Текст книги "Сочинения в ХД, 1816"

Автор книги: Василий Маслович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Утаида

(Комическая поэма)

Содержание первой песни:

Затей и Марья не имеют детей – их горесть – фортуна благоприятствует Затею сыскать средство к получению детей – радость Затея и Марьи, происшедшая от сего – рождение сына и дочери.

Прощайте музы, Аполлон,

Я докучать вам перестану,

Пред бабушку Ягу предстану

И позабуду Геликон.*

Уже седлаю Сивку-бурку,

Не с тем, чтоб ехать на Парнас,

Я еду в бабину конурку,

Её волшебный слышать глас.

О, бабушка Яга седая,

Своим вниманьем удостой,

Бандуру ветхую настрой

Воспеть чудесного Утая!

Да пусть сравнится он с Бовою

И пусть Полкана превзойдет,*

Позволь, Яга, сему герою

Пройти чрез целый белый свет.

А ежели ему случится

И умереть иной порой,

Волшебною твоей водой

Пускай опять он воскресится.

Итак, Яга, с сим договором

Начну я сказку говорить,

Под бдительным твоим надзором

Я стану чудеса творить.

Однак, не обращай вниманья

На то, что часто мой стишок

Иметь не будет сочетанья –

И будет для ушей жесток.

Златой я бабы не приказчик,

Не стихотворец – но рассказчик,

Яга, твоих чудесных дел! –

Я так бандурил, как умел.

Надеюсь, будет всяк доволен,

Кто сказочку мою прочтёт,

Бессонницей не будет болен,

А тотчас крепким сном уснёт.

___

В лесу густом была избушка,

А в ней

Жил дед Затей

Да Марья, добрая старушка.

Затей с старухой ладно жили,

Довольны и богаты были,

Имели много кур, коров,

Собак, индеек и котов,

Лошадку, уток и гусей,

Но не имели лишь детей –

И в мрачной от того печали

Остаток жизни провождали.

И целый день и целу ночь

С старухой дед в большой кручине;

Иметь старуха хочет дочь,

А дед всё думает о сыне.

Затей затейник был удалый

И прозван от того – Затей,

Однако был в надежде малой

Иметь с старухою детей.

Он долго думал и трудился

И как хитр ни быль, ни удал,

Уж он пыхтел, кряхтел, морщѝлся,

Но не имел чего желал,

И до сих пор всё было б втуне,

Когда бы невзначай фортуне,

Играя в жмурки,

Не зацепить его конурки.

Известно всем, когда кто с сею

Сведёт знакомство госпожею,

Тот, что ни вздумал, всё творит.

Пришла ль охота рушить грады?

Он грады рушит и валѝт,

Без всякой жалости, пощады.

Иль вздумал быть царём вселенной?

Венцом он мигом украшѐнный,

И государь государей.

Затей

До царства не был лаком

И о венце не помышлял.

Он быть с рогатым, круглым зна̀ком*

За счастие не полагал.

Сей дед имел довольно толку

И был своей избушке рад,

Иметь желал ребяток двойку,

А не венца и не палат.

Фортуна хоть

Глупа,

Кого однако ж обласкает,

Тот всё имеет, что желает.

Затей

Иметь желал детей

И средство их иметь находит,

Вдруг странна мысль ему приходит,

Чтоб уподобиться наседке

И из утиного яйца

Иметь птенца!

Мысль эту Марье объявляет,

Её целует, обнимает,

Короче: в радости такой,

В какой

Бывает секретарь

Иль всякий вообще подьячий,

Когда получит, будто в дар,

Как говорят, кусок горячий.

Дед с Марьей, после целований

И после долгих обниманий,

Яиц утиных принесли

Не пару – чуть ли не десяток,

Вот как они иметь ребяток

Желали! И потом снесли.

Снесли!

О, как легко сие мы слово,

О, как легко произнесли!

Как будто всё уже готово.

