Текст книги "Чужой среди своих 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Мы заскочили в вагон, механический голос сделал объявление, и я, физически чувствуя тиски, сжимающие голос, начал шептать всплывающие в памяти строки.

– Старенькие ходики, молодые ноченьки[iii]…

Полстраны – угодники, полстраны – доносчики.

На полях проталинки, дышит воля-вольная…

Полстраны – этапники, полстраны – конвойники.

Лаковые туфельки. Бабушкины пряники…

Полстраны – преступники, полстраны – охранники.

Лейтенант в окно глядит. Пьёт – не остановится…

Полстраны уже сидит, полстраны готовится.

– Да? – повернулся ко мне Айзеншпис, – Ты что-то сказал?

– Да так… – улыбаюсь неловко, – мысли вслух.

' – Он не слышал ведь… не мог слышать! Или…'

… но в вагоне шумно, лязгающее и многоголосо, так что разговаривать приходиться, надрывая голосовые связки, и я выбросил это из головы – благо, тиски перестали её сжимать.

Вышли на Арбатской, куда ливень только подбирался, и бегом, оскальзываясь на мокром асфальте и перепрыгивая лужи, добежали сперва до Новоарбатского гастронома, а потом и через дорогу, в кинотеатр «Октябрьский». В просторном холле повсюду молодёжь, разной степени неформальности и развязности, и добрая половина из них, как я успел убедиться в ближайшие несколько минут, знакома между собой хотя бы вприглядку.

–… ментов на квартирник вызвала, собака старая! – горячится сутуловатый парень, то и дело хлопая ладонью по футляру с саксофоном, стоящему у ног.

– Миша, очень приятно… – жму очередную ладонь.

– Миша…

Стаса и его приятелей знают, кажется, решительно все! Но в реалиях СССР это не говорит ни о чём, и парни в равной степени могут быть как достаточно известными музыкантами, так и просто тусовщиками, успевающими на все мало-мальские интересные мероприятия.

В холле мы не задержались, перебравшись в бар, где, совершенно бесцеремонно, принялись сдвигать столы вместе. Персонал, что меня очень удивило, воспринял это как само собой разумеющееся, и вместо того, чтобы закатить скандал, принялся помогать, общаясь с ребятами, как с добрыми знакомыми.

' – Ого! – поразился я такому вниманию, – А ребята, кажется, известные!'

– С нами, – кивнул на меня Юра, чуточку демонстративно, на публику, достав пачку «Мальборо» и закуривая.

–… как обычно!

– Чешское? Тащи!

… а мне – лимонад, угостили от щедрот. Возмущаться или доставать из кармана рубли и трёшки, которые у меня ещё остались от колхоза, я не стал, с благодарностью приняв запотевший бокал с торчащей соломинкой – дефицитом, ставшим, почему-то, одним из признаков «роскошной» западной жизни, и я совершенно уверен, что соломинки здесь – не одноразовые! Впрочем…

Я потянул через соломинку лимонад, очень даже вкусный.

… плевать! После общественных стаканов и целой кучи мелочей такого рода, общественные соломинки меня уже не пугают.

–… с Тулой прощаться придётся, – ловлю обрывок разговора, – на филармонию давить начали сверху, репертуар у нас не тот.

– Ага, ага… почему мало таких хороших советских песен, как в кинофильме «Весёлые ребята», а сплошь почти одно западное непотребство! – невесело засмеялся Игорь, прикуривая, – Объясняй им, что это другое направление, не объясняй…

Он зло и коротко ругнулся, с силой потушив только что прикуренную папиросу, и замолк, ухватившись за бокал с пивом и невидяще глядя куда-то в сторону.

– До конца года доработаем, а там посмотрим, – постановил Айзеншпис, – может, придётся перейти из профессионалов обратно в любители.

– Не жили хорошо, не хер и начинать, – со злой усмешкой отозвался один из музыкантов.

Потягивая лимонад, слушаю вполуха, поглядывая по сторонам. Ничего так… атмосферно! Хотя ощущение, что я на съёмках какого-то фильма, не пропадает.

' – А… – понял я, понаблюдав за молодёжью чуть побольше, – они же сюда, каждый второй, не отдыхать приходят, а отыгрывать! Видят себя актёрами в фильме о крутой западной жизни… наверное. Ну или ещё каких фильмов, каждому в голову не залезешь!'

