Текст книги "Негатив положительного героя"

Автор книги: Василий Аксенов

«Ну, что, из золота они, да, из золота?»

В ящике, плотно упакованные, лежали простецкие советские лопаты, годные как для выкапывания, так и для закапывания.

«Теперь ты видишь? – кричал он мне. – Видишь, юнец? – Меня поразило, как он немедленно освоил только что изобретенное поколенческое обращение. – Просто в Германии сейчас крезанулись на этих наших руссише лопатен, ну ты же знаешь гримасы буржуазии, юнец! А Савельева, идиотка, законов рынка не понимает!»

При имени «Савельева» что-то вдруг клюнуло и пролетело, как воробей. Влад Гагачи хотел было продолжать, да так и застыл с открытым ртом, потому что в коридор вдруг вошли структурные парни и стали с необъяснимой легкостью поднимать и уносить лопатные ящики. Президент, забыв обо мне, начал было распоряжаться, но на него никто не обращал внимания: все и так знали свое дело.

Тогда уж и я направился к выходу из вонючего палаццо. Ей-ей, есть дела поважнее. Мог бы, например, страниц полдюжины написать, вместо того чтобы болтаться среди сомнительных личностей. Уже на лестнице я был пойман мартышкиной лапкой.

«Ты что, не узнаешь?»

Ей-ей, мне только этого не хватает, объяснений с Савельевой.

«Милейшая, да как я могу вас узнать? Вам небось было лет семь, когда я покинул эту страну!»

Она с ехидством рассмеялась: как будто знала за мной неоплаченный должок.

«А Шуру Савельеву разве не помните, товарищ диссидент? Ну так я – точная копия своей мамаши!»

Она зашептала мне в ухо, нагнетая между нами тот же самый горячий воздушок, что исходил двадцать один год назад от ее мамаши, Шуры Савельевой:

«Выведи меня отсюда, мистер! Сделай вид, что ты меня снял. Они меня так не выпустят, заебут!»

Я взял ее под руку, как бы погашая часть долга. Она поволоклась за мной, притворно закатывая глаза и стуча кристиан-диоровскими каблуками. Повсюду царила суматоха с отъездами, да и с приездами: тусовка продолжалась. Никто нас не остановил, и мы спокойно вышли на крыльцо, под гнусный пачкающий каждой каплей дождь. Тут же подъехал, как будто специально дожидался на своей «Тойоте», Павел Корчагин. Меньше всего хотелось садиться именно к нему, однако не сядешь, значит, что-то потеряешь из «мужских качеств». Стыдясь своей смелости – или трусости? – я подсадил спутницу и сам влез. Весь этот вздор и в моем-то возрасте; позор малым формам художественной прозы!

Дав себе зарок молчать, я опять влез в чрезвычайно малоприятнейший разговор с водителем. На этот раз хотя бы политики не касались.

«Что же вы такую фемину-то сняли, Василий Павлович?» – спросил он.

«А чем вам не нравится эта фемина?» – вопросом, вместо молчания, на вопрос ответил я.

«Ну, не знаю, – с простодушным, как бы чисто пролетарским вздохом произнес он. – Моему идеалу женщины эта особа не соответствует».

В этом месте я все-таки удержался от наводящего вопроса, но он продолжал развивать свою мысль:

«У женщины должны быть широкие полные бедра, чтобы плодоносить, как ей предписано, если смотреть сквозь призму вещей».

Я тут подумал, что Савельева с ее темпераментом немедленно начнет «выступать» по поводу заявления героя революции, но она только лишь сидела с довольно идиотическим лицом да сжимала мне локоть, как бы желая удостовериться, что защитник все еще здесь.

«Вам куда?» – спросил я ее.

«А вам куда?» – спросила она.

«Давайте все сначала», – сказал я.

«Вот и везите», – сказала она.

«Да куда?»

«А куда хотите».

«Тойота» вдруг остановилась возле скопления ярко освещенных «комков» на углу Никольской и Лубянки. В ближайшем из них, похоже, проходила ночная пересменка. Веселый молодой парень, опоясанный плечевой кобурой с пистолетом да еще с дополнительной пушечкой на боку, принимал кассу.

