Текст книги "Любовь к электричеству: Повесть о Леониде Красине"

Автор книги: Василий Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава VI
Начинают броненосцы

В толчее на Садово-Триумфальной Илья вдруг оказался перед цветочным рядом и растерялся. Ему неудержимо захотелось привезти Лизе тюльпаны, пионы или вот эти розы, огромные, кремовые, большой букет, пусть хоть четверть получки уйдет на это, но… но ведь это же будет полная нелепость – явиться в Шашкино с розами, тоже кавалер нашелся, ты рабочий, а она богачка, впрочем, это ерунда, вы с Лизой – товарищи по общему делу, и вдруг ты являешься с цветами, как какой-нибудь офицерик. Нет уж, такого не будет… Но ведь она даже и не подозревает, что он… что он о ней бесконечно думает…

Как странны шашкинские вечера! Разве замечал ты раньше висящих над аллеями стрекоз, паучьи хлопоты меж ветвей, капли на листьях, прозрачность листьев, их жилки?

Витька Горизонтов ни секунды не раздумывал бы перед этими цветами. Конечно, ему и в голову не пришло бы привезти Лизе цветы, но если бы пришло, он тут же бы их купил и привез. Флотские, они такие…

Горизонтов куда-то исчез, и Лизе теперь не на кого смотреть через плечо этим ее взглядом, и самое время привезти ей цветы, вот хотя бы те красные гвоздики, красные гвоздики, огненные, это просто будет как товарищеская солидарность… Глупость, глупость – в Шашкино с цветами, в Шашкино, где гвоздики растут под ногами.

Вдруг Илья увидел неподалеку какое-то завихрение толпы, мельканье рук, газет… Двое в котелках прошли мимо с развернутыми «Ведомостями». Илья услышал:

– Уму непостижимо – бунт на флоте!

Мгновенно забыв о цветах и о Шашкине, Илья бросился в толпу, и тут воздух разрезал веселый пронзительный крик мальчишки-газетчика:

– Восстание на Черноморском флоте! Красный флаг над броненосцем «Князь Потемкин-Таврический»!

Через несколько минут Илья уже был на империале конки. Быстрее, быстрее! В мире происходят потрясающие события! Еще и еще раз Илья перечитывал сухие строчки телеграфных сообщений, и даже дыхание у него перехватывало. Броненосцы, гигантские чудовищные утюги с огромными пушками, плавучие несокрушимые крепости, подняли красные флаги! Все! Это начало! Начало конца для старого мира, начало начал для нас! Быстрее на фабрику, рассказать ребятам, надо быть наготове, сегодня же вызвать Павла, собрать ячейку…

Кое-кто на фабрике, видимо, уже слышал новость. В дверях цеха Илью остановил хмельной пошатывающийся мастер Столетников.

– Илюша! Петрович! Петрович Илья! Я тебе жить давал? Нет, ты скажи, давал? Давал, давал и почти что, можно сказать, не препятствовал, сам знаешь… А теперь как ваша власть придет, не обидишь?

Илья, оттолкнув Столетникова, вбежал в цех.

ГАЗЕТЫ, АГЕНТСТВА, ХРОНИКА

«Георгий Победоносец» сдался властям.

«Потемкин» прибыл в румынский порт Констанцу. Румыния предложила броненосцу сдаться румынским властям.

«Потемкин» в Феодосии. Обстрел «потемкинцев» войсками.

Япония заняла остров Сахалин.

«Потемкин» сдался румынским властям в Констанце.

Религиозное умопомешательство. На днях у мирового судьи 7-го участка было рассмотрено дело по обвинению крестьянина Ксенофонта Виноградова, выдававшего себя за Илью Пророка, и сожительницы его Евдокии Ручьевской, именовавшей себя Богородицей.

«СПб. ведомости».

Только по подписке за 1 рубль. Печатается и рассылается немедленно альманах – Полиция и бюрократия по страницам русской сатиры.

«СПб. ведомости».

Каково усердие! Цензурный Комитет, ныне именуемый Комитетом по печати (г-н Бельгард), устранил из всех пьес Пшебышевского слово «тело». Браво!

«Биржевые ведомости» .

* * *

– Вот и правильно, что устранил, – сказал, отчихавшись, Высший Чин. – Тело – вещь сумнительная, потому что с грудями.