–… всё, всё… брэк! – вскочив, Стас встал между Игорем и Вячеславом, заспорившими слишком уж агрессивно, – Не ругайтесь, парни!

– Сели, – коротко приказал Айзеншпис, и парни, поворчав, подчинились.

– Гастроли тяжёлые, – наклонившись ко мне, негромко сказал Стас, – проверками замучили. На каждом концерте почти что – то милиция, то бюрократы, то ещё что… Нервы!

Угукаю понимающе, а Стас продолжает рассказывать о своих… уж не знаю, приятелях или друзьях. Они заметно старше, но, по некоторым моментам видно, что и парень не из простой семьи, а это даёт не только уверенность, но и возможности, в том числе – возможность держаться на равных.

–… «Сокол», – тем временем объясняет он, прикладываясь к бокалу с пивом, – по названию района группу назвали. Но в тульской филармонии их приняли на работу под названием «Серебряные струны»

– Филармония, – протянул я, хмыкая.

– Зря смеёшься! – отозвался Намин, откидываясь назад, – Закон о тунеядстве никто не отменял, а филармония – вот она! Законно всё! Заезжают время от времени с концертами в Тулу, а так – по всей стране чёс, вчера только в Москву вернулись. Устали все… да ещё и проверки эти, вот все и на нервах.

Разговор потихонечку принял более спокойный характер, и парни переключились на музыку, споря о чём-то и иногда напевая отрывки на сносном английском. В основном Пресли, «Битз» и Билла Хэйли, и так… вполне симпатично, а по здешним временам, так и очень даже!

– «Rock Around the Clock» – объявил Сергей Тимашев чуточку громче, чем следовало, ну да он и выпил чуточку больше, чем следовало…

–… а давай! – услышал я, и какие-то ребята, которым меня представляли, стали наигрывать знакомую мелодию, и в баре начался импровизированный концерт. С минуту я слушал молча, постукивая носком ботинка в такт, а потом, не удержавшись, начал подпевать, не пытаясь перепеть Сергея.

… несколько песен спустя, администратор, очень смущаясь, подошёл и попросил прекратить, потому что…

– Сами понимаете! – развёл он руками, и мы действительно понимаем…

– А неплохо! – оценил меня Стас, – Есть голос!

Айзеншпис, коротко кивнув, оглядел меня с этаким прищуром, как бы проводя переоценку.

– Из-за голоса и взяли, – пожимаю плечами, и, желая не одновременно похвастаться и закрепить эффект, уже соло, вполголоса, спел пару куплетов о Жёлтой Субмарине, но здесь, в этом баре, никого не удивишь ни хорошим голосом, ни знанием английского.

–… нет, нет! – уже не слушая меня, спорят парни, переводя одну из песен на русский. А песня знакомая, и переводят они её…

–… неверно, – не выдерживаю я, – это не буквально нужно переводить! Жаргонизмы, понимаете?

Айзеншпис отмахивается, но я что-то закусился и настаиваю на своей точке зрения, перескочив на английский.

– Жил? – внезапно спрашивает меня Стас, внимательно слушавший меня.

– А? – не сразу понимаю я, – Нет, откуда… с Северов!

– Просто… – хмыкаю, вспоминая, – как сказала одна учительница, принимая меня в школу и проверяя знания языка ' – Эти всегда язык учат'

Захмыкал уже Юра, переводить язык Эзопа на язык родных осин не требуется никому.

Споря до хрипоты о точности перевода, о поэтике текста и его дословности, символизме отдельных фраз и песни целиком, я отлично провёл время. А потом, глянув на часы, засобирался домой…

– Мы до следующей недели в Москве, – негромко сказал Айзеншпис, задержав мою руку при прощании, – У тебя телефон есть? Нет? Ладно, мой запиши… и адрес давай, зайду как-нибудь!

* * *

– Савелов! – голос учительницы звенит от возмущения, – Ну когда ты за ум возьмёшься? Нельзя так относиться к урокам, нельзя! Понимаешь? Ты ведь можешь быть круглым отличником, но постоянно… постоянно у тебя то домашнее задание не сделано, то сделано сикось-накось, и я, Савелов, когда-нибудь порву тетрадь с твоим домашним заданием!