«Вот ей сюда, госпоже Савельевой», – сказал Корчагин с гадской мордой.

В этом городе гадов он, быть может, главный гад. Два года назад у этого гадья вот здесь, казалось, вырвали жало, а теперь, похоже, новое отрастает. Подсадите Павку Корчагина на пустой пьедестал!

Девица, ни слова не говоря, оттолкнула мой локоть, выпрыгнула из фургона и побежала к палатке. Мы сразу отъехали.

«Сквозь призму природы, – сказал Корчагин, – эта плоскодонка не является идеалом женщины».

Оставшуюся часть дороги мы проехали молча. Корчагин сквозь зубы насвистывал что-то вроде «Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей». Выходя, я все-таки не удержался и сказал ему припасенную пакость:

«Через вашу призму, Корчагин, феминистки в Америке вас бы подвесили за одно место».

После этой любезности он сразу сунул руку себе под сиденье. Ну, что ты вынешь оттуда, монтировку или О.О.? Мое участие в этом рассказе завершилось без преувеличений. Он ничего не вынул из-под сиденья, кроме своей преступной руки. Эта рука захлопнула перед моим носом дверь, а потом резко врубила первую передачу. Несколько секунд я еще смотрел, как «Тойота» выезжает на мост через Яузу, где недавно на набережной появились метровые дегтярные буквы: «ЛЕНИН» и «СССР». Потом я повернулся и пошел к своему дому, этому символу вышеприведенной аббревиатуры.

Уйдя из рассказа, я перестал быть его персонажем, однако остался, согласитесь, его автором. Это обстоятельство дает мне возможность под занавес еще раз увидеть главного героя, Влада Гагачи, в его роскошном, хоть и с говенным запашком, кабинете. Полночи президент концерна «Глоб-Футурум» сидел за розовым роялем, тренькал одним пальцем что-то из времен нашей общей молодости, ну, предположим, «Бумажного солдатика», по которому шестидесятники опознавали друг друга, но вместо булатовского текста, мрачно, не в такт, пел свое: «Сволочь такая Аксенов, он так меня и не узнал! Какой я ему Володька, какой еще Гагачий, если я Павел Власов, сын матери моей, российской революции, и никаких рассказов я никогда не писал, и Грузного за его взгляды не обижал, сидел с ним десять лет за одним столом в КМО, а если и спал с Томкой Яновичуте, то кто с ней тогда не спал. Эх ты, автор гадский, ты даже не запомнил лица моего, а ведь я тебя допрашивал в штабе боевых комсомольских дружин, когда нам пришлось разогнать вашу вражескую провокацию на священной площади Красной в 1966-м. Ты совсем забыл, как я на тебя понимающе смотрел, а ведь такие вещи не забываются! Ты даже не знаешь, что нам тогда дали приказ вас поучить, а я тянул время, пока этот приказ не отменили. В этом смысле я, значит, сберег вашей компании не менее полдюжины ребер, а ты ничего не помнишь! Ты даже не представляешь себе моего дальнейшего тернистого пути, а еще называешься классик! Жопа, жопа ты такая, подменили тебя в Америке!» Ария эта была завершена атакой на клавиши двумя потными кулаками и одной совсем мокрой головой.

Что касается лопат, то они, действительно, были сделаны не из золота, но, мы должны заметить, и не из железа. Сделаны они были из редкого металла титана, и эта тема перекочевывает отсюда в другое сочинение.

V. Стена

На ночь глядя в январе прилетаешь из Москвы в аэропорт Бен-Гурион. Поздний закат. Светящиеся панно автомобильных агентств. Черные контуры пальм. Похоже на прилеты в Лос-Анджелес: близость моря и прохладный ветер из пустыни. Беру «фиатик» в вороватом агентстве «Трифти» и рулю в сгущающуюся темноту и поднимающиеся горы.

