Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 11. Друзья из берлоги"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Письма на мельницу

Удивительно много людей отозвалось на очерк «Ночлег на мельнице» («Комсомольская правда», 1 сентября). Несложное исследование писем обнаруживает причину необычного интереса к древнейшему и некогда по всей земле распространенному агрегату. «Вы, правда, как будто мамонта отыскали, – пишет Виктор Степанович Стрельченко из Калуги. – Я считал: только во сне можно это теперь увидеть. И вдруг – наяву. Да еще и работает».

Простецкое в сравнении с нынешними гигантскими железобетонными плотинами на больших реках, почти игрушечное сооружение в сопоставлении с мощью силовых установок нашего века, одинокая брянская мельница вдруг напомнила нам об истории, о годах, когда повсюду не пар и бензин вертели колеса, а ветер и воды маленьких речек.

Никто не скажет, когда и где приспособили воду крутить жернова (во всех странах водяная мельница являлась частью народной жизни), но многие помнят, как мельницы исчезали. Паровой движок, а потом электричество на глазах одного или двух поколений сделали ненужными, почти смешными водяные колеса.

И вот теперь поток писем с радостным возгласом по поводу того, что где-то старинное колесо вертится. Таков феномен жизненных превращений. Я помню: прогоняя лошадей из ночного, мы увидели мотоцикл и бежали за ним, пока не зашлось сердце. Теперь ребятишки с таким же любопытством собираются вокруг лошади. Контрасты нового и старого помогают нам чувствовать глубину и движение времени, помогают верно оценивать достижения нынешних дней. «Будущим летом повезу своих ребятишек на эту брянскую мельницу, – пишет инженер-конструктор из Волгограда Валерий Корсун. – Да и сам хочу посмотреть. Много слышал о мельницах от своего деда…»

Мельницы и в давние времена, когда были они повсеместными и обычными, привлекали к себе людей. Подобно парусным кораблям на морях, они были самыми поэтичными сооружениями на суше. Много всего дорогого для человека сходилось у водяной мельницы. Тут размолом зерна завершались труды на полях.

Тут была ярмарка новостей: ожидая своей очереди, люди неторопливо обсуждали течение жизни, веселились и балагурили. В нелегких деревенских трудах дни сенокоса и поездки на мельницу были желанными днями.

Само место у мельницы было радостным: водяная гладь у плотины, склоненные над водой ивы и темные ольхи, стаи гусей и уток, запахи мокрого дерева, свежей теплой муки, скрип деревянной оснастки, фырканье лошадей, говор и шум воды у главного колеса…

Это был мир поэтичный, сообщавший покой и будивший воображение человека. Не случайно многие деревенские чудеса связаны были с мельницей. Русалки в обществе старика Водяного жили именно тут. По ночам, когда жернова утихали, черти собирались на мельницу перекинуться в карты. Народные сказки сохранили для нас ароматную смесь былей и небылиц, происходивших у мельниц.

Да и не только сказки! Литература, музыка, живопись запечатлели романтический мир водяных мельниц. Но интересней всего – живая человеческая память еще хранит этот мир, пусть без русалок и водяных, но все же полный радости и поэзии.

В большинстве писем (они принадлежат людям немолодым) рассказано о том, как мельница и все, что ее окружало, повлияли на их восприятие жизни. Вспоминают читатели Паустовского, который писал, сколь многим обязан он детству и чем была в этом детстве мельница на лесной речке.

В письмах, однако, разговор идет не о поэзии только. «Эти мужицкие деревянные агрегаты не только мололи зерно. Они хлебушек припасали». Читатели размышляют о том, как мельничные запруды регулировали сток речек и как важно сейчас сохранять убегающий по весне сток. «Низкий поклон председателю Верховцу, – пишет Григорий Князев из Сибирского академгородка, – хозяин он настоящий. И важно заметить: именно он, сообразивший, как велика польза земле от плотины с водяной мельницей, является хозяином современным».

Никто из читателей не предлагает сплошь застраивать речки водяными мельницами. Но здравые мысли – уберечь их там, где они еще сохранились, присутствуют во всех письмах.