Вздыхаю выразительно, переминаясь с ноги на ногу и с опущенной головой колупая парту, всем своим видом демонстрируя раскаяние и вину. Положено демонстрировать, вот и…

– Савелов! Ну ты же умный парень! – учительница трясёт тетрадкой, – Районные олимпиады по химии и биологии выигрываешь, а по русскому языку и литературе еле-еле на тройку вытягиваешь! Ну как так можно? С такими оценками тебя нельзя допускать до олимпиады! Дождёшься! Поговорю с Нинель Викторовной, и она не даст добро на городскую!

Снова вздыхаю…

' – Не пустят, ага… верю, как же!' – с трудом удерживаю виноватую физиономию. Пусть голова и опущена вниз, но одноклассники у меня наблюдательные, и не всегда – к месту.

Раздавшийся звонок перебил учительницу, и ребята начали было собираться.

– Звонок для учителя! – возмущённо взвизгнула женщина, хлопая по парте пухлой рукой, и все разом примёрзли к стульям, – Савелов! Ты меня понял?

Киваю с покаянным видом, и уже знаю, что через несколько дней эта сцена, с теми или иными вариациями, повторится. Не на уроке литературы, так на уроке истории, к примеру.

– Свободны! – бросила училка, и мы с облегчением вылетели из класса.

– Ф-фу… аж вспотел, пока тебя Вика распекала! – негромко сказал идущий рядом Артём.

– Могё́т! – согласился я. Русичка и правда умеет создавать психологическое давление, как никто. Послушать её, так без знания русского языка ни я, ни кто другой, не может считаться хоть сколько-нибудь образованным человеком!

… и так, к слову, все учителя говорят. Без исключения! Даже трудовик Пётр Николаевич по прозвищу Гегемон.

Другое дело, что некоторые меру знают, а Викушка воспринимает себя не иначе как носительницей некоего сверхценного знания, и пафоса у неё – через края! А оценки она мне, коза старая, занижает иногда, как она говорит – воспитывает.

– Лёнька! Скотина! – мимо, занеся портфель над головой, пронеслась мелкая, зато отменно «широкая в кости» Кругликова, норовя стукнуть убегающего от неё одноклассника, – Стой! Хуже будет!

– Потому и не стою, что будет хуже! – резонно парировал длинный, хулиганистого вида (но только вида!) Лёнька, кружа по коридору и расталкивая ребят и девчонок. По коридору вообще, куда ни взглянешь, сплошь одна толкучка, визги, писки, возмущённые чем-то голоса, смех и вопли. Школа!

– Поженятся, как только восемнадцать исполнится, – постановил Артём, глядя на Лёнку с бегающей за ним Кругликовой взглядом премудрого старца.

– Думаешь? – засомневался я.

– По всему видно… – начал было объяснять мне приятель.

– Да нет! Понятно… всем уже понятно, кроме них самих! – перебиваю его, – просто Лёнька после восьмого в шарагу на бульдозериста собирается, а Кругликова на швею. Вот что-то мне подсказывает, что в ЗАГС они пойдут ещё до того, как им восемнадцать исполнится!

– А-а… понял! – засмеялся Артём, – Вполне может быть! Та-акие искры летят…

Остановившись чуть поодаль, не спешим в раздевалку, где сейчас – час пик, как в метро. Сейчас ещё две-три минуты, и она опустеет, а мы пока…

… сплетничаем!

– Домой? – поинтересовалась Таня, ожидающая меня у ворот школы. У нас с ней как-то сложно всё. Нравится, но…

… и вот всё так – через «Но!» Не объяснить толком, но мы и не встречаемся, и назвать нас просто друзьями нельзя. Сложно всё, и разобраться пока – ну никак! Ни я, ни она.

– Не замёрзнешь без варежек? – поинтересовался я вместо ответа, натягивая свои. На улице не то чтобы колотун, но февраль, он и есть февраль – стыло, ветрено, сыро и морозно, и по ощущениям, а не по термометру – лютень как есть!

– А… – отмахнулась девочка, – замёрзну когда, тогда и одену! Так что?

– По букинистам хочу пройтись, а потом уже домой, – отвечаю ей, – к Локтеву не пойду, устал что-то. Не физически, а так…

– Ну да, – кивнула Таня, – ты же почти каждый день туда ходишь, и до самого вечера там.