Хоть сказка скоро говорится,

Да в сказке скоро не вершится,

Как сел на яйца, потерпи,

Ночь, две и больше не поспи,

Претерпевай различну муку,

Досаду, голод, жар и скуку,

Сиди на месте, распотей

И шевельнуться не посмей.

Уж день сидят мои герои,

Сидят и ночь, и день другой,

Но нет надежды никакой,

Как словно грекам подле Трои.

Проходят девять уж ночей

И столько ж дней.

Но нет детей.

Десята наступила ночь,

Яйцо под Марьей разрешилось,

Её желанье совершилось,

И Марья получила дочь.

У женщин, видно, больше жару,

У женщин, видно, больше пару,

Чем в нашей братьи у мужчин.

И вот причина, что не сын,

А вышла дочь на свет скорее;

Вы, женщины, мужчин жарчее.

Прошло пар нисколько часов,

Прошли не наши, а такие

Часы огромные – какие

Находятся у должников,

А может быть, и этих шире.

Но нет! Я вам готов божиться,

Сии часы с часами их

Никак не могут уравниться,

Их час бывает дней в четыре,

В неделю, в месяц, в целый год…

Но лучше-ка зажать нам рот

И к сим часам не прикасаться,

Должник бывает лих,

Ещё он вздумает за них

Прицепку сделать и ругаться.

Читатели, прошу, простите,

Вперёд не стану отступать,

И, если слушать вы хотите,

Опять начну я продолжать.

Мы все имеем недостатки,

У всякого есть свой порок:

Подьячий брать охотник взятки,

Философ любит винный сок,

Певец Утая – отступленья,

Педант – без умолку кричать,

Иной – чужие сочиненья

На свой манер переставлять,

Льстец рад пред барином большим

Хоть в три погибели согнуться,

Когда ж учёных два столкнутся,

То в целых не остаться им:

Наверное, что подерутся…

Но нет! Довольно отступать,

Я слишком далеко отбился,

Уж может быть, – кто может знать –

И дед Затей наш разрешился.

Он, бедный, потерял терпенье,

Яйцо с досады раздавил,

И этим самым ускорѝл

Сынка любезного рожденье.

(ХД № 3).

Содержание второй песни:

Призывание восторга – радость Марьи – печаль Затея – он никак не может выдумать имён для детей своих – Марья их называет – обыкновенное занятие Затея и Марьи – рассуждение о женщинах – рост Утая и Утки – сила Утая.

О, краткие часы восторга, исступлений,

В которы начал я Утая воспевать,

И ты, крылатый гений,

Коль мог тебя вмещать,

Вещайте мне, когда чердак мой посетите,

Когда вторую песнь окончите, скажите?!

Я долго болен был, и весь изнемогая,

Позабывал себя, не забывал Утая!

В большом бреду, жару его воспоминал,

И только для него на свете быть желал.

Не только для него, ещё есть две причины,

Для коих не желал в болезни я кончины;

Причина первая: ещё хотелось жить!

Подземный узкий дом не мог приятен быть;

Вторая: был школяр, и для того боялся,

Дабы я школяром на веки не остался.

Неужли для того был должен видеть свет,

Чтобы в восьмнадцать лет в школярстве умереть!

Я, кажется, рождён для благородной цели,

Чтоб в мире сем играть на лире и свирели,

И для того хочу подолее пожить...

Но полно попусту так долго говорить,

Чтобы читатель мой не вышел из терпенья,

Не начал бы меня бранить за рассужденья;

А я с читателем ругаться не хочу,

В его угодность замолчу.

Мои читатели мне украшенье, слава,

Так должен ли я им за это досаждать?

Нет, нет, любезный Савва!*

В угодность я твою не буду рассуждать,

И шестистопными, аршинными стихами

Не стану твой язык и слух отягощать,

Клянуся краткими строками тебя пленять и услаждать!ˣ

___

Когда Затей охолодился,

И жар его когда потух,

Он в важны мысли углубился,

К восторгам Марьиным был глух.