«Если б я был директором какой-нибудь знаменитой гидроэлектростанции, – пишет Константин Скорино из Харькова, – я бы привез на Волгу, на Днепр или, скажем, на Енисей Купреева Григория Степановича, того самого старика плотника с Брянщины, и поручил бы ему поставить мельницу где-нибудь на речушке вблизи прославленной гидроэлектростанции.

Зерно молол бы задаром и не большой электрической силой, а силой маленькой речки или даже ключа. И велел бы водить на мельницу школьников. А приезжих гостей сам бы водил показывать и громадные турбины, и старинное деревянное колесо. Урок это был бы наглядным и интересным».

Это идея. А вот конкретное дело.

«Дорогие товарищи! В 1955 году с должности секретаря райкома комсомола меня послали работать в колхоз. И вот двадцать годов бессменно – я председатель хозяйства. Должность трудная. Пишу вам сейчас на ходу – уборка! Но мы нашли время не только прочесть заметку «Ночлег на мельнице», но и по-хозяйски обсудить ее. И решили: построим у себя мельницу.

Очень нужна. Зерно молоть надо, и речонку нашу хочется привести в порядок. Мельница тут когда-то была. Но теперь нет людей, какие могли бы все заново возвести. Сообщите, пожалуйста, точный адрес того колхоза на Брянщине. Мы туда пошлем человека все разузнать, либо к себе мастеров позовем».

Председатель колхоза «Заря коммунизма» Зубово-Полянского района Мордовской АССР, делегат XXV съезда КПСС Ю. П. Морозов.

Дорогой председатель! С согласия Алексея Петровича Верховца сообщаем нужный вам адрес: Брянская область, Трубчевский район, колхоз «Путь Ленина». Мы уверены, Алексей Верховец и старики плотники не откажут вам в помощи. А построите мельницу – зовите в гости. С удовольствием приедем взглянуть, как оно все у вас получилось.

Водяных мельниц, судя по письмам, осталось считанное число. И мы полностью согласны с предложением «считать их памятниками истории и культуры». Как раз сейчас идет обсуждение проекта государственного Закона о сохранении и использовании такого рода памятников быта. Мельницы (будем иметь в виду также и ветряки) не должны быть обойдены этим законом. А пока суд да дело, возьмем-ка их все на учет. В каждом районе и в каждой области должны знать, где и что сохранилось, что надо поправить или восстановить. И уж, конечно, разъяснить всем, что речь идет о сбережении исторических ценностей.

У нас в редакции мы заводим обширную папку, где будет собрана информация с точными адресами водяных и ветряных мельниц, их состоянием, названием хозяйств, которые ими владеют. Если где-то по примеру колхоза «Путь Ленина» построят мельницу заново – тоже хорошая весть!

Всю информацию, собранную с помощью наших читателей, мы передадим Министерству культуры, да и сама газета обязуется помогать сохранению драгоценных крупинок народного быта. Ждем ваших писем.

А в заключение – первые вести из папки «Мельница». По сведениям (нуждающимся, правда, в проверке), на одной из речек в южной части страны сохранились и исправно работают семь (!) водяных мельниц. Этот же снимок сделал неделю назад на Брянщине. Там разыскалась еще одна мельница. Стоит она на ключе Жордка в лесной деревеньке Ломаковке (Стародубский район). Работает по воскресеньям.

Кое-что на ней надо уже поправить. Мельник Николай Евсеевич Потеенко этим как раз озабочен.

Он сказал: «Приходил председатель, поглядел и решил, что не надо возиться с водой, надо поставить мотор электрический… А я-то знаю: как только поставят мотор, не будут следить за плотиной. А плотину забросим, потеряем и пруд – украшенье Ломаковки. Поддержите в газете!

Заметку вашу на мельнице, как охранную грамоту, в рамке повешу…» Мы тоже надеемся, что эти заметки помогут председателю колхоза «Верный путь» Виктору Пикулику и всем, кого это касается, по-иному взглянуть на старинные мукомольни. Честное слово, старушки этого заслужили.

 _{Фото автора. 23 октября 1976 г.}

Мгновения судьбы

2 декабря день рождения Георгия Константиновича Жукова. Маршала Жукова. Сегодня ему было бы восемьдесят лет… Помня об этой дате, в редакции мы решили: опубликуем лучшую фотографию Георгия Константиновича. Выбор доверили сделать мне.

