Текст книги "Отрочество (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Девятнадцатая глава

Выписали меня, когда июль уверенно перевалил за вторую половину. За время болезни я сильно ослаб, и вытянулся чуть не на два вершка[29]29
  Один вершок – 44,45 мм.


[Закрыть].

Эдакая жердилистая ходулина, неуверенно держащаяся на подшатывающихся ногах, и болезненно щурящаяся от солнечного света. Руки-ноги торчат костляво из рукавов и штанин, кожа некрасиво белесая, со следами от гнойников, голова после больнички от вошей побритая. Урод уродом, сам себе тьфу!

Стою, к стене белёной привалился, да моргаю часто. Такой себе сыч скелетный, посреди бела дня разбуженный да взбудораженный. Не понимающий, где и как оказался. Запоздало на всё реагирую, с изрядной такой тормознутостью. Заржавелостью даже.

– Егорка! – и разбег у Фиры, а глаза счастливые! И мокрые. Только за пару шагов чуть притормозила, и просто обняла, без врезания. Обнял в ответ, а самому неловко почему-то. И нежничанья не по возрасту, да и так… не противно ли ей такого урода обнимать?

Ан нет, не противно, обнимает! Снизу, в глаза смотрит невидяще, только кап да кап из глаз этих, но улыбается. И держит. Крепко!

Тётя Песя с братами докторов пытают – режим дня, да питание, да такое всё, санаторно-больничное. С блокнотиками, штоб не дай Боженька, не упустить чего важного!

Мишка уже без коляски, на костыле одном. Окрепший, загорелый. Сам ходит! С отдышкой, с натужинкой, но сам.

Наконец, помогли влезть в экипаж, и Санька тихохонько так, будто не все свои вокруг, окромя равнодушного чернявистого кучера, сходу окутавшево нас клубом едкого табашного дыма:

– Ну… ты как?

– Живой! – вырвалось само, а потом подумал, и повторил ещё раз, уже твёрдо, – Да, живой! Захотелось объяснить, как это здорово – просто жить! Без дикой головной боли, от которой хочется зарезаться, галлюцинаций, скручивающих всё тело болезненных спазмов, тяжелого духа инфекционного отделения. А потом и передумал… да и зачем? Не поймёт. Сам может подумать иначе, но нет. Не поймёт.

Солнце, обдувающий кожу ветерок без запахов больнички, это уже – много. Почти счастье. Даже и без почти!

Дышать полной грудью, а не судорожно хватать пахнущий лекарствами воздух, через судороги и боль. Как объяснить, што отсутствие боли – уже радость?

Даже запах табачища от возчика, ядрёный лошадиный пот и цоканье копыт по булыжной мостовой, для меня симфония торжествующей жизни. Моей!

– Ничево, – ободряюще улыбнулась тётя Песя с сиденья напротив, почувствовав што-то эдакое всем своим женским нутром, – ничево… Зато теперь можешь не бояться этой заразы!

– … никто у нас больше и не заболел, – рассказывает уже известное Фира, прижавшаяся к левому боку и не отпускающая мою руку.

– Менделя забрали! – перебивает её Мишка.

– Да ну! – небрежная отмашка маленькой ручкой, – Он спятил, а не зачумился! И так-то придурковатый был, а после смерти мамеле его как мешком с несчастьями по голове ударили. – Представляешь?! – большие её глаза, уже отплакавшиеся, заглядывают в мои, – Жертву принести задумал! Как во времена Исаака и Авраама! Я та-ак напугалась…

Рука прижимается к сердцу, а глаза круглятся для пущей доходчивости.

– … если бы не Миша… – Брат фыркает смущённо, отворачиваясь, – тот с ножом, а он его костылём – на! И Хаима, мелкий который, за шиворот от Менделя в сторону. Спас! А сам стоит на одной ноге, и руки в стороны. Не пускает. Бледный, сам только ходить заново начал, а вот! Представляешь?!

Я представил, проникся, и вопросительно укоризненно посмотрел на Мишку.

– А што рассказывать? – брат дёрнул плечами нарочито небрежно, – Так… спятил, и мелкого на стол, што во дворе. А сам про жертву очистительную, и глаза навыкате! Меня больше знаешь што напугало? Нож каменный! И не поленился же обтесать булыган! То есть не абы што, а план такой, сумасшедший.