Стоя посреди горницы, Ферапонтыч свистел паровозом. Ну и сон ему нынче снился – чистый парад-ассамблей!

– Совершенно правильно изволили отметить, ваше высокосиятельство, бывает тело благородное, воинское, а бывает так, что под оболочкой бесстыдства скрывается нечто. – Генерал, высказавшись, заглотнул слизистый гриб.

Полковник, покопавшись в суточных щах, отчего борода его украсилась отменнейшим зеленоватым бордюром, щелкнул под столом каблуками и весело доложил:

– Позавчера, ваше превосходительство, в кумедии смотрели с супругой художественную пьесу «Тайфун». Апогей там достигает безумства, когда самурай Хари-Ноги из любви к миледи Доу (такой, доложу вам, товар, господа!) делает себе харакири кривым ножом и на глазах почтеннейшей публики на сцену вываливаются …что бы вы думали?.. кишочки, господа, натуральные кишки! Вот от такого «тела» получаешь истинное наслаждение, потому что кишки-то японские! Уж мы смеялись с супружницей, ажник чуть не лопнули!

Все офицеры с удовольствием похохотали, вообразив совершеннейший японский позор, а хозяин фатеры Дормидонт Ферапонтыч Луев рванул меха гармоники, а благоверная его тонким голоском, так что жилы чуть не порвались на курином горле, воспроизвела популярное:

 
Генерал японский Ноги —
Батюшки!
Чуть унес от русских ноги —
Матушки!
 

Блестящее общество пожаловало к Ферапонтычу не совсем внезапно: всех этих господ, персон, в отечестве почитаемых и любимых, Луев не раз видел во сне и предчувствовал их появление: как раз Серафима Лукинична новую кадушку с грибами вскрыла, а у начальства нюх на такое дело ахов.

И вот явились – заскрипели, подгибаясь, половицы, запахло фиксатуаром, эликсиром, одеколоном подмышечным, сливочным кремом, коньячной отрыжкой и сыром французским; здеся проживает верный слуга государев господин Луев Дормидонт Ферапонтыч? – а мы с визитом а-ля фуршетно посидим культурненько, без шансонеток; давай, Луев, мечи что ни есть из печи!

И вот расселися, а господа скубенты вокруг флигеля с бонбами бродють, напевают про себя «Тумбу-разку», – кабы знали об луевских гостях, то-то было бы фейерверту!

– Как хотите, господа, а вся беда Расеюшки заключается в автомобилях, – задумчиво сказал, водя пальцем в блюде студня, пристав. – Обыватель, а особливо иноверец поганый, видя коляску, катящую без лошадей, убеждается, что можно прожить и без полиции.

– Я, конечно, ваше высокопревосходительство, – пытаясь раскурить соленый огурец на манер сигары, обратился к Высшему Чину околоточный надзиратель, – я, конечно, за государя нашего нынешнего Николая Александровича жисть свою окаянную отдам, околоток с молотка пущу, сундуки пожгу! А все ж таки при Николае-то Павловиче, при Первом-то автомобилей на российской территории не было…

Все тут при энтих непростых словесах как бы между прочим замолчали, взялись ковырять пальцами в горчице, в студне, в носу – все ждали слов Высшего Чина.

– А вот и верно, не было при Николае Павловиче вонючих автомобилей, а шпицрутен был, – с веселым задором сказал Высший Чин.

Все офицеры тут радостно загалдели про Николая Павловича, которого Палкиным грубый мужик прозвал, а надо бы Великим. Порядок был при том царе и в военном деле не хромали – Крымскую канпанию отгрохали, это вам не тютькин хвост. Проиграли, говоришь, Ферапонтыч? Мало что проиграли – зато турчатины сколь навалили под Севастополем!

– Господа, господа, Ферапонтыч в автомобилях видит элементы прогресса!

– Так точно, хоть голову секите!

– А шляпы нонешние бабские вроде корзин да с аршинными булавками тебе не колють?! – наскочил с шашкой на городового пристав.

– Никак нет, не колють! – браво ответил Ферапонтыч, подставляя выю. – Мине даже очкастый господин в пенсне очинно импонирует, потому что видать – аптекарь.