Два дня я провел в доме Жукова за почетной, но, признаюсь, очень нелегкой работой. Просмотрел не менее тысячи снимков. Самых разных: маленьких и больших, добротных, переложенных тонкой папиросной бумагой; снимков в альбомах, в рамках, в конвертах, в картонных ящиках, чемоданах. Мгновения человеческой жизни в разные годы запечатлели неизвестные люди и фотографы-мастера, подарившие маршалу снимки с сердечными надписями… Большая жизнь прошла у меня перед глазами на пожелтевших и совсем еще свежих бумажных листах.

* * *

Снимки его отца до нас не дошли. Да, возможно, и не снимался ни разу деревенский бедняк Константин Жуков, едва-едва кормивший семью крестьянским трудом. А фотография матери Устиньи Артемьевны Жуковой есть. В плотно сжатых губах, твердом взгляде, в руках, как-то по-особому сложенных на коленях, нетрудно увидеть характер волевой и решительный.

А потом снимки сына. Он, знавший лапти, на этой, возможно, первой своей фотографии очень наряден. Черный костюм, рубашка с модным атласным галстуком. На снимке надпись: мастер-скорняк. Обращаясь к листкам, исписанным пятьдесят лет спустя энергичным маршальским почерком и озаглавленным «Род занятий с начала трудовой деятельности», можно датировать этот снимок январем 1914 года. Георгию Жукову семнадцать лет. Он окончил учебу у скорняка и, наверное, по этому случаю снялся. Этот снимок с гордостью можно было послать домой, в деревню Стрелковку Калужской губернии. И мать, наверное, гордилась: сын вышел в люди. Какая гадалка могла бы тогда предсказать, что на галстуке этого начинавшего жить человека появится маршальская звезда!

Поворот судьбы к этому виден на втором снимке. Но опять же какой разговор о высоком предназначении его жизни – солдатская шинель, солдатская фуражка! Возможно, даже и шутка – «каждый солдат носит в ранце маршальский жезл» – была ему неизвестна.

А потом снимок 1923 года. Буденовка, шинель с «разговорами», и на шинели (так все носили тогда) – боевой орден. Этот снимок командира кавалерийского эскадрона Георгия Жукова мы, помню, рассматривали с Жуковым-маршалом. Я спросил: как сложилась эта привычная нам теперь форма красных в Гражданской войне? И впервые узнал тогда от Георгия Константиновича: «Незадолго до революции появилась мысль одеть российскую армию в форму, напоминавшую облик древних русских богатырей. Был объявлен конкурс на новый покрой военной одежды. Так появилась островерхая шапка, напоминавшая металлический шлем, и шинель с полосами-застежками на груди («разговорами»). Такую одежду для армии сшили. Но со складов она попала к восставшему народу и стала одеждой революционной армии».

* * *

И еще один снимок. 20-е годы. Гражданская война окончилась. Известны ее герои. О них поют песни, снимают фильмы и пишут книги. Два десятка людей на снимке пока еще никому не известны. Но это люди, талант которых определился. Они молоды, многим – менее тридцати.

Однако уже по ордену на груди. А у Рокоссовского – два. Снимок сделан во время учебы на командирских курсах. У людей впереди еще испытания службой, учеба в академии. Их имена прогремят в 43-м. Но любопытно видеть их вместе уже в 1924 году: Еременко, Баграмян, Рокоссовский. Во втором ряду крайний – Жуков. Этот снимок в прошлом году мы рассматривали с маршалом Василевским. Он сказал: «Высшая наша гордость: прославленные военачальники – выходцы из гущи народа. Жуков – из бедной крестьянской семьи, Конев – крестьянский сын, работал на лесопильном заводе, Рокоссовский – сын машиниста, Еременко – из крестьян-бедняков, Баграмян – сын железнодорожного рабочего, Ватутин – из крестьян, Черняховский – сын рабочего…»

Жуков, пожалуй, первый из этой плеяды, проявил свой талант полководца уже не в учениях, а в сражении очень ответственном.