– Угу…

– Сложно? – поинтересовалась она, склоняя голову набок.

– Ну… – не могу подобрать ответ, – нормально. Нет, правда – нормально! Гитара, вокал, танцы… недавно вот начал ещё на баяне, не знаю пока, нравится или нет. Так-то интересно, каждый день почти что-то новое. Просто… знаешь, одни и те же лица вокруг, одни и те же люди. От людей, бывает, устаёшь, даже от самых хороших.

– Понимаю, – серьёзно сказала она, – Ну, давай тогда!

– Давай, – неловко ответил я, не в силах подобрать слова, чтобы нормально, без косноязычия и неловкости, сказать, что от неё я не устаю. Развернувшись, потопал в сторону метро, всё время борясь с желанием оглянуться. Всё сложно…

Роюсь в развале старых книг, перебираю их, проверяя целостность страниц и переплёта. Мусор, мусор… но иногда попадаются настоящие жемчужины!

Я не библиофил, и о ценности какого-нибудь замшелого издания могу судить очень поверхностно. Ну в самом деле… дата сама по себе мало что говорит, и тот факт, что книга выпущена в конце девятнадцатого века, говорит только о том, что книга выпущена в конце девятнадцатого века!

Библиографическая редкость не всегда связана с датами, а больше – с тиражом, с количеством сохранившихся экземпляров, с какой-нибудь интересной историей, сопровождающей именно этот тираж. Много всего, на самом деле, но…

–… девятнадцатый век, – важно показывает букинист тётке, по виду небедной провинциалке, подвизающейся в торговле. Дама, судя по всему, алкает не только шмоток и колбасы, но и духовного.

Книги эти потом займут почётное место на полках, и гости, приходящие к даме из торгового сословия, будут видеть, что она не просто так, а – интеллигенция!

Сейчас какая-то повальная мода собирать книги, и отчасти я это понимаю – дефицит! В том числе и дефицит развлечений, с которыми в Союзе – хуже некуда, а тут – книги, и какое-никакое, но времяпрепровождение, и если в шкафу стоит Сабатини и Дюма, всегда можно занять себя.

А есть – просто книги, для красоты. По переплётам подбирают, переплачиваю втридорога за сборники. Чтоб много роскошных томов в едином дизайне, и имена, имена… из тех, что на слуху у любого читателя, и к слову – читать их совершенно не обязательно! Главное, чтобы они, книги, были!

–… смотрите, какая сохранность! Видите? А ведь девятнадцатый век…

– Да, да… – кивает заворожённая дама, – почём?

Сумма трёхзначная, но дама расстаётся с деньгами легко. Книги, они сейчас вообще в цене. За редкий, но отнюдь не библиографический том Дюма, могут заплатить четвертной, а уж десятку – будьте любезны! А тут – девятнадцатый век всё-таки, понимать надо…

– Мусор, мусор… – останавливаюсь на потрёпанном томике Честертона, – сколько?

– Э-э… – мычит букинист, прикидывая мою платёжеспособность, и главное – готовность платить.

– Пять рублей! – говорит он наконец. Пожимаю плечами и кладу книгу назад. Я не книжный червь, и мне не нужен именно Честертон, сойдёт любая на английском, не слишком скучная. Но нет, так нет…

Перехожу к следующему букинисту. Мусор, мусор…

– Почём? – в руках учебник по органической химии для поступающих в ВУЗы. Не помешает…

– Полтина, – равнодушно роняет пожилой мужчина, снова застывая памятником эпохе развитого социализма.

Книга отправилась за пазуху, а я – бродить дальше. Собираю потихонечку всякое, а то, боюсь, все знания из памяти выветрятся!

В Союзе многие книги, да те же учебники взять, не всегда в открытом доступе, и их можно взять либо вот так, на развалах, потрёпанными и без части страниц, либо в библиотеке при ближайшем ВУЗе, по предъявлению студенческого и читательского билета! Я эту политику властей не понимаю, и разумеется – не принимаю, но – учитывать приходится.

Кое-что в этих учебниках давно уже устарело или является ошибочным, но – что есть! Копаюсь в информации, учу, вспоминаю, делаю правки на полях, и это для меня – много важнее четвёрки по русскому!