И Марья как уж ни кричала,

Чего ни делала она?

Плясала, топала, скакала,

Вот как прямая Сатана!

То дочку чмокнет, то к Затею,

То мигом к сыну подбежит.

Чуть-чуть себе не сломит шею,

Никак на месте не сидит,

Ревёт от радости, мяучит,

Пищит,

Визжит,

Кричит,

Ну, словом, чёрт старуху мучит!

Затей же всё молчит, молчит,

То лоб почешет, то скривѝтся,

И кто не знает, заключит:

Решить проблему он трудѝтся.

Но не в проблеме дело было,

Начто ему проблемы знать?

Но вот его что суетило:

Не знал, как деточек назвать.

Сергей, Улас, Кирбит, Лаврентий,

Демьян, Степан, Трофим, Самсон,

Лука, Фома, Давид, Аксентий,

Михайло, Прохор, Спиридон,

Лукерья, Анна, Евдокия,

Марьяна, Мавра, Тимофей,

Федора, Фёкла, Прасковея,

Кулина, Марья, Дорофей,

Пётр, Павел, Александр, Василий,

Роман, Никита, Алистрат,

Ефим, Игнат, Кузьма, Перфилий,

Пантелеймон, Егор, Панкрат...

Все, словом, святцы до листочка

Дед бедный тихо прошептал,

Однак для дочки и сыночка

Он выбрать имени не знал.

«Зачем ты, старый дед, косишься, –

Затею Марья говорит, –

О чём, кручинишься, морщѝшься?

Перемени медвежий вид.

Вот деточки! Любуйся ими,

Маленько с ними поиграй». –

«Прошу тебя, речьми такими,

Старуха, мне не досаждай.

Недаром говорят: старухи

Куды охочи до вранья,

И пренесносны лепетухи.

Послушай, старая, меня:

Зачем кривлюся, есть причина,

Зачем невесел, тоже есть:

Не ты ль для дочери и сына,

Не ты ли имя можешь сплесть?»

На это Марья так сказала:

«Я имя дочке уж дала,

Не думала, не хлопотала,

А Уткой просто назвала». –

«Дочь Уткой назвала! Ты пра̀ва:

Дочь из утиного яйца.

Тебе, старуха, честь и слава,

Да как назвать бы молодца?

Давай, старуха, попытаем,

Час добрый, может, приберём;

Да как бы нам его?» – «Утаем,

Родимый батька, назовём».

Тут дед Затей от умиленья

Старуху начал обнимать:

Какие ж делал он движенья,

Нельзя никак их описать,

Ни рассказать,

А разве в сказочке солгать!

Но мы вранья писать не любим,

Одну лишь правду говорим,

И в сотню раз умнее будем,

Когда об этом умолчим.

Прошло дни два, – и три, – четыре,

А может быть и десять дней:

Утих Затей,

И всё в его утихло мире.

Затей по-прежнему в конурке

От у̀тра до̀ ночи сидел,

Коль скучно было, кушал булки,

А булок нет – хлеб чёрный ел.

Старуха же всё то творила,

Что добра мать в дому творит:

Прилежно за детьми ходила,

Старалася, чтоб муж был сыт,

Чтоб было чисто всё, опрятно,

Во всём хозяйство наблюдать:

О, как должно быть там приятно,

Где добрая такая мать!

Там нет ни свар, ни ссор, ни драки,

Любовь лишь там и тишина,

Там не грызутся, как собаки,

Где добрая живёт жена.

Хотя такие редки жёны,

Но можно их ещё сыскать:

Они блестят сквозь миллионы,

Легко их можно распознать.

Равно легко и ошибиться,

Шумиху золотом почесть,

Она как золото яснится,

Однако золото ли есть?..

Но полно, я опять с дороги

Большой в просёлочну иду,

Измучу только этим ноги,

А больше проку не найду!