Снимки с надписью «Халхин-Гол». Их много. Разные. Жукова мы видим тут и над картой, и в беседе с X. Чойбалсаном, и в укрытии, где он вместе с солдатами, беседуя, отбивается от комаров… И вот он уже со Звездой Героя. Это за Халхин-Гол.

Георгий Константинович очень гордился этой победой. Чувствовалось, для него самого важной была проверка в бою всего, чему научился, чему посвятил свою жизнь. Память об этом сражении не заслонили другие большие победы. В разное время с радостью принимал он гостей из Монголии. Я был однажды на одной такой встрече. Мои снимки теряются в сотне других фотографий, передающих радость людей, породненных боями на Халхин-Голе.

Поразительно мало снимков первого года войны. Особенно снимков, связанных с пребыванием Жукова в Ленинграде, под Ельней и на линии обороны Москвы. Я обратил на это внимание в одной из бесед с Георгием Константиновичем. Он усмехнулся: «Тогда не до снимков было…»

А потом целый чемодан фотографий. Разных, но главным образом небольших, сделанных журналистами и армейскими фотокорами, понимавшими важность всего, чему были они свидетелями. Многие снимки присланы Жукову после войны. Рассматривая некоторые из них, он, обладавший прекрасной памятью, говорил: «Не припомню, где это было».

Год 43-й, 44-й и 45-й. Жуков в машине, у самолета, над картой в землянке, с ложкой у солдатского котелка. Жуков идет по окопу, смотрит на поле боя в перископ из укрытия, Жуков у аппарата в разговоре со Ставкой, за беседой со стариками в освобожденном селе.

Жуков за решением какой-то важной задачи со своими соратниками. Всюду предельно собран и энергичен. Маршальские погоны, но одежда почти солдатская: обычная гимнастерка, иногда летная куртка, плащ. На этих снимках он такой, каким и был в жизни. Чувствуешь: все, кто его окружает, привыкли к требовательности этого человека. У этой постоянной, порою и жесткой требовательности результатом была победа.

Всегда. И потому, если говорит Жуков, все его слушают очень внимательно.

Ни одной фотографии, сделанной в Ставке.

«И не ищите. Ставка, насколько я помню, не собиралась в полном своем составе ни разу, – сказал Александр Михайлович Василевский. —

Приглашались люди по отдельным конкретным вопросам. Это были самые разные люди, члены Политбюро, командующие фронтами, конструкторы, директора больших предприятий…»

Фотограф, как я понял, ни разу не приглашался на совещания, определявшие ход войны. И мы об этом можем только жалеть, ибо все важно и интересно для нас сейчас: солдатский окоп, и главный командный пункт.

Семь лет назад, беседуя с маршалом Жуковым, я спросил, какой день войны для себя он считает самым счастливым, Жуков ответил: «День, когда война кончилась. День, когда я от имени армии и нашего народа в пригороде Берлина Карлсхорсте принимал капитуляцию фашистской Германии». Думаю, и снимки этого момента Георгий Константинович назвал бы наиболее важными из всего, что хранилось в его архиве. Снимки эти известны в самых мелких подробностях. И все же с волнением видишь их, лежащими рядом со множеством фотографий мучительно долгой войны. Мне рассказывали, как спешно, на специальных самолетах везли эти снимки в редакции газет многих стран.

Все хотели как можно скорее видеть документальное подтверждение: поставлена точка, войны больше нет. От имени советского народа эту «последнюю точку» – подпись под историческим документом поставил Георгий Константинович Жуков. В его имени слились для нас миллионы имен людей, живых и мертвых, завоевавших этот час нашей славы и нашей гордости, час 8 мая 45-го года в Карлсхорсте.

Послевоенные фотографии архива Жукова – это в первую очередь встречи с множеством разных людей. Встречи с генералом Эйзенхауэром и фельдмаршалом Монтгомери, с Покрышкиным и Кожедубом, с земляками из калужской деревни, с генералом Свободой.

Мы видим Жукова в объятиях Калинина, вручившего маршалу третью Звезду Героя. Видим парад Победы. И тут же снимки каких-то военных учений, наблюдательный пункт, история новых видов оружия. И потом маленький, но любопытный снимок, сделанный на Урале.