Около полуночи мы с Мишей Генделевым подходим к стенам Старого Иерусалима. Мусульманский мир здесь не без оснований предъявляет права на недвижимость: после двух с половиной тысячелетий разрушений данные стены построены в XVI веке Сулейманом Великолепным. Армянский квартал: каменные дворики, свет из-за решеток, лунные отпечатки. Арабский квартал: железные жалюзи лавок, мультипликация бесчисленных кошек, ручейки каких-то жидкостей, всегда ли невинных. Греческий квартал: несколько старых европейских гостиниц, в них жили и Гоголь, и Бунин. Еврейский квартал, в котором жизнь воскресла только после 1967 года: розовый камень и стекло, новоисторическая архитектура, в экстерьерах которой обнаруживаются вдруг то древняя арка, то карьер культурного слоя и в нем римская улица с колоннадой.

По лестницам и под арками выходим на неожиданную в этой тесноте большую, продуваемую ветром площадь, где там и сям трепещут скопления пламеньков и одиночные свечи. Освещенная прожектором, мощно вылепляется кладка Второго Храма, Стена Плача, к которой в слезах подошли неслезливые десантники 1967 года, той войны, что была триумфом и для нас в СССР, ибо там получил по зубам наш непобедимый коммунизм. Миша говорит: «Вот сейчас то, что в тебе есть еврейского, вернулось восвояси».

Прижимаю обе ладони к камню. Где ты, мое еврейство, все эти Гинзбурги и Рабиновичи, ашкенази польских, литовских и балтийских городов, едва ли не потерявшие свой «завет» среди гойс-ких войн, революций и контрреволюций? Падали ли мы ниц перед Неопалимой Купиной? Шли ли за Моисеем, ведомым «столпом облачным» в пустынные дни, «столпом огненным» в пустынные ночи? Вкушали ли от Манны Небесной? Раздвигалось ли перед нами Красное море? Бились ли с амаликитянами? Содрогались ли перед Синай-горой от трубных звуков, дыма и колебания? Искушались ли золотым тельцом? Подступали ль к Иерихону?

 
Пресечение течения воды сродни пресечению времени.
Остановка мгновения жизни перед мгновеньем конца.
Фараона Первая Конная приподнимается в стремени,
И на пиках вздымается тело камикадзе-гонца.
Гром колес за спиной, перед нами морская пучина.
Мощный ветер с Востока, неверие наше рассей!
Тот, кто верит в Творца, не убоится почина!
И со старческой мощью стал в воду входить Моисей.
Расступается море, и толпы спускаются в прорву.
Голубой коридор непомерно глубок и высок.
И судьба, и поклажа, все поделено поровну.
Фараонской пощады не жди, и открыт для раненья висок.
Мы проходим по дну, перед нами фантомы и миги,
Что зарылись здесь в ил на исходе Судного дня.
Не пошлет ли за нами египетский вождь свои колымаги,
Не откроется ль нам на пути темная западня?
Волны ходят по краю синеющей охры,
Разворачивается в небе грома раскат,
И взирают на нас из-за стен красноморских
Сонмы чудищ морских, и акула, и скат.
 

Что уж говорить о себе самом с моей рязанщиной и богемщиной, со всеми еврейскими анекдотами, которые нашу братию окружали, с нашим тяготением к Западу, с космополитизмом литературных вкусов; ночевало ли где-нибудь там рядом мое «еврейство»? Желтая звезда гетто, символ юдоли, вызывала судорогу униженности, подъем сострадания, стыд бессилия, и только Израиль сменил ее цвет на непреклонность голубого с белым.

Блуждая с бывшим магнитогорским артистом Женей Терлецким вдоль берега Мертвого моря, я видел над красновато-бурой пустыней военные флагштоки и под ними веселых солдат Армии Обороны. Однажды, из-за бугра, прямо над нашими головами явились четыре перехватчика и мгновенно, разойдясь парами, зареактивились в поднебесье. Больше уж никогда не позволим вести народ миллионами на молчаливый убой.

Примерно такое же чувство возникало у меня и по отношению к моей «русскости» в августе 1991 года, и в августе 1993-го, когда я отмечал свой 61-й день рождения, двигаясь в «демократической колонне» от Арбата к Москве-реке.

Облака летят по темному небу. На площади и на стенах стоят караулы автоматчиков, высокие парни в лиловых беретах, дивизия «Гелави». Слышно, как некоторые из них обмениваются русскими хохмами: новые израильтяне из СНГ. Группами проходят хасиды с развевающимися косичками, «книжники и фарисеи», вышедшие из еврейских гетто, где их отцов и матерей подвергали распятию титаны Валгаллы. Черными шляпами, чулками и пейсами обособляясь от всех, они несут в себе мечту о Мессии, говорящем на идиш.