– Может, тебе и бомбист по душе, Ферапонтыч? – подскочил с револьвером полковник.

Серафима Лукинична тем часом убирала со стола и хихикала с Высшим Чином, когда те ее за бугристую ногу хватали.

– Разные бывают, – задумчиво сказал Ферапонтыч, расстегивая на груди мундир для пули. – Который в тебе целит, этот нечист, а который в вышестоящее начальство, тот молодец – вакансию освобождает.

– А ведь дело говорит Луев, – зачесали в затылках гости.

– А вот мине любой бомбист не ндравится, что ты будешь делать, потому что переть уж мне выше вроде некуда, – сладко похрапывая, оглаживая хозяюшкины шершавые бока, сказал Высший Чин и проследовал в спальню.

– Куда ваше высокосиятельство имеет направление следует быть? – выпучив глаза и вздымая ус, вопросил Ферапонтыч.

– Хде дывчину чую, там и заночую, – с неожиданным малороссийским прононсом возгласил Чин.

Послышался общий аплодисмент, а Ферапонтыч, чувствуя законную гордость, расставил покрепче ноги и отдал свое пожилое тело в объятия Морфея-шалфея.

ХРОНИКА

Учителем Куликовским убит московский градоначальник граф Шувалов.

Администрация Путиловского завода в С.-Петербурге объявила локаут.

Тифлис и Тифлисский уезд объявлены на военном положении.

Избиение евреев и интеллигенции в Нижнем Новгороде «черной сотней» при содействии полиции и казаков.

В Туле началась забастовка рабочих оружейного и патронного заводов.

Сормовские рабочие отправили в Нижний дружину для борьбы с «черной сотней».

Из личного письма Ленина членам ЦК (июль 1905 г.)

Дорогие друзья! Ряд писем из России со всех концов, вести Александрова [10]10
  Постоловский Д. С.


[Закрыть], беседа с Клещом и еще несколькими приезжими – все укрепляет во мне убеждение, что в работе ЦК есть какой-то внутренний дефект, дефект организации, устройства работы. Центрального Комитета нет, его никто не чувствует, не замечает – таков общий голос. И факты это подтверждают. Политического руководства ЦК над партией не видно. А между тем работают все члены ЦК до изнеможения! В чем же дело?

По-моему, одна из основных причин тому – отсутствие регулярных листков ЦК. Во время революции руководить устными беседами, личным общением – архиутопия. Надо руководить публично. Надо все остальные виды работы подчинить этому виду, всецело и безусловно… «Извещение» о III съезде до сих пор нигде не перепечатано полностью в России: это такое безобразие, такое фиаско всех этих пресловутых «техник» ЦК, что я решительно не понимаю, чего смотрел Винтер? чего смотрят Зоммер и другие? Наконец, ведь есть и комитетские типографии?!

По-видимому, члены ЦК совершенно не понимают задач «публичного оказательства». А без этого нет центра, нет партии! Они работают до упаду, но работают, как кроты, на явках, на собраниях, с агентами и т. д. и т. п. Это прямо хищение сил! …Важно выступить и выступать открыто, перестать быть немым. Иначе и мы здесь оторваны совершенно.

Может быть, надо бы пополнить состав ЦК? взять еще полдюжины агентов? На это, я уверен, нашлись бы люди…

Жду ответа.

* * *

Богданов закончил чтение и устало откинул голову. Постоловский взял тонкие листки швейцарской бумаги и, заглядывая в них, стал что-то чиркать себе в блокнот карандашом. Красин барабанил пальцами по столу.

– Старик оторван от нашей практики. Он прав во многом, но не во всем. – Богданов окутался папиросным дымом.

– Я думаю, товарищи, что Старик прав, потому что он лучше нас видит конечную цель нашего движения, – сказал Красин. – Мне, например, кажется, что в нынешней обстановке он придает чрезмерное значение всем этим «листкам» и «дневникам», что десяток «македонок» сейчас важнее сотни «листков», но, наверное, почти убежден в этом, я не прав, а прав именно он.

Во всяком случае, необходимо усилить нашу литературную деятельность, и прежде всего издать «Рабочего». Это уж ваше дело, у меня сейчас голова занята в основном проблемами химии.

