется, что вместе с Геном в „Фортеции“ сидят и другие мои персонажи».

«Кажется, он мне что-то говорил об этом. Как бы вскользь. Он там вроде бы читает твои книги. Я тогда подумал, что это просто какая-то грустная шутка».

На этом мы расстались.

Ашка Стратова, каждый раз посещая мужа в тюрьме, едва справлялась с приступами ярости. Мерзавцы, думала она, как они смеют держать моего гордого мальчика в своем пробздетом узилище! Этого мальчика, прототипа какого-то полуфантастического Геннадия Стратофонтова, который хорошо учился в школе и не растерялся в трудных обстоятельствах, того самого, который в тринадцать лет умудрился навсегда влюбиться в одноклассницу, какую-то чемпионку художественной гимнастики Наташку, что ли, Вертопрахову, что ли, как будто нельзя было ее прямо назвать именем прототипки Ашки Вертолетовой. Этого мальчика, Генчика Страто, которому навсегда исполнилось восемнадцать лет, с которым мы целовались в небе над Талахасси! С которым мы карабкались на вершину нашего вулкана, а потом спускались на канатах в кратер, в нашу-нашу-нашу пещеру, в которой мы зачали сначала нашу красоточку Пашку, а потом нашего неповторимого Никодимчика! Моего вечного мужа-мальчишку, который умудрился одурачить гэбэшников и удрать из окаменевшей со всем населением Москвы! Этого умницу и одновременно сумасброда, в башке которого то и дело рождались всякие утопические проекты процветания его любимой Африки! Этого смельчака, который стал одним из главных заводил самой вдохновенной в российской истории революции-контрреволюции! Зачинателя до сих пор еще непостижимого движения редкоземельных элементов! Собирателя редкоземельных характеров в одну непрогибающуюся группу великолепных друзей! Воздух, солнце, резкие порывы ветра, ослепительный Габон, Елисейские Поля, постоянно возникающая между нами страсть – вот что такое жизнь Гена Страто, а вовсе не тюремная шконка, не камерные тормоза, не вся эта гнусная, претендующая на вечность, на все его оставшиеся годы крытка. Я не могу его там оставить, особенно сейчас, когда начала улавливать в нем первые признаки гниения, сиречь отчаяния.