Снова мусульманский квартал, где испокон веков в базарные часы торгуют всем, чем угодно, на ассарии, драхмы, дидрахмы, статиры и динарии, а также на израильские шекели и по кредитным карточкам на любую валюту.

6. Титан революции

Как получилось с этой Савельевой? Ехал однажды рано утром шофер Корчагин по Большому Москворецкому мосту, голова болела. Он проигрался ночью в рулетку, которая сейчас нагло процветает по всей столице, в том числе и в Доме культуры им. Первой Пятилетки, там бузит блядское местечко «Эльдорадо». Придется теперь, чтобы поправить дела, опять «подметать тротуары», то есть брать седоков по всему городу. Не ехать же на Казанский, не башлять же вокзальному занюханному рэкету.

Движения в этот час совсем было мало. Кремль под утренним солнцем светился всей своей позолотой, как будто с родиной все в порядке, как будто не трехцветная тряпка над ним полощется, а реет стяг великой, одноцветной державы.

Вдруг впереди возникает фигурка. Телочка идет одна, попкой поигрывает, талия стрекозиная, юбчонка-варенка открывает сгибы юных колен. Корчагин машинально сбросил скорость, медленно поехал за телочкой, с каждым оборотом колес наливаясь неуправляемой похотью, что с ним, к сожалению, иногда случалось. В этом смысле, если сквозь призму рефлексов смотреть, лучше вообще не ездить. Этих московских девок, тронутых капитализмом, лучше на улицы не выпускать, свалишься в реку. Он прибавил ходу в надежде увидеть такую физику лица, от которой желание быстро увянет. Мордочка, однако, была обезьянья, так что у Павла чуть молния на джинсах не разошлась.

«Эй, девушка, могу подвезти!»

Обезьянка отворачивается. Откуда она утром гребет, такая гордая? Кто ее ночью употреблял? Небось чечня, комариное племя. Вот кем займемся моментально в день X. «Да что же это вы, такая молодая, пешком-то ходите?» Дергает плечом, корчит отрицательную мину: «Не ваше дело, проезжающий!» Он открыл дверь, высунулся всей достаточно красноречивой физиономией. «Ну, мисс, я вас просто умоляю!» Она смотрит со всей надменностью, на которую способны обезьяны.

В этот момент по мосту мимо пробежал одинокий «джоггер», немолодой пропотевший мужик. С большим интересом по ходу бега он наблюдал сценку между Савельевой и Корчагиным. Давай, ты, писатель, вались, нечего тормозить и оборачиваться!

Вот таким писателям нередко хочется под адамово яблоко нажать прикладом ствола в десантном варианте. Тут Савельева прыгнула в машину и захлопнула за собой дверь. Для пробежавшего писателя это, может, выглядело завершением сценки, а вот для двух прямых участников только начала разворачиваться драма жизни.

Очень просто, конечно, снять телку «от бордюра», завезти в Измайловский лесопарк, задернуть шторки и тянуть ее весь день под дулом пистолета. Можно было бы, конечно, и еще попроще, то есть без пистолета, однако так уж получилось, что эта штука стала неизменным участником их свиданий. При одном лишь взгляде на О.О. у нее начиналась течка. Такая вот чепуха началась, однако, если сквозь призму жизненной драмы смотреть, нелегко оказалось отделаться от обезьяны.

Вот взяла, например, себе в привычку кусаться. Перестань кусаться, зараза! А вы, говорит, старый козел, перестаньте меня по-козлиному трахать! Трахайте помягче, тогда и кусаться не буду. Ах ты, сучка такая, ну ладно, хочешь кусаться, на вот тебе куртку кожаную в зубы, кусай!

Сама никогда не звонит; в семье никакой тревоги. Жена, родив неплохую двойню, давно уже к этому делу вкус потеряла, ничего не замечает. Самому приходится всякий раз звонить и приказывать явиться. Тогда является, а как разъехались, опять ни слуху ни духу; никакой привязанности. Отстань от меня, старый черт, иной раз говорит она ему, тридцативосьмилетнему концентрированному мужику, который еще три года назад гонял на хвостике у правительства, выдвинут был в основную группу защиты тел.