Придя домой, поел и достаточно небрежно сделал уроки. Непримиримой осталась только Викуша, остальные давно пожали плечами и постановили, что если школа у них с химико-биологическим и английским уклоном, а я демонстрирую хорошие знания именно по этим направлениям, то так тому и быть!

Оценки мне не натягивают, но и особо не придираются, хотя некоторые, время от времени, пытаются склонить меня на накатанный путь круглого отличника, и в будущем, может быть (!), ленинского стипендиата[iv]. А я, блин, не Гермиона Грейнджер с синдромом отличницы!

Да и к тому же я прикинул, что по той же литре с русским, мне, чтоб выйти на оценки между четвёркой и пятёркой, нужно будет тратить не меньше часа в день только на эти предметы, и это – помимо того, что я трачу в школе.

А оно мне – не надо! Время, да и силы, не бесконечные, и потратить их я могу с большей пользой, а если и без, то хотя бы – с удовольствием!

А универ… я либо поступлю как олимпиадник по целевым предметам, либо не поступлю потому, что еврей.

– Чёрт… – отложив учебник по органической химии, потёр виски, пытаясь унять раздражение, – как же не хватает интернета!

Не хватает, собственно, не только интернета, но и вообще – всего! Куда ни ткнись, везде один сплошной дефицит!

Отсутствие нормальной еды в свободном доступе, не считая синюшных марафонских кур, ливерной колбасы и плавленых сырков «Дружба», я, в общем-то, переношу относительно легко. Отчасти потому, что не слишком привередлив в еде, но по большей части, разумеется, из-за маминых усилий по части кулинарии.

Но информация⁉ С какого, простите, дьявола, в СССР нельзя нормально купить обычные ВУЗовские учебники и справочники⁈

Гигантские, раздутые тиражи «одобренной» литературы пылятся на полках магазинов, и бывает, не только книжных! Не только бородатые классики Коммунизма и решившие шагнуть в литературное бессмертие члены Политбюро, но и классики советской и русской литературы из тех, что втиснуты в школьную программу, но помимо неё не читаются практически никем.

Это добра – валом! Качественные переплёты, и всегда – отменная, часто импортная, финская бумага. А это, к слову, тоже проблема, потому как жопу такой вытирать неудобно, жёсткая слишком!

В нагрузку идут – то к Дюма, а бывает, что и к колбасе. Не в Москве, понятное дело, но в провинции таких историй – тьма! Никого не удивишь.

Понятно – идеология, воспитание советского человека… Но, мать вашу, учебники! Бесит!

По части ветеринарии и фармакологии знаний у меня – на Нобелевку хватит, и пожалуй, не на одну. Не потому, разумеется, что я гений, а потому, что наука за полвека сделала гигантский скачок, а я всё-таки без малого кандидат наук, защититься только не успел.

Знаю и умею много больше, чем местные светила. Там, где у них только первые робкие шаги и озарения, у меня – наработанные методики и чёткое, абсолютное понимание не просто последовательности действий, но и знание всех возможных проблем и побочек.

Но блин… память у меня всё-таки не абсолютная, и дыр, пусть не критичных, хватает. Почти всё могу, потрудившись, если не вспомнить, так хотя бы вывести, опираясь на расчеты или знания из «соседних» областей, но как же я задолбался! Мелочь иногда какая-нибудь, а сижу, по несколько дней вспоминаю, формулы вывожу, записываю, и думаю каждый раз – сжигать это, на случай отнюдь не гипотетического обыска, или оставить, чтобы в другой раз не выводить заново?

В нормальном для меня времени я бы просто открыл интернет, в нормальной стране – книгу…

… но здесь ни интернета, ни книг! Не могу вот так просто купить нужный учебники или справочник, а если и могу, то часто они – устаревшие или с ошибками, а в медицине и фармакологии это критично.

А для меня занятие наукой, пусть даже совсем по верхам, в попытках вспомнить что-то интересное и мысленно скрестить это «что-то» с технологическими возможностями этого времени, едва ли не единственная отдушина.

Музыка и прочее – в значительно меньшей степени, потому что ансамбль, он всё-таки детский, и поём мы всё больше «Орлёнок», да «У дороги чибис», ну и танцы – соответствующие. Одобренные.