– Ну и… – снова дёрганье плечом, – врезал. Он же так… сопля – што по конституции телесной, што по характеру. Даже и сумасшедший трусанул. А там его тётя Хая, которая Кац, ка-ак с разбегу – бамц! И скалкой по руке, и как ветку сухую. А потом и скрутила. Орал! И от боли, и от сумасшедшести своей. Даже и не разобрать, от чево более.

– А мужики? – поинтересовался я.

– Днём дело было! Только бабы и детвора во дворе. Да! Карантин-то сняли! Не так сняли, штобы и совсем, но хотя бы не как звери в зоопарке сидим.

– Мишеньку сильно на Молдванке зауважали, – горделиво сказала тётя Песя, считающая нас всех скопом за близких родственников, – за такой наш характер! Это – да! Мужчина.

* * *

Непослушное после болезни тело пришлось заново приучать двигаться. Приручать. Кажется, как ни повернись, а всё неловко, неудобно, необмято. Не тело, а башмак неразношенный! Сплошной скрип по всему телу, да мозоли болезненные.

Какие там танцы с акробатикой! Ходим на пару с Мишкой с тросточками, чисто франты одесские. Медленные такие прогулки поутру до Дюковского парка, там до-олго сидим на лавочках – отдыхаем, с силами собираемся.

Сядем в теньке, задами костлявыми брусы лавочные подопрём сверху, да глаза щурим устало. Нет-нет, да и задремлем. А как же, такие усилия!

Запахи листвяные вдыхаем, кузнечиков слушаем, да на публику гулящую глазеем, не без ответа. Про меня, оказывается, даже и в газете было! Узнают.

Не так, штобы серьёзно и как-то хорошо, а просто – жертва чумы, выздоровел. На абзац. Ну и славословица медикусам одесским на парочку. И властям панегирик, куда ж без этого! Спасители. Отцы родные.

Отсидимся так, отдремемся, мороженным силы подкрепим. Потом читаем, или чаще в шахматы играем, Мишка вслед за мной пристрастился. Быстро учится!

Саньке это ни разу неинтересно, он в парке мольберт раскладывает чуть в сторонке. Иногда подходят гуляющие, смотрят. Бывает, што и покупают. Ни много, ни мало, а от червонца до двадцати пяти рубликов.

Знаменитость! Иллюстратор «Сэра Хвост Трубой», ни разу не шутка! Покупают если, так непременно подписать просят.

Санька каждый раз смущается, и глазами моргать начинает. Но подписывает. А чего ж не подписать?

Фира поутру на хозяйстве, не с нами. Под руководством мамеле готовит вкусную и полезную пищу для выздоравливающих нас.

Ближе к обеду мы назад. Неторопливо, важно… а на самом деле просто через силу. Дошли, и мокрые от пота. Пить, пить… потом сполоснуться и снова пить. Как верблюды, в день чуть не по ведру.

Обед. Сон. Потом вчетвером занимаемся. Мы снова наверх переехали, так што места полнёхонько, не теснимся.

Санька через большое нехочу занимается, ему дай волю, так кроме мольберта и никакой учёбы не нужно. Понимает всю важность тех же языков и общей эрудиции, но между пониманием и принятием – большая такая пропасть.

Поминутно отвлекается, улетает мыслями куда-то далеко, грызёт перья и карандаши, цыкает зубом и постукивает ногой. Память у него хорошая, да и голова светлая, но вот желания учиться – ни малейшего!

Немецкий язык ложится легко, с родственным идишем заодно. А в остальном так себе, даже и география у него всё больше через приключенческие романы и развешенные по комнате географические карты.

Фира учится добросовестно, хотя и без огонька. Ум у неё большой, но очень практический. Понимает всё важность аттестата, но желания пойти в науку, или скажем – гореть народничеством и чьим-то благом, у неё ну ни капельки.

Занимается через упёртость и желание доказать кому-то там што-там. Мне, себе, матери, или заклятым подружкам – не знаю, и знать не хочу! Я в это бабское даже и лезть не пытаюсь, потому как болото психическое для мужчин. Увязнешь мозгами.