«Чем ты живешь, Савельева?» – спрашивал Корчагин в раздражении и тоске. «А тебе какое дело, – скалилась она. – Получаешь, что тебе надо, ну и не выступай тут с комсомольскими вопросами». Девушка явно недооценивала самораспустившийся комсомол и, в частности, не имела понятия о концерне «Глоб-Футурум». Корчагин пошел тогда к своему тезке Павлу Власову, с которым всегда плодотворно работали, и тот предложил Савельевой «джоб» в оздоровительном секторе за триста штук в месяц плюс чаевые от фирмы. Где еще такую работу найдет шлюха с невыдающимися внешними данными? Это ведь только у Павки Корчагина конец зациклился на ее щель, а другим-то, надо надеяться, жизнь оставила еще что для воображения.

Самое все ж таки главное, что девчонка теперь на виду, и ей придется забыть о своем темном прошлом, потому что хоть раз-то в день Корчагин в ее «Феникс» обязательно заедет для контроля. Стала даже улыбаться в ответ на заботу. Привет, говорит, папуля, ну что, оттолкнешься по-быстрому? Как иногда в опере «Евгений Онегин» поют: «А счастье было так возможно, так близко!» Ведь если смотреть через призму личной жизни, единственное, чего хотел капитан в отставке Павел Корчагин, – это гармонии! Ну, чтобы семья благоденствовала, ну, чтобы и вот эта Савельева ни на что не жаловалась, ну, и чтобы родина возродилась, как на марше-то пели: «Жила бы страна родная, и нету других забот!»

Увы, недолго эта пресловутая гармония продолжалась. Бабе, конечно, кто-то надул в уши, вдруг в ней самка по новой взыграла: давай, делай мне третьего ребенка, неверный супруг! Тут как раз и «Глоб-Футурум» вдруг зашатался, где-то в Швейцарии какой-то счет заморозили; вот вам и капиталистические гарантии! Вдобавок дерьмократы ни с того ни с сего выиграли референдум, а на савельевском горизонте появился некий Мишка из «комка» на Лубянке.

В эти нелегкие дни Корчагин проявил себя, по общему мнению, как настоящий мужик, которого и сам Саша Невзоров не постеснялся бы приблизить к «нашим». Во-первых, законной бабе заделал третьего, чтобы разбрюхатилась и затихла. Во-вторых, единолично, можно сказать, спас тонущий корабль комсомольского предприятия и таким образом из боевого ограждения перешел в руководство, заставив самого Влада Гагачи, в принципе большого распиздяя и старого ублюдка, если смотреть через призму бизнеса, ходить по струнке и советов спрашивать. В-третьих, обезьяну Савельеву повел в Петровский пассаж и накупил ей там всего такого, к чему Мишка с его «наликом-валиком» и приблизиться не мог; причем в присутствии самой девки отстегивал от пачки зеленых сотню за сотней, штуку за штукой! Вот уж давала она потом, отрабатывала баксы!

Откуда же ж все-таки взялось такое благоденствие? Как и во всех замечательных делах, секрет прост. Однажды случайно встретились в казино «Метелица» два старых друга еще по группе БКД[10]10
  БКД – боевая комсомольская дружина. (Прим. авт.)


[Закрыть] Павка Корчагин и Павлик Морозов. Скажут, большой тут у нас урожай пошел на Павлов, но что ж поделаешь, не Савлов же считать. В общем, усидели бутылочку «Гордон джина», ну и выяснилось попутно, что друг Морозов нынче состоит в руководстве одной компании из «оборонки», которая в муках решает вопросы конверсии, то есть с завода Хруничева. Короче, к ним по-прежнему налаженным потоком поступает химически стойкий элемент титан, из которого там много лет производили покрытие для ракет и соответствующих головок. Теперь головки эти никому на головку не нужны, так что титан в ожидании лучших времен подвергается «омертвлению», тогда как в царстве чистогана, то есть на Западе, есть определенные круги, готовые за этот элемент платить по справедливости. Вопрос только в том, как его вывозить и как все эти бабки продажному правительству не показать; так ведь, Павка? Так, так, Павлик!