Два человека на фотографии: Жуков и бородатый старец, писатель Павел Бажов. Была ли это случайная мимолетная встреча, а может быть, двух знаменитых людей что-то соединяло: Жуков долгое время после войны работал и жил на Урале…

В особом конверте – снимки с пометкой «охота, рыбалка». Жуков любил природу, говорил: «Это во мне с детства». Даты на снимках, где мы его видим в лодке или идущим по снегу с ружьем, означают трудные для него времена.

Слушая подаренную ему пластинку с голосами птиц Подмосковья, он, помню, сказал: «Вода и лес меня успокаивают. Заставляют думать: все в жизни неизбежно войдет в справедливое русло».

Дневников Георгий Константинович не вел.

Но сохранились разрозненные записки – заготовки в книгу воспоминаний, либо итог размышлений. В этих записях я прочел строчки, в которых он сам для себя подводил итог жизни.

«Мои дети и внуки могут смело смотреть людям в глаза, сознавая, что я всегда и во всем старался быть достойным коммунистом».

И последние снимки последних лет. В преклонном возрасте не любят сниматься. Но я знаю, как много людей хотели встретиться с Жуковым «хотя бы на пять минут». Иногда он уступал просьбам и, одолевая болезнь, выходил из угловой комнаты лесного дома в гостиную.

Как правило, среди гостей всегда находился кто-нибудь с фотокамерой. Жуков вздыхал, но покорялся… На этих последних снимках он очень спокоен, по-стариковски мягок. Но все же и тут мы чувствуем прежний характер, характер человека неукротимой воли, редкого мужества, огромной душевной силы, характер человека-победителя.

Если не ошибаюсь, последним Георгия Константиновича снимал корреспондент «Правды» Евгений Халдей. Он принес с собой снимки 45-го года: горящий Берлин, подписание акта победы в Карлсхорсте. Жуков разглядывал снимки очень взволнованно. Таким он и остался на последней из своих фотографий. Он смотрит задумчиво, чуть мимо большого листа бумаги, на котором солдаты, стоящие у рейхстага, стреляют в воздух из автоматов…

* * *

Лучший из множества снимков я выбрал без колебаний. Вот он на этой странице.

Жукову пятьдесят лет. Прекрасное лицо человека в расцвете сил и в момент высшей славы. Есть портреты маршала в мундире со своими наградами. Хорошие портреты.

Но мы выбрали этот. В нем нет парадности. В нем больше, чем на любой другой фотографии, виден характер человека, прошедшего славный путь от крестьянской избы до Народного Маршала.

Снимок этот сделан в апреле 1946 года, возможно, как раз в те дни, когда Жуков вернулся в Москву из Германии на пост главнокомандующего сухопутными войсками армии.

К сожалению, нам неизвестен фотограф, запечатлевший образ дорогого нам человека. Но, может быть, он откликнется? Хотелось бы знать, как, при каких обстоятельствах сделана фотография, которую, кстати, сам Жуков тоже считал удачной.

 _{Фото из архива В. Пескова. 2 декабря 1976 г.}

Ужин у трубочиста

Несколько дней я жил в Лейпциге. Приобрел там много друзей. И среди них одного трубочиста…

Приметы Лейпцига на виду. Тут бывают всемирные ярмарки. Тут давно и умело печатают книги, производят машины, электронную технику, тончайшие измерительные приборы и много всего другого. Турист, попадающий в Лейпциг, непременно увидит самый большой в Европе вокзал, собор с органом, у которого сиживал Бах, домик Шиллера и огромный дворец, где судили Димитрова. Все это можно увидеть за день. Но есть одна примечательность, мимо которой в Лейпциге все проходят.

Фасады домов тут подернуты копотью. Но это не след старины и не пожары тому виною, хотя Лейпциг изрядно поклеван бомбами и, конечно, горел. Копоть оседает тут ежедневно из труб, из обычных труб над домами. Город не избалован газом и водяным отоплением. Множество старых домов согреваются тут печами.

И, как я обнаружил, печи есть не только в квартирах, но и нередко в каждой из комнат. В результате над черепичными крышами вперемешку с антеннами телевизоров – целое войско труб. А топят углем. Оттого и копоть. И запах.

И надобность в давней, когда-то распространенной повсюду профессии.