Через час Красин вышел из подслеповатого, правым боком ушедшего по самое окошко в землю домика, владения машиниста Брестской дороги Ермолаева. Вокруг была глухомань – лабиринт заросших лопухами уличек и переулков Петровской слободы. Мимо заборчиков, под цветущими кронами огромных лип, сквозь лай цепных псов Красин вышел к знаменитому ресторану «Яр», взял лихача и поехал к еще более отдаленному от центра ресторану «Эльдорадо», местечку, пользующемуся в Первопрестольной очень сомнительной репутацией. При слове «Эльдорадо» мужчины в московском «обществе» строго и несколько отвлеченно покашливали в кулак, а московские дамы пронзительно смотрели на этих мужчин.

В «Эльдорадо» Красин увидел двух-трех знакомых московских промышленных тузов с молоденькими барышнями. Тузы, багровые от смущения, делали вид, что не знают или не замечают друг друга. Красин построил свой путь через зал так, чтобы не обойти ни одного из промышленников, и с каждым предупредительно раскланялся, а барышням целовал ручки. Оставив за спиной близких к обмороку пузачей, он приблизился к столику, за которым его дожидались Павел Грожан с девушкой Наташей и Струна – Надя. Надя была одета очень нарядно, на нее, усмехаясь и перешептываясь, смотрели два эльдорадских завсегдатая, наглые порочные мерзавцы. Девушка чувствовала их взгляды, краснела, комкала платок и вдруг, увидев Красина, радостно улыбнулась и как бы потянулась к нему.

Встреча в «Эльдорадо» была назначена для того, чтобы Надя могла проводить Красина в Петровско-Разумовское, где по ночам упражнялась в стрельбе берговская боевая дружина.

Красин велел принести шампанского, игриво и даже несколько вольно шутил с девицами, оживленно расспрашивал Грожана о Ницце, откуда тот якобы только вернулся. На самом деле Грожан приехал из Батума, где вместе с Камо и Енукидзе переправлял через границу партию оружия.

Наконец все четверо вышли из ресторана. Грожан и Наташа уехали в центр на извозчике, а Красин и Струна двинулись в противоположную сторону, на запад, что тоже не могло вызвать никаких подозрений, ибо почти в любом домике этого района барин в светлом летнем костюме со своей красивой девушкой могли найти комнату для свидания: жители «эльдорадской долины» охотно занимались и этим промыслом.

Было еще светло, закат тускло светился за ветвями старых тополей, но когда они подошли к нужному им месту, стемнело окончательно. В душной ночи слышались только лай собак да скрип гармоники.

Надя шла впереди Красина вдоль забора по узкой тропке и иногда оглядывалась, глаза ее мелькали средь ветвей, как звездочки. Красин чувствовал себя очень странно, неловко, у него вдруг перехватило дыхание, он резко потянул вниз галстук. Надя остановилась, отодвинула две доски и скользнула в парк.

– Здесь мне придется взять вас за руку, – с хрипотцой сказала она.

– Позвольте уж мне это сделать, – с нелепым смешком сказал Красин, протянул в темноте руку и коснулся Надиного плеча. Движением слепца он спустился от плеча к локтю и сжал этот локоть от злости на себя, пожалуй, сильнее, чем требовалось.

Они пошли по темной аллее. Надя двигалась в полном мраке так уверенно, что Красину на миг даже показалось, что его влечет в темноту какое-то молодое лесное животное…

– У меня такое ощущение, что вы видите ночью, как кошка, – сказал он.

– Почти, – сказала девушка, – но все-таки, Леонид Борисович, зажгите на всякий случай спичку.

Красин чиркнул спичкой. Девушка поднялась на цыпочки и прочла вслух маленький плакатик на березовом столбике:

– Сосны Сукачева. Посадка 1886 года… Ровесницы, – тихо засмеялась она.

– Что? – удивился Красин.

– Сосенки эти – мои ровесницы, – совсем тихо произнесла она.

Спичка погасла, и фигура девушки мгновенно пропала во мгле.

– Теперь нам куда? – с нарочитой сухостью спросил Красин и кашлянул, взял да еще и кашлянул, как на заседании, словно ему совершенно безразличен возраст этих сосен.

– Теперь направо, – словно очнувшись, сказала Надя.

Через несколько минут среди ветвей появились освещенные три окна.