Послушай, друг, лучше фирмы не найдешь для этого бизнеса, чем наш раздристанный «Глоб-Футурум» с его тусовками и семинарами, как, например, вот недавний, «Юношеский менталитет, интеллект будущего», со всей чернухой, раскидывать которую так горазд наш президент Влад Гагачи, ну ты его знаешь, когда-то Павлом Власовым звали.

Вот с этим предложением Корчагин вышел на правление. Пора, товарищи, завязывать с мелочевкой. Ответная реакция граничила с безграничным восторгом. Давайте сразу решать, через какие АО и ТОО, через какие гуманитарные фонды будем осуществлять связь с заинтересованными «майнхеррами» в Германии, через какие банки будет выручка проходить. Сессия шла почти в полной темноте, под кошачий концерт Кисельномолочного переулка. Сложнейшей проблемой является вывоз элемента. За это можно ведь схлопотать и государственную измену, хотя какая может быть измена в государстве, где изменники у руля. Тут еще раз отличился Павел Корчагин, по официальной штатной единице – шофер т.с. «Тойота». А чё, в частности, сказал он, обязательно, что ли, указывать продукт как титан? Ведь это он только через призму химии титан, а так брусок бруском, только легкий. Отформуй его, как хочешь, да хоть в виде лопаты, и торгуй, комар носа не подточит!

Участники тайного совета восхитились: лопаты! Ну, знаешь, Павка, у тебя не только кулаки тяжелые, но и башка кое-что весит! Ты и в комсе был заметным человеком, и сейчас мы тебе будем верными товарищами!

Так начался уникальный бизнес концерна «Глоб-Футурум». Оборонка переделала один свой боеголовочный пресс под вышеупомянутую продукцию и пошла штамповать национальный русский продукт, столь нужный в Германии. Теперь было ясно, что концерну сгореть не дадут, несмотря на все художества Влада Гагачи.

В личном смысле тоже наметились кое-какие перспективы – «Тойоту» Корчагин у концерна перекупил, квартиру семейную расширил, оплатив сужение соседей, Савельевой духов французских набрал на год вперед, и все-таки накапливалось неудовлетворение, временами казалось, что структура на него основательно наехала. Судите сами, из титанических сумм до них с П.Морозовым доходили смехотворные доли процента, основная масса оседала в карманах неведомых посредников. Банковский счет в Европе – уравнение со многими неизвестными. В «Дельте» как учили? Обеспечивать надежность в зоне одного квадратного километра вокруг каждого бойца. Надо выходить напрямую, Павлик мой дорогой! Наш час близится, мы должны быть во всеоружии!

После этого разговора Морозов обеспечил вынос некоторой доли ящиков прямо в «Тойоту». В грузовом Шереметьеве все уже было схвачено. В грузовом Де Голле груз обычно ждал наш человек, Жан-Люк Кадиляк. Именно таким образом лопатный бизнес нашел боковую, или, как сейчас говорят, коллатеральную, струю. Теперь уже можно было на доли процента не скрипеть. Бабки пошли более чем достаточные для прогулок с Савельевой по новым торговым аркадам.

Однажды остановили Корчагина ясноглазые хлопцы. Товарищи от тебя большего ждут, Паша. Тратишь ты хорошо, об источниках мы тебя не спрашиваем, однако и о движении надо подумать, друг. Корчагин перед лицом провел черту своей неслабой ладонью. Не надо этих интонаций, не кино играем, моя доля в размере партвзносов будет поступать, но ни бакса больше, ясно? Актив посмотрел на капитана не без уважения.

Иногда стали посещать Корчагина прежде неведомые мечты. Гори все огнем, заберу Савельеву, уедем на год в кругосветное путешествие. Любопытно, что тут за год произойдет, будет ли смысл возвращаться. Приходило и нечто более основательное. Надо дом себе купить, чтоб деньги так не разошлись. Большой дом. Сам не знаю, сколько в нем комнат, никогда не считал. В живописной местности, со всеми удобствами. За границей. Семье деньги посылать, а самому в том доме жить. С Савельевой.