Мишка и так-то сильно далеко не дурак, а ещё и к чтению сильно пристрастился, в кресле когда пришлось сидеть. Теперь вот Гегеля штудирует, шахматные всякие книжки. Ну да тут мы наперегонки! По шахматам, не по Гегелю.

На гимназические науки фыркает.

У меня с учёбой пока не ладится, мозги после болезни вялые ещё, да и устаю быстро. Всё больше за компанию сижу, ну и подсказать што.

– Егор… – тихонечко шепнула Фира, стараясь не тревожить других.

– Аюшки? – откладываю в сторону томик немецкой поэзии, перечитанный уже с десяток раз.

– Вот, – она подвигается поближе с учебниками, и я начинаю объяснять непонятное. Потом тормошу Саньку, улетевшего куда-то в страну грёз, потом…

… взгляд падает на старую идишскую газету, служащую нам заместо скатерти.

– Хм… а почему бы и не да?

– Чево да? – поднял голову Мишка.

– Я вслух? А… да вот думаю, што раз уж голова пока толком не соображает, и заняться всё равно либо нечем, либо не по здоровью, так на языки прилечь. А?

Я воодушевился идеей, потому как жить, оно конечно, и так более чем здорово, но иногда немножечко скушно! Даже и слесарным делом не особо получается, потому как пальцы пока непослушные и слабые. Порезался несколько раз крепенько, ноготь сбил до полного слезания, ну и всё на пока, с ремесленничеством-то! И с музыкой. Восстановиться надо.

– Сперва идиш, – продолжил я, потихонечку выстраивая план, – потому как уже! Язык знаю, осталось только грамоту подтянуть, а это несложно. Не так штобы и сильно нужно, но… Кошусь на Фиру, и та зарумянивается. Мишка хмыкает этак непонятно, што и не вдруг поймёшь, чего в его хмыканье больше – одобрения, или совсем даже наоборот.

– Греческий потом! – загибаю палец, – Коста небось только рад будет! И Мавроматис. Это сложнее, но мал-мала знаю, пусть и с одного слова на десятое. Всё не с ноля!

А ещё… – шевелю пальцами, – пожалуй, вязание!

– Эт-то зачем? – пучит глаза Пономарёнок, – бабское же… Аа! Пальцы разрабатывать?

– Агась! Я б лучше с гитарой, ну и в слесарке, но… – поднимаю руки, показывая забинтованные пальцы, – пожалуй, што и рановато!

– Шалом честной компании! – вторгся к нам Семэн Васильевич, легко забежав наверх и сымая шляпу.

– Шалом.

– Здравствуйте, – Мишка упорно не принимает местного наречия, хотя иногда и срывается за нами, отчево его ажно морщит.

– Михаилу почти архангелу мой отдельный привет! – отсалютовал ему мужчина двумя пальцами к виску, плюхаясь на свободный стул.

– Архангелу?

– Не рассказывал? Эх… – Семэн Васильевич усмешливо поглядел на заалевшего брата, – Зря! Сценка-то почти библейская вышла! Практически изгнание. Пусть даже не из Эдема, но если сравнивать этот милый дворик с больницей для скорбных разумом, то вполне себе и да! И костыль заместо меча. Вот и получил интересное прозвание в некоторых широко известных узких кругах.

Я взглядом пообещал Мишке подразнить его новым прозвищем, на што тот только вздохнул и закатил глаза к небу.

– Есть новости, – деловито сообщил Семэн Васильевич, – и немножечко даже хорошие!

– Первая! – он загнул палец, – Говорят, шо грешно радоваться чужим бедам, но я таки говорю – око за око! Жандарм в рясе, от которого вы зубами скрипели, ныне в больнице. Холера! Жив, и скорее да, чем ой, но всё вполне серьёзно, вплоть до длинной поправки здоровья, переводом куда-нибудь неблизко.

– Второе! – загнулся ещё один палец, – Владимир Алексеевич со своей стороны, и ваш покорный слуга…

Соскок со стула и дурашливо-великосветский поклон.

… – приложили немножечко усилий, и ваше прикрепление к церкви растаяло в лучах утреннего солнца! Это таки не значит, шо свобода и вольные казаки, и я таки надеюсь, ви мине понимаете, а не как все обычно?