Чем ближе, тем яснее доносились из домика лесничего визгливая гармошка, свист и пьяный рев – «Хасбулат удалой».

– Это они для отвлечения изображают пирушку, – сказала Надя.

– Молодцы, хорошо придумали, – одобрил Красин.

Надя условной дробью постучала в ворота, приоткрылась калитка, тихий голос спросил:

– Кто там?

– Струна, – ответила Надя. – Я с гостем.

Калитка открылась пошире, они вошли во двор и по темной скрипучей лестнице поднялись в мезонин.

– Свет не зажигайте, – сказал Красин, подошел к окну и стал смотреть во двор.

Во дворе мелькали быстрые тени, слышался лязг оружия. Освещенную полосу пересекла цепочка людей с ружьями. Они ушли в темноту и через некоторое время сквозь шум «пирушки» стали доноситься редкие хлопки.

– Значит, вам всего девятнадцать… – тихо сказал Красин.

– Вы хотите видеть Павла? – спросила из глубины комнаты Надя.

Голос ее ломкий, голос ее…

– Нет-нет, пока не нужно. Позовите, пожалуйста, сюда Кириллова…

– Я здесь, – раздался голос из темноты. Красин удивленно обернулся. Он думал, что они с Надей одни.

– Послушайте, Алексей Михайлович, что с бетоном? – медленно спросил он.

– Все в порядке. Однако необходимо уже предупредить наших.

Заключенный Таганской тюрьмы член ЦК РСДРП Носков, один из тех, кто был схвачен на квартире Андреева, привычно шагал по диагонали своей камеры взад-вперед, взад-вперед…

Загремел засов, суконное рыло влезло в камеру, посопело, гыкнуло:

– Носков, на выход!

Носков шел по тюремному коридору недоумевая – куда ж его влекут на сей раз? Допросы вроде уже позади.

– Куда ведете, господин надзиратель? – с веселой развязностью старой тюремной крысы спросил он. Тон такой был по душе надзирателям Таганки.

– Родственник к тебе пришел, – не оборачиваясь, просипело суконное рыло. – Вроде богатый. Деньжат подкинет – смотри, не забудь.

– Обязательно, обязательно, – пробормотал Носков. Он чуть язык не проглотил от изумления. Неужели его единственный дядюшка? Не может быть, он ненавидит смутьяна племянника…

В зале для свиданий за решеткой, похлопывая перчатками по рукаву, прохаживался… Красин! Носков бросился к решетке, потеряв голову от радости. Вот ведь выходка – явиться в тюрьму, где и самому пришлось баланду хлебать!

– Здравствуй, племянник, – сухо сказал Красин. – Печально видеть тебя в этом доме, но пеняй сам на себя. Рад во всяком случае, что вид у тебя неплохой. Каковы условия быта? Нет ли опасности инфекции? Часто ли водят вас в баню? Баня отвечает санитарным нормам?

Огорошенный вначале, Носков быстро освоился со странными вопросами «дяди» и обстоятельно все рассказал о тюремной бане.

Красин удовлетворенно улыбнулся и подмигнул Носкову. Ничего не изменилось в Таганке со времени его отсидки.

– В Москве я надолго, ибо решил вложить капитал в производство бетона. Навещу тебя еще раз, а ты, надеюсь, используешь избыток свободного времени для полезных размышлений о своей плачевной судьбе, – сказал Красин на прощанье, прикоснулся щекой к щеке «племянника» и шепнул: – Выручим…

Неподалеку от тюрьмы на пустыре появилась новая строительная площадка, огороженная высоким забором. На вывеске значилось: «Анонимное общество – производство бетона».

За забором в просторном сарае в скором времени состоялось совещание, в котором участвовали директор-распорядитель фирмы Л. Б. Красин, заведующий работами Трифон Енукидзе, приказчик Михаил Кедров и его помощник Павел Грожан.

– Будем копать под баню, – сказал Красин. – Вытащим их оттуда совершенно чистыми.

ГАЗЕТЫ, АГЕНТСТВА, ХРОНИКА

Состоялся Учредительный съезд Всероссийского Крестьянского Союза в Москве.

Введено военное положение в Варшаве и Курляндской губернии.

Манифест об утверждении Государственной Думы.

Новая вспышка армяно-татарской резни в Баку.