– Чёрт… – мозг подбросил виденье домашней химической лаборатории, самой примитивной. Здесь есть такие в продаже, а к уже имеющимся колбам, спиртовкам и реактивам можно будет потихонечку докупать и выменивать что-то более интересное…

… но это в планах!

Купить, разумеется, я могу хоть сейчас, но есть проблема соседей. Потихонечку обрабатываю их, подводя к этой мысли – так, чтобы потом все эти колбы, мензурки и странные запахи воспринимались ими без раздражения. Ну и кухня… я на неё тоже посматриваю, и если удастся захватить без боя часть территории, то в моей голове будет праздничный салют!

Но всё это – чуть позже, тихой сапой, а пока – книги, расчеты… Я погрузился в мир формул, вспоминая и сверяясь с учебником, но долго не выдержал.

– Надо будет студентов поспрашивать, что ли… – подытожил я, захлопывая книгу.

Посидев некоторое время без дела, покосился было на окно, но там, как на грех, начался слякотный мокрый снег, швыряемый ветром во все стороны с остервенелостью палестинского подростка.

Странноватые ассоциации, возникшие в моей голове, привели мысли сперва к Ближнему Востоку с дружественными лобызаемыми арабами, а потом – к недружественному для СССР Израилю, еврейской культуре вообще, и наконец – роликам из ЮТуба, в которых подростки, и кажется, не только еврейские, танцевали под еврейские мелодии.

– Хм… – представив, как я покажу на ближайшем занятии что-то подобное, попросив ребят наиграть «Хава Нагила», закхекал, подавившись смехом. Хотя…

Встав, я размялся как следует, и, раз уж погода не гулятельная, принялся отрабатывать отдельные движения, а потом, разогревшись, попробовал танцевать, и кажется, вышло неплохо!

… а отдельные движения, кажется, можно будет показать нашему хореографу. Без привязки к мелодии, разумеется…

– Вот как это у тебя получается⁈ – перекрикивая шум в душевой, не унимается Володька Евстратов, вертящийся под тугими струями воды в соседней кабинке, – Я, блин ночами не сплю, а у тебя на-гора чуть не каждую неделю что-то новое!

– Палыч Мишку в хореографическое уговаривает! – не переставая намыливать голову, вклинился в беседу Пашка из соседней кабинки, – говорит – талант!

– Вот же чёрт! Везучий! – завидует, и отнюдь не по белому, Володька. Длинный, прыщеватый по молодости, он не блещет способностями, и только в танцах у него что-то получается, но не за счёт талантов, а только и исключительно усердия.

Будущее у него уже предопределено, и в нём фигурирует Училище Культуры, ансамбль песни и пляски Советской Армии в качестве места срочной службы, а после – работа хореографом в одном из провинциальных ДК. Ну а потом, лет через десять-пятнадцать, и пост директора этого самого ДК, как морковка.

Уже сейчас Володька прикидывает иногда вслух, в каком из ДК лучше коэффициенты зарплаты, да где лучше делать карьеру, и где его родственники и знакомые родителей могут помочь, а куда они не дотянутся при всём желании.

В провинции, по его словам (не то чтобы я хотел это слушать!), сделать карьеру много проще – просто за неимением желающих в принципе ехать в провинцию. Стать директором ДК годам к двадцати семи, задача вполне реальная, но так уж ли нужен этот пост, если это колхозное ДК, и перспективы хотя бы на район – крайне туманны⁉

Пока он склоняется к тому, чтобы поехать на Севера́ – там и деньги другие, и карьеру, какую ни есть, можно сделать быстро. Другое дело, условия…

– Да не пойду я! – вертясь под душем, смываю мыло, но лейки как таковой нет, и струя воды бьёт куда-то в бок, и притом, стоит только тронуть вентиль, всегда по разным траекториям, иногда чуть не полметра в сторону, в соседнюю кабинку.

' – Хоть такой' – мысленно утешаю себя, вспоминая, как в предыдущем помещении душа просто не было. Я уже думал, что на черта мне вообще такое удовольствие, подумывая бросить к чертям Локтевский ансамбль и перейти на тот же баскетбол в ближайший Дворец Спорта – просто потому, что там есть нормальные душевые.

– Не пойду! – повторяю ещё раз, – Химия, биохимия, может мед! А танцы – вон, Володька пусть на себя берёт! За всю Локтевку!