Все мечты капитана в отставке запирались на один замочек: Савельева, сучья дочь! Без нее все рассыпалось и размазывалось мазутными пятнами по мутной воде. Этот замочек защелкивал всю круговую радугу жизни, а без этой радуги оставалось только одно: в жилу всадить антидот, все вокруг орошать и рубить до кости, а кость ломать!

В ту ночь, о которой, собственно говоря, и пойдет речь, три ящика с титаном лежали на платформе за задним сиденьем. Объемистые, но легкие. Взрослый мужик спокойно поднимает такой ящик себе на плечо, как будто это не лопаты, а пластмассовые игрушки. В Шереметьеве приходится ребятам говорить, чтоб брали по двое и делали вид, что корячатся. Москва спала, если не считать мощных иномарок, что всю ночь носят крутых ребят по данному мегаполису. Мент Рукомойников ждал Корчагина, как и договаривались, на Васильевском спуске, то есть почти там, где год назад наш герой познакомился с нашей героиней почти в присутствии автора. Корчагин всегда брал с собой Рукомойникова, когда направлялся в грузовую зону Шереметьева: присутствие мента за стеклом машины придавало делу стабильность.

В Москве в послекоммунистические годы поубавилось толстых, пузатых, мордатых. Мент Рукомойников был счастливым исключением. Внешностью он напоминал тех майоров, что с сержантскими погонами несли службу на бывшей Куйбышева, вокруг цековского блока. Воплощение тупости, он все-таки имел одну, но пламенную страсть, в том смысле, что, когда считал деньги, в недрах его возжигался источник огня, который можно было даже увидеть в заплывших глазах его.

Скатываясь с моста, Корчагин вдруг вспомнил того мужика, что вглядывался в него тем утром первой встречи с Савельевой. Есть такие гады, что вглядываются в тебя, как будто хотят превратить в социально негативный тип человека, а твое личное, сквозь призму гадского подхода, в пошлость. Да-да, существуют такие паразиты, вроде буржуазного Василия Павловича. Сука ты сука, сколько раз тебе давали понять, а ты все не понимаешь! Нехорошим делом занимаетесь, маэстро! А идиотка Савельева обязательно липнет к такой махровой пакости людей.

Между тем «идиотка Савельева» в лунной ночи, в тени памятника Первопечатнику, держала за язычок молнию на штанах своего любимого Миши Белосельско-Белозерского.

«Ну, Мишенька, ну, родной, ну, давайте, не возражайте!» – приходилось немного цыкать сквозь отсутствующий зуб.

«Савельева, дорогой ты мой человек, – все-таки возражал молодой аристократ, принятый в систему коммерческой торговли за мускулатуру и меткость стрельбы. – Ну, мы же с тобой не совпадаем, Савельева!»

«Да как же так не совпадаем-то, Мишенька! – Ярославной закычила девушка, опираясь худыми ягодицами о постамент и задирая ноги. – Как же ж не совпадаем, Мишель, когда я вчерась тут ночью выла под тобой у Первопечатника?!»

«Ты притворялась, Савельева, – урезонивал ее коммерсант. – Ты прекрасно знаешь, с кем у тебя вагина совпадает по вибрации, с этим твоим папочкой из красной сволочи, с Павкой Корчагиным».

«Ой, не хочу! – стонала девушка. – Я ведь уже сдала его! Я тебя люблю, Мишенька Белосельско-Белозерский! Ты для меня воплощение романтики!»

«Ох, Савельева, Савельева! – усмехался, понемногу возбуждаясь, молодой человек. – Ты бы хоть без зуба-то не приходила на свиданку. Несет у тебя изо рта чем-то слежавшимся».

«Ой, Мишенька, да мне завтра такой фарфорчик замастырят! – счастливая, верещала девушка. – Ротик будет у твоей Савельевой, как весна!»

«Пока что, весна, дыши в сторону», – хмыкал Миша. Луна над зубчатой стеной перемещалась, и вместе с ней перемещалась тень памятника. Читатель теперь при желании мог увидеть крутое плечо коммерсанта с торчащей из подмышки рукояткой Magnum-9, а также ногу девицы Савельевой, облаченную в первоклассный чулок и подкованную диоровской туфлей. Под этой же перемещающейся луной на постаменте чеканилось кредо Первопечатника: «Во имя братии моих, во имя ближних моих!»