В интеллигентной французской семье в Париже принимаются пансионеры на полное содержание. Плата от 75 рублей в месяц.

«Петербургский Листок».

Гастроли Шаляпина. В Новом Летнем театре с неслыханным успехом идут гастроли Ф. Шаляпина. Зал всегда набит битком. Певец поражает слушателей мощью голоса и артистизмом. Следует, правда, отметить, что Шаляпин весьма падок на аплодисменты и уступчив к бисированию. Арию о золотом тельце из «Фауста» он спел трижды, причем путая слова.

Мой сосед саркастически улыбнулся: да, это действительно песнь золотого тельца о золотом тельце! Две тысячи рублей за спектакль – гонорар, кажется, небывалый! A. К.

«СПб. ведомости».

…Состоялось собеседование членов «Союза русских людей» с рабочими. Рабочие обижены положением о выборах в Государственную Думу, по которому они вследствие высокого ценза не могут ни избирать, ни быть избранными.

«СПб. ведомости».

Футбол. Начались игры на первый кубок, разыгрываемый Санкт-Петербургской лигой футболистов, состоящей под покровительством Его Императорского Высочества Великого князя Бориса Владимировича и князя Белосельского-Белозерского…

«Биржевые ведомости».

После игры в воротах велодрома произошел неприятнейший эпизод. Двое зрителей, возбужденных зрелищем, схватили друг друга за глотки и покатились по траве. Задержанные назвались механиком Игнатием Румером и князем Енгалычевым. Во время схватки князь сжевал и проглотил галстук механика. Доставлены в участок на Конногвардейском проспекте.

* * *

Молодой гигант с длинными, свисающими вниз и загибающимися усами, похожими на рога горного козла, выпрыгнул на ходу из пролетки возле полицейского участка на Конногвардейском. Сопровождавшие его экипажи, надбитые пестро одетыми мужчинами, остановились, послышались крики:

– Ура Агееву-Карпову!

– Освободить спортсменов!

Агеев-Карпов, он же Вася Англичанин, он же Виктор Горизонтов, обернулся к своим поклонникам, сжал руки над головой, потряс ими и скрылся… в участке.

Вид его – обильная растительность, ярко-лимонный в голубую клетку пиджак, темно-вишневые брюки и белые туфли – был настолько поразителен, что дежурный городовой вскочил за своей загородкой и вытянулся по стойке «смирно».

Горизонтов, махнув в его сторону перчатками, прошел в кабинет и представился тоже вскочившему офицеру:

– Привет, ваше благородие! Василий Агеев-Карпов, форвард!

– Чем могу быть полезен? – пролепетал офицер.

– Полчаса назад на велодроме задержаны два спортсмена из зрителей. Один – мой друг Игнатий Румер, механик. Человек глубоко ранимый, склонный к гипертрофическому взгляду на действительность, с обостренным чувством справедливости, допустил под влиянием футбольной игры пренеприятнейший поступок. Прошу его освободить, ваше благородие, и передать в мои руки. Будет мною строго наказан.

– Да вы садитесь, господин Иванов-Крабов, – округляя глаза и любезно жестикулируя, сказал офицер. – Свищенко, привести задержанных на футболе!

После этого он робко взглянул на Горизонтова. Изумление его не проходило, а увеличивалось. Виктор еще поддал жару – оттопырив нижнюю губу, распушил усы до предела.

– Футбол, ваше благородие, игра, уходящая корнями в Месопотамию, – развязно болтал он. – Атлетически развивая организм, он отвлекает молодежь от вредных идей и посему находится под покровительством великого князя Бориса Владимировича, а также князя Белосельского-Белозерского.

– Понимаю, понимаю, – закивал офицер. – Я бы вам, милостивый государь, немедля дружка вашего отдал, да вторая персона, оскорбленная вашим другом, называется князем и лейтенантом русского флота, одним из немногих спасшихся «петропавловцев», так что вы сами уж на их светлость повлияйте…

У знаменитого форварда засосало под ложечкой. Неужели кто-нибудь с броненосца? А ну как, несмотря на усы и кудри, будет он узнан? Виктор покосился на окна – забраны в решетку. Тогда, значит, в случае опознания, Митьке (его сейчас выведут) сразу ногой в зад, выскакивать вместе на проспект, в пролетку и деру! Револьверчик бельгийский здесь, вот он, маленький, греется под мышкой…

Ввели понурого, плюгавого механика Румера, то есть Митеньку Петунина. Усишки свисали у него вниз, как мышиные хвостики, белесые волосики слиплись мочалкой. При виде разгневанного благородного лика своего патрона Митяй пугливо подался к страже.