Итак, оставим жён – к Утаю,

К его сестрице завернём,

Чудес мы множество найдём,

По крайней мере, так я чаю.

И впрямь, пока болтал пустое,

Мои герои подросли,

И чуть ли, чуть ли не былѝ

Они повыше гуся вдвое.

Утай в особенности рос,

И в каждый час в такую меру,

На сколько вздёргивает нос

Надутый хватик Бекокос

(Что даже превышает веру!):

Здесь кой-что надо бы сказать

О носе сем, смотрящем в гору,

Но чтоб не всё уж отступать,

Скажу об нём в другую пору.

Сестра же Утка подрастала

Не так, как брат её Утай;

Но в день шестой такая стала,

Хоть под венец её давай!

Ах, не завидна ли, девицы,

Такая участь Утки сей:

Статна̀, невеста, краснолица,

Притом недели нету ей?

Все девушки, конечно, знают,

Что здесь бы я ещё сказал,

Когда бы их не почитал:

Мужчины сами пусть гадают.

Она казалась лет в пятнадцать,

И рость престала наконец,

Не рос и брат, и был лет в двадцать,

И впрямь прехватский молодец!

Глаза – как огнь в ночи светили.

Ногой – где ступит, там трещит.

Пред ним столетни ду̀бы хилы:

Он их мизинцем повалѝт!

Херсон, Бова и Ерусланы,*

И все царевичи Иваны,

И даже Муромец Илья,

Пред ним вточь были то, что я!

Тобой вторую песнь кончаю,

Богиня костяна нога!

Тебя молю, к тебе взываю,

Седая бабушка Яга!

Снабди, всесильная, советом,

Руководи младым певцом,

Чтоб мой герой пред целым светом

В грязь не ударился лицом.

___________

ˣ Нет зла без добра! Не будь я тогда болен, – то вторая песнь Утая не имела бы приступа; а где нет приступа, там нет и окончания. Итак, госпожа горячка, я вам очень обязан за ваше тогдашнее милостивое посещение. Вы причина бытию второй песни, следовательно, и последующим; а посему и «Харьковскому Демокриту»; – ибо Утай был верным запасом и основанием, на котором вздумал я воздвигнуть сие Издание. Может быть, кто из читателей хочет здесь прибавить, что госпожа горячка есть также и причина теперешней его зевоты, а посему и хорошего сна: всё-таки добро, ибо кто хорошо спит, тот наслаждается первейшим благом сего мира, т.е. здоровьем, а кто хорошо и много спит, тот ещё имеет всё право на будущую награду! По словам известного латинского (а посему и справедливого) силлогизма: Qui bene bibit…*, только первое предложение должно превратить в Qui legit D...*, что и составит следующий, во всей форме Аристотелевский силлогизм:

Qui legit D...

Bene dormit,

Qui bene dormit, non peccat,

Qui non peccat, santus est;

Ergo, qui legit D... santus est.*

Итак, господа! ежели хотите быть блаженными, так разбирайте Демокрита!..

(ХД № 3).

Содержание третьей песни:

Певец намекает Затею и Марье о разлуке с их сыном – Утай вымышляет сон, дабы иметь предлог оставить отеческий кров – самый сон – неописуемая сцена расставанья – Утай в походе.

О, Марья жалкая, несчастнейший отец!

Как мало радость вы вкушали!

Вы плачете – и ваш певец

Причина, скажут, сей печали.

Не знаю, можете ль снести

(О, участь! О, судьба презлая!),

Когда услышите: «Прости!»

От сына вашего Утая.

Теперь то время настаёт,

Чтоб вам с сыночком распрощаться.

Боюсь – вас эта мысль убьёт,

Однако надобно расстаться.