Можно было подумать: снимают приключенческий фильм. Двое людей в цилиндрах и в черной одежде с ловкостью акробатов перемещались на крыше пятиэтажного дома.

– Не упадут?..

Не упали. Держась за крестик антенны, совершают какое-то таинство у трубы. Увидев зевак снизу, помахали руками – и к новой трубе…

Снимок сделан уже внизу, когда мы знакомились и когда толпа любопытных разглядывала любимцев. Их все тут знали. С улыбкой к ним подходили притронуться к черной одежде – на счастье. А один гражданин Лейпцига лет четырех от роду категорически заявил державшей за руку матери: «Хочу в трубочисты!»

Двое испачканных сажей людей вполне серьезно понимали свою обязанность «приносить счастье». Балагурили. Ставили на ладошках у малышей метки из сажи, подмигивали парням и девушкам, с пониманием относились к просьбам сняться рядышком с трубочистом.

Рассмотрите их хорошенько. Сцена из оперетты? Они и сами сказали бы: очень похоже!

Один из героев (Рудольф Кюнь) в меру серьезен, из другого – брызжет веселье. Один – обермастер. (У трубочистов это все равно, что генерал у военных или гроссмейстер у шахматистов.) Другой (Хайнц Башке) – трубочист рядовой. По возрасту Башке давно уже надо быть мастером. Но, полагаю, из пристрастия особым образом согреваться после хождения по крышам, а также по нежеланию делать большую карьеру в рядовых трубочистах он, как видно, всегда и останется. И эта перспектива, я догадался, вполне устраивает веселого, доброго человека.

Инструмент трубочиста несложен, но колоритен: цепь, на цепи тяжелый металлический шар, а выше – стальная круглая щетка. Все вместе на длинном шнуре опускается вниз по трубе. Есть еще необходимые для работы щеточки и скребки. Но главное, без чего трубочист на работу не выезжает, это, конечно, цилиндр.

О цилиндре особо. А сейчас с веселым Башке нам придется расстаться. Как раз в момент, когда я делал вот этот снимок, из окошка четвертого этажа кто-то его окликнул. И он со всеми раскланялся.

Обермастер тоже тронул рукою цилиндр. И мы отправились к нему ужинать.

* * *

Большая квартира с изразцовыми печками и образцовым порядком. Здороваюсь с женой трубочиста, наблюдаю: куда же тут может ступить весь черный хозяин дома? Однако все предусмотрено: на кресло в прихожей фрау Кюнь привычно бросает кусок прозрачного пластика. Муж сел, откинул в сторону руку и покрутил двумя пальцами: сигарету!

Пока трубочист с наслаждением дымил, фрау Кюнь повела гостя показать чистоту и порядок, в каких полагается жить трубочисту.

Во время этой экскурсии я узнал: Рудольфу Кюню шестьдесят лет. На днях отмечали его юбилей. Друзья-трубочисты, а также владельцы труб и печей чествовали мастера примерно так же, как чествуют оперного певца. Одна из комнат заставлена всякого рода подарками, адресами в малиновых переплетах и корзинами неувядших цветов.

– Вы принимайтесь за чай, а я пойду переоденусь, – сказал трубочист…

Явился он минут через двадцать уже не трубочистом, а обыкновенным человеком – рубашка, галстук, нарядный костюм! Я даже слегка испугался: не исчезло ли вместе с перчатками и цилиндром все интересное в человеке?.. Нет, по-прежнему предо мной сидел обермастер и веселый находчивый человек. «Без трубочиста цивилизация задохнется», – сказал он значительно. И я вздохнул с облегчением: цилиндра не было, все остальное осталось.

В серьезной части беседы я узнал: Лейпциг у трубочистов поделен на сорок округов. В каждом округе семь тысяч труб. И чтобы в каждой из них была надлежащая тяга и не горела бы сажа, шестьдесят шесть мужчин каждое утро надевают цилиндры и начинают хождение по крышам.

– А сколько всего трубочистов в стране? – осведомился я, полагая, что этот вопрос останется без ответа.