За ним с громким «черт побери» вошел князь Енгалычев, в клетчатом кепи с пуговкой, в брюках «гольф». Расставив кривые крепкие ноги, он устремил свой взгляд на офицера и Горизонтова. Был он похож на разъяренного фавна, и даже удивительным показалось впоследствии, что под кепи у него не рожки, а обыкновенная плешь.

Горизонтов едва не присвистнул при виде этого «князя». Вспомнились ему дни прошлогодней осени, дымный Роттердам, желтая труба «Пензы», парохода Добровольного флота, и кривоногий фавн – второй помощник капитана, согласившийся за пятьдесят английских фунтов провезти «липового» пассажира до Санкт-Петербурга. «Князь» вгляделся в Горизонтова и слегка дернулся, тоже, видимо, узнал. По лицу его скользнула весьма своеобразная улыбка. Одной этой улыбки было достаточно для опознания в «князе» заядлого мошенника.

– Ну, вот извольте, князь, расскажите, как было дело, – пробормотал полицейский.

– Уничтожу! – побагровел «князь». – Меня, Енгалычева, за горло! В порошок! Сотру! Пристрелил бы, как собаку, на дуэли, если бы был дворянского звания! Но смерда за версту видно!

– Аристократа тоже за версту видно, – спокойно глядя на «князя», сказал Горизонтов. Он понял, что игра у них равная и волноваться нечего. – Посмотрите на князя, на весь его облик, на его ноги! Его сиятельство наверняка ведет свой род от Золотой орды. Какие ноги! Десятки поколений его предков провели свои дни в седлах, и вот результат! Какова сила наследственности!

Виктор откровенно наслаждался, следя за меняющимся плутовским лицом «князя». Гнев сиятельной особы мигом улетучился. Он усмехнулся и сказал не без находчивости:

– А вы, сударь или мусью, случайно не с острова Борнео?

Горизонтов мягко поаплодировал ему, а Митенька, вытаращив глаза, рванулся.

– Вот именно! Борнео! – косым ртом закричал он. – Гориллой обзывает и еще хочет в безопасности пребывать! Никому не позволю! Стреляться!

Оказалось: «князь» при выходе с футбола заметил небрежно, что «этот, как его, Агеев-Карпов, что ли, прыгает с ловкостью человекообразной обезьяны», Митенька тогда и вцепился ему в горло.

Из участка форвард Агеев-Карпов и князь Енгалычев вышли под руку и вместе сели в экипаж.

– Ну, здравствуй, Ваня, – сказал Горизонтов. – Вот ты уже и князь. Как же ты это галстучек-то проглотил?

– Не сдержался, Вася, – виновато сказал «князь». – Можешь меня понять?

– Конечно, могу, – миролюбиво ответил Горизонтов и кивнул Митеньке, пристроившемуся у него в ногах на дне пролетки. – Пожмите друг другу руки.

– Пусть обезьяну свою назад возьмет, – буркнул Митенька.

– Беру, беру, – с веселым великодушным смехом сказал «князь» и протянул руку. – Дюжину галстуков вам куплю взамен проглоченного. Как я рад, друзья, нашей встрече! Уверен, что впредь никаких недоразумений у нас не будет, а, напротив, мы сможем развернуть в этом городе весьма полезную деятельность. Ты, Василий, в какой гостинице стоишь?

– В «Универсале».

– Слабо, слабо. Я в «Европейской». Завтра в шесть вечера встречаемся в Озерках. Большие планы, друзья, большие планы… – с этими словами «князь» соскочил с пролетки, вильнул напряженным задом и скрылся за углом.

Некоторое время ехали молча. Митенька виновато хлюпал носом, так и не решаясь пересесть на сиденье.

– Зачем вам этот мошенник? – наконец робко спросил он.