Мыло наконец смылось, и я, не слушая дальнейших, нисколько мне неинтересных рассуждений и шуточек, вышел из душевой, шлёпая по разбитому кафелю резиновыми банными тапочками. Почему-то, где бы я ни мылся в общественном месте, кафель всегда разбитый, такие вот особенности советской действительности.

В раздевалке тесно, шумно, и пахнет отнюдь не розами. Подростки в пубертате и так-то не благоухают, а мальчишки, ко всему, часто ещё и неряшливы.

Как ни старался, но вовсе уж избежать прикосновений голых спин, рук и жоп не удалось, так что одевался я быстро, бдительно поглядывая по сторонам. Возраст такой… и толкнуть могут товарища шутки ради, и в «сифу» поиграть грязными скомканными носками, или что не легче – трусами.

Благо, штучки в стиле обезьяньих стай жёстко пресекаются как педагогами, так и старшими ребятами. Всякое бывает, но страшнее «сифы» или коротких разборок на эмоциях, на моей памяти пока не было.

–… как там это у тебя? – вышедший из душа Володька, будто продолжая разговор, схватив себя за ногу, пытается повторить движение, и, понятное дело, оскальзывается, хватаясь за всех подряд. Зрелище… не самое эстетичное, честно говоря.

– Так… – отвечаю неопределённо, шнуруя ботинки. Тема эта, честно говоря, мне не очень интересна. Рассказывать о ЮТубе и о том, что я любил смотреть «под кофе» ролики с танцами, как-то не тянет.

Высиживать яйца в душной и влажной раздевалке не стал, выйдя в холл, где уже стоят ребята постарше, беседуя о разном. Мелюзга в ожидании родителей бегает, толкается, хихикает и создаёт звуковой фон, немногим, пожалуй, тише, чем возле взлетающего самолёта!

– Опять мелких обижают, – делится Борис, крепыш со сломанным носом, ухитряющийся совмещать танцы и бокс, и всё – на очень приличном уровне, – Надо снова собраться и объяснить шпане…

Разговор как-то очень быстро перетёк с «надо бы», на обсуждение конкретных планов. Стратегия, тактика, возможные союзники и пути отступления…

… но это я, а ребята, в силу возраста, всё больше вываливают предложения из разряда «Приехать всей толпой и отметелить кого попало!» Пубертат, мать его… гормоны на голову давят, а тут ещё и сакральное по подсознанию – «Наших бьют!»

– Да нет же, нет… – стоя у большой, довольно схематичной карты Москвы, сложенной из мозаики, я доказываю свою точку зрения, – Какое там толпой? Вы чего? Милиция если не остановит, так шпана просто рассосётся!

– По времени! – похлопываю себя по наручным часам, – Одни на автобусах подъедут, другие на метро, третьи ещё как-то! Разом, и со всех сторон! Маршруты только определить, проехаться и пройтись по ним, чтобы не было заминок…

– Ну что же… – потёр нос крепыш, – я за! Давай, Миша, командуй!

– Вы как, парни? – обвёл он взглядом остальных, давя силой возраста и авторитета, – В деле?

– В деле, в деле… – проворчал один из парней, – Командуй, Миша!

[i] Session" с английского переводится как «сессия, заседание, совещание». Этим модным словом в СССР называли тусовки на квартире.

[ii] «Октобер», он же бар кинотеатра «Октябрьский», одно из культовых мест тех лет для московских музыкантов и неформалов всех мастей.

[iii] Роберт Рождественский.

[iv] Ленинская стипендия (стипендия имени В. И. Ленина) – самая престижная и высокая стипендия в Советском Союзе для учащихся средних специальных учебных заведений, студентов вузов, аспирантов высших учебных заведений и научно-исследовательских учреждений.

Первоначально учреждено для наиболее выдающихся студентов высших учебных заведений – 2200 стипендий по 800 рублей в месяц каждая, для наиболее выдающихся аспирантов – 100 стипендий по 1100 рублей в месяц каждая (до денежной реформы 1961 года, после реформы, соответственно – 80 и 110 рублей).

Назначалась студентам со 2-го курса за отличную учёбу и активную общественную деятельность. Выплачивалась ежемесячно. Устанавливалась сроком на 1 год, но могла продляться по результатам экзаменационной сессии.