Мы закивали.

– Буду надеяться на верить, – вздохнул он, – ходить всё равно придётся, просто можно будет выбрать самому, и выбрать штоб вот так!

На закрытые глаза печными заслонками опустились крепкие ладони.

– Через умеренное пожертвование!

– Дядя Фима звал в гости, – выдал я осторожно, – всех!

– Почему бы и не да? – пожал плечами Семэн Васильевич, улыбаясь золотозубо.

– Царьград! – выдохнул Санька, сорвавшись с места, – Я должен непременно…

– Ша! – остановил его Семэн Васильевич, – Должен, но немножечко потом, а не прямо сейчас! – А… ну да.

«– Турция» – отозвалось подсознание, – «отдых по системе всё включено!»

Двадцатая глава

Время тянулось тягучей патокой, как в далеком детстве. Достаю иногда часы, гляжу на секундную стрелку… тик-так! Всё так, всё в порядке, как и должно быть. Часы в карман, и снова тянется время.

Обдумал с десяток мыслей, пару раз поменял позицию на стуле, вытащил часы из кармана… Минуты не прошло.

Умом понимаю, што это чистый субъективизм, и замедлившееся время всего-то результат болезни. Не время замедлилось, а каждое событие – вновь, как в детстве, стало значимым, вызывает мощнейший эмоциональный отклик.

Пролетел толстый шмель, важно неся толстое брюшко. Мелькнул стриж в небесной синеве. Прополз по стене мураш, таща на спинке дохлого жучка. Всё важно!

Пройдёт. Потускнеют, а потом и уйдут в глубину воспоминания о той боли, о каждом глотке воздуха, дающегося с мучительным трудом, мышечных спазмах, от которых выкручивает всё тело.

Эмоции перестанут скакать весёлым горным потоком по камням, войдя в привычное русло, ну а пока – так. Странно.

Не могу даже сказать, хорошо это или плохо. Скорее да, чем нет, потому как здорово, когда всё – в радость. Каждый шаг, каждый глоток воды как в первый раз.

Но немножечко и нет, потому как ждать ой как тяжко! Два-три дня ожидания месяцем кажутся, ажно душенька свербит от нетерпения. С Туретчиной хотя бы!

Я ж как думал? В лодку к дяде Хаиму, ручкой берегу одесскому помахаем, да и навстречу приключениям. Ан нет! Официально всё решили – через путешествие, а не контрабанду.

Оно понятно, што незачем плодить себе лишние проблемы через непослушание властям, особенно когда они по факту не нужны, но… время! Тянется…

Владимир Алексеевич своё согласие как опекун, да Мишкины родные, да мастер. Сложно! Письменное согласие, заверение у нотариуса, телеграммы. Соображать пока толком не могу, поэтому очень поверхностно вникнул, а не как положено.

Непросто всё. Настолько непросто, што поездку нашу всерьёз думали оформить как паломническую. Только то и остановило, шо жиды в нашей компании как-то не шибко с православным духом сочетаются.

Да и останавливаться тогда пришлось бы не у дяди Фимы в еврейском квартале, а в какой-нибудь шибко православной обители со всеми втекающими и вытекающими, а оно не мне с Санькой, ни тем паче староверистому Мишке, ни в дугу. Не говоря уже о тёте Песе с Фирой. Благополучно всё порешалось, но немножечко затягивается из-за чиновника Священного Синода, решившего растопыриться начальственным бугорком на нашем пути. На взятку напрашивается, падла такая. А дядя Гиляй закусился принципиально, но тут бы и я на принцип пошёл.

Ишь, вошка канцелярская, взятку ему! Да и ладно бы, если бы за способствование намекнул вежественно, а то – за отсутствие препон, которые сам и же создаёт!

Тут раз дай слабину, замаешься вдругорядь отбиваться от таких же вошек начальственных. Сразу укорот давать надо, даже через собственное неудобство. Штоб знали!

Раз, другой, да третий – наотмашь по зубам крысиным, по ручонкам жадным культяпистым! Через жалобы начальству, через суды, газеты. Зубами скрипеть потом будут, ненависть таить, но – без препон, потому как им же дороже выйдет.