– 1805 трубочистов, – сказал обермастер…

В одном из маленьких городков ГДР я сделал занятную запись: «Улица колбасников, улица кузнецов, улица мессершмидтов (точильщиков), улицы извозчиков, медников, шорников, трубочистов». Это средневековый след цехового товарищества. Сегодня, пожалуй, лишь трубочисты сохранили свой цех. Есть у них герб (Кюнь показал мне его на тарелках, на кружках, скатертях, на печных изразцах и медных значках). Остался у них покровитель – святой Флориан («Без него никак невозможно: хождение по крыше – дело опасное»). И самое главное, сохранилось у трубочистов товарищество: помогать, выручать, поддерживать честь трубочиста (девиз на гербе: «Один за всех, все за одного»).

Но, конечно, трубочист трубочисту рознь.

Одно дело новичок, которому надо два года учиться (раньше учились, как теперь в инсти тутах, – четыре года), другое дело опытный мастер, видавший всякие трубы: церковные и фабричные, трубы в домах и замках. И уж, конечно, особое дело – трубочист-обермастер.

– Сколько же их в ГДР?

Мой собеседник стал загибать пальцы…

– Ну а если выделить самого главного?

Тут получилась заминка. Собеседник помялся, попросил у жены сигарету, и я понял, какой везучий я человек: «Мекка» древнейшего мастерства находилась тут, в этой комнате.

– Многое в жизни меняется, печи – не очень, – сказал трубочист, подавая с полок толстенные книги и наслаждаясь произведенным эффектом: все книги были о тайнах очистки труб.

Одна («Настольная книга трубочиста») была подарена мальчику-трубочисту Рудольфу Кюню мастером, у которого он учился.

– В прежние времена мальчики лазили в трубы. Подымались, упираясь в стены трубы коленями и локтями. Мастеру мальчик сигналил свистом: все, мол, в порядке, я наверху…

Пока мы с мастером говорим, за столом рядом с нами мало-помалу собралось полдюжины ребятишек: девочки и мальчишки. Истребляют пончики и не сводят глаз с обермастера.

– Своих у нас нет. Поэтому двери всегда открыты. Со всей улицы собираются. Трое этих вот пятилетних мужчин уже твердо решили стать трубочистами. Девочки мечтают стать хотя бы женами трубочистов… А ведь станут, знаю, учителями, химиками, инженерами. Нашу работу любят лишь в детстве. Но что бы там ни было – спутники, телевизоры, – трубы при этом должны быть чистыми! По этой причине мы и в чести! И если я с крыши вижу, кто-то рукой помахал, – машу в ответ. Иногда кажется, мы, чумазые, и вправду делаем человека чуть-чуть счастливее.

* * *

Наконец, о цилиндре. Откуда пошло и почему исключительно трубочисты сохранили его в обиходе? Рудольф Кюнь объяснил это так.

Когда-то трубы чистили все кто попало. В богатых домах этим заняты были слуги. И, конечно, работа эта была не самой любимой.

Потом в Европе появились профессиональные трубочисты – бедные люди, выходцы из Италии.

Спрос на их дело был очень велик. Найти трубочиста считалось удачей. («Возможно, тогда и родилась примета: увидеть трубочиста – к счастью».) В качестве привилегии во всех городах трубочистам жаловали гражданство, разрешали носить цилиндр и саблю. И эти бедные люди так были счастливы, что даже и на работу ходили в цилиндре.

Повсюду выйдя из моды, у трубочистов цилиндр остался естественным образом. Он стал как бы главным цеховым знаком. («Наш брат без цилиндра – просто какой-то грязнуля. В цилиндре другое дело. Сразу видно: идет трубочист!»)

Я спросил: где же теперь добывают цилиндры?

– О, это проблема, – сказал обермастер. – На Рождество обычно приносят нам их в подарок старушки. Это все прошлый век…

– У вас, наверное, образовался запас?

– Да, есть штук пятнадцать.

О тайном желании гостя догадаться было нетрудно. И трубочист догадался. Он вышел из комнаты и вернулся через минуту с предметом, похожим на черный блин. Легкий удар о руку – и блин с металлическим звоном тайных пружин превратился в роскошный цилиндр, какому позавидовал бы даже Евгений Онегин…

* * *

Этот цилиндр сейчас у меня дома, на полке – память о Лейпциге и о моих веселых друзьях-трубочистах.

_{Фото автора. 31 декабря 1976 г.}