Ваш сын рождён, чтоб свет дивить

И бывших рыцарей доселе

Изгнать из памяти, затмить,

Героем быть на самом деле;

Преступников разить, карать,

А добродетель защищать,

С невинных низлагать оковы

И не щадить за правду крови,

Короче, век златой ввести:

Чтобы подьячие не крали,

Чтоб больше ябеды не лгали,

А врак учёным не плести;

Чтобы льстецам не изгибаться,

А мудрецам не напиваться,

Спесивым нос не задирать,

Дабы его не изломать;

Отцов чтоб дети почитали,

Мужьям и жёнам верным быть,

Роптать чтоб бедны перестали,

Чтобы игру искоренить,*

Чтоб не было ни войн, ни браней,

Чтоб не писать вралям стихов,

Не налагать чтоб тяжких даней,

Не переваживать весов;*

Купцам напрасно не божиться,

За рубль чтоб двух рублей не брать,

Чтоб только школьникам учиться,

Отнюдь старухам не болтать;

Монахам чтоб не лицемерить,

Попам немного быть умней,

Всему чтоб атеистам верить,

А господам не драть людей;

Чтобы... но можно ль всё исчислить,

Чего не до̀лжно в свете быть,

И что Утай исправить мыслит?

Так лучше дребедень не бить;

Скажу короче, что вам боле

Никак нельзя с Утаем жить,

Хоть по неволе, хоть по воле.

Он, богатырь – богатырям

Сидеть за печкой невозможно,

Искать им приключений должно

И подвергаться всем беда̀м.

Итак, дед с Марьею, прощайте,

Сынка вам долго не видать,

Певца напрасно не ругайте,

Певец ей, ей, невиноват,

Что ваш сынок по белу свету

Задумал рыскать, как шальной!

Ах! не бери он посох свой,

Я б то̀тчас кончил сказку эту,

Тисненью вмиг её предал:

О, сколько б радостей вкушал!

О, как мои сияли б очи,

За те недосыпанные ночи,

Кои в заботах провождал,

В которы рифмы прибирал!

___

Утай однажды поутру

Пошёл с сестрою прогуляться,

И походивши по бору̀,

Домой задумал возвращаться.

«Зачем так рано, милый брат,

Гулянье нынче оставляешь,

О чём грустишь и воздыхаешь?

О чём с тобою нам вздыхать? –

Сказала Утка так Утаю. –

Позволь ещё я погуляю,

Пойдём с тобою мы на луг,

Там разных я нарву цветочков:

Каких же для тебя, мой друг,

Хороших наплету веночков!

Ещё успеем мы домой.

Смотри, как солнышко сияет...» –

«Я рад бы всей моей душой, –

Утай так Утку прерывает, –

С тобой, сестра моя, гулять,

Но на̀ дом надо возвратиться;

Там сон хочу я рассказать,

И после странствовать пуститься».

Сказав сие – он замолчал

И путь направил свой к избушке:

Ах, сколько деду и старушке

Возвратом бед он предвещал!

Уже Утай в избёнку входит,

И разговор о сне заводит,

Приняв печальный вид и тон,

Так свой рассказывает сон:

«О мать, отец, какое горе!

Послушайте, что снилось мне:

Что будто бы я брошен в море,

И будто бы на самом дне;

Вдруг вижу я перед собою

Великий преогромный дом,

Сидел в котором чудо-сом

И эдак говорил со мною:

"Утай, – он сильно заревел:

От рёва весь я содрогнулся, –

Утай, се я, се чудо-сом хотел,

Чтоб ты морского дна коснулся;

Мне всё подвластно на земли,

Будь, богатырь, ты мне послушен,

Глаголу моему внемли,

И будеши благополучен.

К великому рождён Утай;

Он должен странствовать пуститься,

Не медли – завтра же ступай,

Твой род навек благословится".

Лишь чуть сие он произнес,

Так сильно разом встрепенулся,

Что я проснулся,

И с домом чудо-сом исчез».

Коль хочется по свету шляться,

Что делать и богатырям?