Но тут если начал, то выдерживать до конца нужно, линию гнуть. Сломаешься на каком-то этапе, так всё попомнит крапивной семя! Трижды своё сдерут, да отдельно за обиды свои взяточнические, за доходы небывшие, за страхи, внимание репортёрское.

Поплывём, или как моряки говорят – пойдём, на несколько дней позже, чем могли бы. Не критично.

Терпёжка лопается, это да! Но не страшно, есть чем себя интересным занять. Оно и в Одессе делов куча – не знаю, за што и хвататься. Единственное нерадостное – Мишка после Константинополя возвращаться в Москву будет.

От этого немножечко грустинка на сердце, но и так-то – ого! Каникулы устроили ему, чисто гимназисту-барчуку какому, лёгкие от пыли портняжной продышали. А главное, не хромает уже! С тросточкой пока, потому как ноги ещё слабые, но – не хромает. А?!

– Экий ты… – тётя Песя, сдувающая с меня перед выходом последние пылинки, замялась, подбирая слова, – взрослый стал.

– Длинный, – поправил я её самокритично, оглядывая в зеркале свою физиономию, несколько лошадиную от исхудалости. И это ещё ого-го! Такая себе морда лица была ранее, што сам себя пугался, и это безо всяких шуток!

Сейчас волосы отросли немножечко. Всё тот же ёжик колючий на голове, но не как у гимназиста-приготовишки, а с намёком на изысканность и военный стиль. Кожа больше не бледная, а главное – без следов от гнойников! Последнее больше всего радует.

«– Скоро прыщи пойдут!» – выдало подсознание ехидно.

Несколько минут мы ждали во дворе, под пронзительными взглядами соседей, обсуждающих нас весьма громогласно и без малейшего стеснения.

– Ты видела это лицо? Нет, ты видела или где, я тибе говорю?! – тётя Хая, которая Рубин и дура, спорила с приятельницей из соседнего двора, забредшей на зрелище и поговорить, – Шло… Егорка, повернись! Вот же имечко! Всё у них не как у людей!

– Видишь таки? – она тыкала в мою сторону всё пятернёй – для убедительности, – Нормальное почти лицо, а не урод-уродом, как он недавно! Ну!? А ты мине шо говорила?! Сейчас ещё немножечко вкусного одесского воздуха и полезной еды от Песи… Шо? Да бывает иногда и вкусная, так мальчики говорят. Вежливые! А может, не так штобы и часто ели нормальное, сравнить таки не с чем!

– Песя готовит не под твоё надо, а как положено! – вступилась за Фирину мамеле другая соседка, не успевшая поругаться с ней от чувства острой зависти.

– Мишенька! – тётя Хая, которая Кац, всплеснула руками, выйдя из своих комнат, – Какой ты красивый мальчик в этом костюме! А зная за твоё портновское будущее и обеспеченность, ты становишься таки ещё красивее! Такой себе красивый жених, шо даже и тьфу три раза на твоё христианство с двоеперстием!

– Таки да! – вылезла со стороны бездочерняя, а потому не стеснятельная в таком деликатном вопросе Ривка, – Я даже так скажу, шо много наших с таким женихом подумают, и легко станут не нашими, если он да и всерьёз!

Мишка заполыхал красным, от стеснения вперемежку со злостью, но смолчал. Знает уже, шо с бабами спорить, это зачем? Чисто потеря времени и трата нервов с репутацией!

Спустя минуточку во дворике чаячьими голосами разругались почти все бабы, беря подруг на горло и оскорбления.

– Вот поэтому, – одними губами сказал Миша, – никаких жидовок!

Я хотел было сказать в ответ всего и разного, но немножечко подумал, и не стал. А потом вышла такая нарядная и красивая Фира, што оно всё стало как-то мимо и неинтересно.

Даже жара жарой быть перестала, и солнце, как по заказу, спряталось на подремать за пушистым белоснежным облаком.

– Эсфирь Давидовна, – я по-взрослому подставил локоть, в в который вцепилась разрумянившаяся девочка, – позвольте проводить вас к экипажу!

Извозчик осклабился зубасто, показав жёлтые, совершенно лошадиной крупности зубы, и шумно почесался в проволочной чернявой бороде, нарушая очарование момента.