– Молчи, кретин! – рявкнул Горизонтов, но через минуту наклонился и зашептал Митеньке на ухо: – Он моряк, понимаешь? Может пригодиться…

В гостинице Горизонтов хлопнул Митеньку томом Брокгауза и Ефрона по голове.

– Ты понимаешь, что мы по твоей милости были сегодня на грани провала? Придумать надо – устроил драку на велодроме! Да я тебя сейчас прямо на Пряжку свезу в больницу, а то завалишь всю организацию.

– Делайте, что хотите, со мной, а только оскорблять вас при себе никому не позволю, – засверкал глазами Митенька. – Вы меня вырвали из власти деспотического самодержавия, из убийцы сделали борцом за народную долю! Я за вас любому князю глотку перегрызу.

– Идиот, – буркнул Горизонтов. Вообще-то ему льстила такая преданность. – С операции я тебя снимаю. В море больше не пойдешь.

Митенька бухнулся в ноги.

Горизонтов вышел в коридор, крикнул, чтоб подали обед на одну персону. Обед еще не прибыл, когда явился мальчик и доложил:

– Господин Агеев-Карпов, заходил ваш брат Аристарх и просил перед отъездом на охоту протелефонить ему в контору.

Это означало, что нужно снова выезжать в Сестрорецк. Вот уже трижды за месяц группа Горизонтова, состоявшая из пяти человек – его самого, двух молодых московских рабочих Степана Носова и Алеши Гуцало, одного флотского Петра Печникова и Митеньки, – участвовала в транспортировке крупных партий оружия из Финляндии.

Обычно они собирались в условленном месте в лесу возле Тарховки. Туда же приходили сестрорецкие оружейники – братья Емельяновы, Тимофей Поваляев, Саша Матвеев, Анисимов, Васильев и другие. Ночью на рыбацких баркасах они выходили в море и за трехмильной пограничной зоной встречались с финскими баркасами. Оружие перегружалось, и лодки возвращались восвояси.

Предприятие это было чрезвычайно опасным, но проходило почему-то очень гладко, без сучка без задоринки. Один только раз прожектор с пограничной миноноски располосовал море в полусотне метров от баркаса. Горизонтов приготовился уже к бою, но луч попрыгал по волнам и исчез.

Неторопливые спокойные оружейники, конечно, радовались такому обороту дела, а Горизонтов и его «орлы» сильно поскучнели: надоели им идиллические морские прогулки. Впрочем, они знали, что все эти ночные походы московских, питерских и сестрорецких рабочих боевых групп были только началом.

Ждали главного дела, для которого и прибыли из Москвы, ждали целого парохода с оружием. Пароход этот снаряжался где-то за границей комитетом, состоящим из представителей разных революционных партий. В мглистых кварталах Петербурга готовились к встрече этого парохода также и боевые группы эсеров, анархистов.

Сегодняшнее послание от брата Аристарха было необычным, ибо в нем было слово «охота». Значит, предстоит переезд в Финляндию и, возможно, как раз и начнется это главное дело.

Горизонтов заметался по номеру, запихивая в саквояж свитеры и носки, рассовывая по карманам патроны, вытаскивая болотные сапоги и охотничье ружье.

Митенька где-то в углу иногда пускал в пространство слабые возгласы:

– Умоляю!

– Собирайся быстрей, Митрофанушка дурацкий! – рявкнул наконец Горизонтов. – Мигом за ребятами! Одна нога здесь, другая там!

Плоские волны мерно шли по мелководью и накатывались на бесконечный пустынный пляж с полосами остро пахнущей морской гадости. Саженей на сто в море уходил поросший жесткой травой волнолом, и там, на конце волнолома, вздымалась белая пена, там на глубокой воде покачивалось несколько пустых лодок.

Группа Горизонтова вот уже четвертый день жила в сосновом лесу возле моря. Вырыли окопчик, прикрыли его сверху ветками, забросали дерном, травой, получилось уютное логово. Каждое утро приходил немногословный, как гранитный валун, финн, приносил мешок с едой. Горизонтову чрезвычайно нравилась такая жизнь – приключения Тома Сойера, да и только.

В сумерках Виктор прогуливался по пляжу, вглядывался в закатные дали, думал, в кого же влюбиться – в Надю Сретенскую или в Лизу Берг; Виктор вздыхал: хоть он и назывался Англичанином, а славянская его душа возле моря тосковала.