За ложь же надобно приняться,

Они и прибегают к снам.

И наш Утай сварганил сказку;

Как кажется, и он солгал,

И матери своей за ласку

Сон богатырский рассказал.

Притом ещё вздохнул искусно,

Разов быть может до шести,

Примолвя: «Тяжко мне и грустно!

Но надобно в поход идти».

Все-все печальны восклицанья,

В грамматике какие есть –

Читатель, должен ты привесть

Их все сюда без отрицанья:

И «ге» и «ги» и «го» и «гю»,

То и тогда навряд представишь

Плачевну сцену ты сию,

Хоть тысячу тире поставишь

И столько ж к ним ещё прибавишь

Кавулек, точек, запятых

И знаков множество других,

Подобно же смешных,

Пустых,

То и тогда рыданий, воев,

Несча̀стливых моих героев

Ни на воло̀с не начертѝшь.

А как дойдёшь до обниманья,

До поцелуев и прощанья,

Перо ты бросишь, замолчишь.

Как сделаю я бесподобно,

Когда, тебе, мой друг, подобно,

И сам об этом ни словца!

А выведу я молодца

Из дедовой избы на поле!

Пусть с божьей помощью идёт

Час, два, четыре, пять и боле;

От этого убытку нет.

У нас на это есть прибаска,

Её ребёнок знает всяк:

Хоть скоро говорится сказка,

Да дело не вершится так.

Пускай Утай мой погуляет,

Гулять большой ему простор,

О приключеньях пусть мечтает.

Пускай свой пресыщает взор

Болотом, лесом и долиной,

Рекой, буграми, ручейком,

Пусть сей прельщается картиной,

А мы немного отдохнём,

Пусть дождь его не раз измочит,

Пусть воет ветр, гремит пусть гром.

Пускай прозябнет, если хочет,

А мы немного отдохнём.

Мне право более нет мочи,

Уж мне мои не служат очи,

Пора мне бедному заснуть:

Желаю всем приятной ночи

И песнь оканчиваю тут;

Лишь только одному Утаю

Минуты спать не позволяю.

(ХД № 5).

Содержание четвёртой песни:

Рассуждение о блаженстве рифмотворцев относительно их сна – певец отыскивает своего героя в лесу, слушающего песнь неизвестного – самая песнь – просьба незнакомца – он угощает Утая в своей хижине – Утай кушает по-богатырски – очаровывается игрою и пением незнакомца – история незнакомца – Утай в походе.

Нет, рифмотворцы, вы блаженны;

Людей счастливее стократ,

Когда от рифмы утомленны

Вы наконец ложитесь спать!

Уж то-то сладко, сладко спите,

Не поворо̀титесь – храпите!

Кикимора же между тем

Какие сны дарѝт вам всем!

Иному грезится поэту

(Пускай Абрамом будет он),

Что он, окончив песню «Лету»,

Взят музами на Геликон.

Что там сидит он на престоле,

Родной считается царям,

Вконец забыв, что он не боле,

Как жалкий рифмоткач Абрам.

Что поутру, когда проснётся,

Минёт его царева честь.

Своей поэмой он займётся,

И чёрствый хлеб рад будет есть.

А стихотворцу снится Доду,

Что он свою окончил оду

И князю оную поднёс.

Тот сотню дал ему червонных,

Дод от сего подъемлет нос

И презирает всех учёных.

Сидит счастливый день и ночь

И от стола не ѝдет прочь,

На них сатиры длинны пишет,

На них ужасной злобой дышит

И лишь возносится собой.

И дав полёт воображенью,

Надряпав рифм великий строй,

Их предаёт уже тисненью.

И весь свой дрязг – на княжий счёт!

Но полно, затворю-ка рот.

Я что-то очень заболтался,

Я только доказать старался

Сколь рифмотворчий счастлив род,

Как спит он сладко и завидно! –

Мне будет горько и обидно,

Когда кто станет вымышлять

И заключать совсем другое

Да к этому прибавит втрое,

Что будто бы я подсмехать

Хотел тебя, народ почтенный!