Тётушки, не прекращая скандалить промеж собой, начали умиляться такими взрослыми и красивыми нами. Пожелания и фразы просто так зазвучали такие, будто мы собрались уже не то в церковь, не то в синагогу, притом все четверо разом.

Всё это вперемешку с междусобойной руганью, расчувствованным сморканьем в фартуки и зовом детей, штоб посмотрели на нарядных нас.

Отъехали когда, я к Фире поворотился.

– Видела? – та закивала, – Слышала? Вот… штобы сама так – ну никогда! Жу-уть! Не женщины, а натуральный базар чаячий!

Ехали пока, потренировались немного во взрослых разговорах.

– Будьте добры, Александр, пните пожалуйста Михаила!

Короткий пинок по лодыжке здоровой ноги…

– Благодарю вас, друг мой, – киваю ему светски, приподымая шляпу, – это было очень кстати! – И за што же мне такая честь? – осведомлялся в ответ Михаил, щиплясь с подвывертом.

– Я заметил друг мой, шо вы хромаете на одну ногу, и решил сделать вас более симметричным!

Очень быстро мы стали симметричными на синяки через изучение этикета, но настроение от этого ни разу не попортилось. Не мешал даже наглый извозчик, лезший в нашу великосветскую беседу со своим простонародным юмором.

На Приморском бульваре щедро расплатился полтинником, не запрашивая сдачи.

– На чай и закуску к нему!

– Весёлые господа! – подмигнул водитель кобылы на прощание сперва левым, а потом и правым – подбитым глазом, – Ну если вдруг шо, то я завсегда готов и рад! Н-но, залётная! Фира мине под руку подошла, братья рядышком, и такой себе променад устроили. Неторопливо, с тросточками, по сторонам глазеем, да себя показываем.

Неловко немножечко, и одновременно ну до чево хорошо от взрослости своей! Не абы где по улочке деревенской, а в Одессе! С невестой под руку, с братьями рядом.

Недавно ещё – сирота, а вот уже – братья, невеста.

Пусть знают! Такое себе объявление о серьёзных намерениях, да не просто перед Фириной мамеле, а на весь город.

А внутри всё равно – р-раз! И ёкнуло. О Сенцовке мечтания – как в красной рубахе да яловых сапогах по ноге, да с гармошкой… Ажно башкой мотнул, штоб глупость эту вытряхнуть!

Нет, так-то можно… Но уже немножечко и не так!

По лестнице чинно спустились. Красотища! Вроде и бывал здесь не раз, но каждый раз наглядеться не могу, как надышаться. Взахлёб!

Такая красотища невозможная, што и не верится в дело рук человеческих. Кажется она была здесь всегда со времён допотопных, а то и с сотворения мира. Образовалась, вместе с бухтой.

– Я устала, – привстав на цыпочки, прошептала мне в ухо Фира, – поедем домой?

– Если ты из-за меня…

– Нет! – она даже головой замотала, – Просто непривычно, и от того тяжело. Так-то я не задумываюсь, как себя вести, а просто – веду. А сейчас будто на сцене под сотнями глаз, и каждое движение выверенным должно быть, отрепетированным.

– Непривычность давит на нервы, а нервы на тело?

– Ага… поедем?

– Давай. По мороженому сперва? И… – я заприметил в сторонке фотографа, – сфотографироваться надо!

Фотограф, молодой усатый армянин, важно работал с аппаратом, раздувая усы и щёки.

– Всё в лучшем виде будет! Улибайтись! Ай какие красивые!

Фотографировались поодиночке и все вместе, мы с Фирой вдвоём, и без неё, но с братьями.

– Сколько каких?

– Ээ… по семь каждой!

– Не много? – озадачился Санька.

– Не! Нам всем по одной, да Фире и тёте Песе отдельно. Владимиру Алексеевичу ещё, ну и в деревню.

– В деревню? – взъерошился Санька, – Я за! Пусть знают! Небось думают себе всякое, а тут нате вам!

– Нам с мамой одну можно, – застеснялась Фира за мои деньги.

– Зачем одну? – не понял я, – Начинай собирать собственный фотоальбом! Семь!

– Замечательно! – обрадовался фотограф, – Адрес давай… Э, Молдаванка? Тогда аванса немножко!