У мента Рукомойникова в служебном подсумке был сильный радиотелефон «Сони». Переход на зарубежную технику давался этому сотруднику нелегко, но все же она сама, эта техника, мало-помалу научала, куда тыкать пальцем, так что он теперь мог в любой момент связаться с еще одним свойским ментом, лейтенантом Чучуевым, чтобы тот доложил ситуацию на Ленинградке.

Там пока все было спокойно, однако прошел такой полив, что именно сегодня могут появиться омоновцы генерала Охвата, так что лучше бы проехать пораньше. С охватовскими засранцами на интеллигентную разборку не рассчитывай. Сразу «АК-47» в рот, и выплевывай зубы вместе с аргументами. При других обстоятельствах Корчагин с удовольствием бы разобрался с парочкой охватовских пацанов в их западных беретиках и с подлой нашивкой на рукаве под плечом: трехцветный щит, нерусский меч. Так бы и вставил кой-кому кой-куда вытянутый во всю длину серп-и-молот хорошо закаленной стали! Нехорошо улыбаясь четырьмя золотыми ладьями рта, а также и всей оставшейся родной пехотой, Корчагин вел машину к Лубянке, угол Никольской, то есть бывшей 25 Октября, то есть бывшей Никольской.

«Куда ж ты, Павел, крутишь-то, парень? – забеспокоился мент Рукомойников. – Чучуев-то сказал, охватовцы на подходе».

«Сигарет надо купить», – сказал Корчагин.

«Да у любого ларька на Тверской остановимся и купим», – канючил мент.

«Тверской, – передразнил Корчагин. – На твоей Тверской прихлопнут доской!»

«Понятно», – тоскливо вздохнул мент.

Он знал прекрасно, какие сигареты нужны боссу: молоденькая сикуха, что сидит в комке ночи напролет, то ли торгует, то ли чем-то еще занимается. Вот от чего Рукомойников угасал, так это от ощущения ночной опасности. Едва только появлялась во мраке опасность, даже просто намек на оную, как у мента тут же замедлялось кровообращение, появлялись симптомы анабиоза. Нынешняя ночная столица с ее светящимися ларьками и несущимися иномарками удручала его, как какого-нибудь жабца холодная рябь на болоте. Зато к утру, когда считались заработанные «штуки», начинался ренессанс мента Рукомойникова. И таким стражам, добавим мы от себя, коммунистическая партия доверяла охрану своего «государства в государстве»! Самое же интересное состоит в том, что при таких стражах на коммунистическую партию никто не покушался. Склонный к резким, а нередко и преступным действиям народ был полностью обманут, предполагая, что за толстопузыми псевдосержантами есть что-то еще, а там ничего не было.

Когда Миша Белосельско-Белозерский и влюбленная в него девушка Савельева вернулись в свой ларек под названием «Селект», машина капитана Корчагина уже стояла напротив, через широкую, как Волга, улицу. На тротуарах кучками лежали остатки ежедневных разливов.

«Ой, как не хочется к нему идти», – стенала всеми почти целыми зубками дева-лягушка. Сквозь дырку, однако, просвистывала неискренность: ей отчасти очень сильно хотелось к мучителю.

«Сегодня как раз нужно идти», – сказал Миша и со значением кивнул задохнувшейся от неожиданности Савельевой. «Момент созрел, – добавил он и погасил огни в „Селекте“. – Ты беги к нему поверху, но в машину сразу не лезь. Понятно?»

Отдав распоряжение, он что-то нашептал в какую-то радиоштучку.

Мелко стуча каблуками и как бы вырываясь из своего тысячного платьишка с бретельками, замоскворецкая плебейка побежала через асфальтовую реку к завершению нашего рассказа. Миша между тем ринулся в том же направлении через подземный переход.

«Блядь!» Интересно, кому это понравится, когда вас приветствуют таким словом? Русский язык иногда укоряют в недостатке односложных энергичных выражений; это несправедливо! «Гад!» «Хам!» Девушка еще может неплохо ответить на приведенное выше приветствие.