Я чтил всегда твой дар священный.

Сказать хотелось только мне,

Что был я сам в подобном сне.

Что спал я эту ночь прекрасно,

И что законом положил

Писать – пока не станет сил

И спать не захочу ужасно.

___

Ну что, Утай, обманщик злой,

Ну как ты ныне поживаешь,

Что думаешь и где гуляешь?

Всё-всё, пожалуйста, открой.

Ты причинил печаль мне многу

И не хотел ты, молодец,

Чтоб сказке был моей конец.

Пустился в дальнюю дорогу.

Ах, если б ты да в эту ночь

Хотя б сквозь землю провалился,

Гулять бы не был ты охоч

И в путь в другой раз не пустился.

Не видишь ты, о, богатырь,

Как я, певец твой, днесь страдаю,

Не слышишь ты, как я ругаю

Тебя, себя – и целый мир!

Не мучь же ты меня, довольно!

Ей-ей терпенья больше нет.

Так делать, право, непристойно,

Открой, пожалуйста, свой след.

Открой – иль Савва, твой читатель,

Большой всех сказок почитатель,

Тебе Херсона предпочтёт,

Наморщится и прочь пойдёт.

На нас он критикою грянет

(Большой он в сказках грамотей)

И то наделает он с ней,

Что покупать никто не станет

Прекрасной сказочки моей.

Через сие я стану нищий

И буду жалкий человек.

Ты только быть мне можешь пищей

И усладишь мой горький век.

Сие Утая поразило,

Он о себе дал мигом знать.

(Давно бы так ему сказать,

Так дело бы и в шляпе было).

О! о! да как ушёл далёко,

В дремучий лес вступает он.

Вдали мерцается огонь,

К нему шагает он широко.

Но долго ли Утай мой шел?

И шел ли скоро или тихо?

Сказать сего б я не хотел:

Богатыри все ходят лихо!

И моему кто не велел,

Чтобы придти к огню мгновенно?

Уже давно он у огня,

Имея сердце восхищенно

Стоит в забвении себя.

Но не от щей, что там варя̀тся,

Нет, их не видит вовсе он!

Мог всякий бы очароваться,

Когда б такой услышал тон,

Какой Утай прельщённый слышит.

Бедняжечка почти не дышит,

Слеза с его катѝтся глаз,

Пленил его волшебный глас.

Песнь фантастическу, унылу

Сей глас неведомый поёт

И своему предмету милу

Имён он множество даёт,

А настоящим не зовёт:

ˑ

«Утеха, жизнь моя и сладость,

Блаженство ты, моя ты радость,

И всё ты в свете для меня.

Печаль, скорбь, грусть, моя отрава,

Мой ум ты и моя ты слава,

Не в силах я наречь тебя.

֍

Не ведаю тебе названья,

Цель моего существованья.

Моя едина благодать,

Ты всю вселенну украшаешь.

Ты мне вселенну составляешь,

Могу ль тебе я имя дать.

֍

Чего, бессмысленный, желаю!

О нет, тебя не постигаю,

Ты неземное существо!

Благоговею пред тобою,

Боготворю тебя душою,

Ты идол мой! Ты божество!»

ˑ

Так голос пел. И вдруг выходит

Какой-то парень молодой,

К Утаю скоро он подходит

И юной жмёт его рукой.

Так обращается к Утаю:

«О, богатырь, тебя я знаю,

Ты происходишь из яйца,

Тебя давно жду, молодца.

Теперь, Утай, в твоей лишь воле,

Чтоб не был я в злосчастной доле,

Лишь ты один расторгнешь ковь

Враждующих и злых духо̀в.

Когда меня ты успокоишь,

Тебе и сам я услужу,

И, богатырь, когда позволишь,

Тебе всё дело расскажу!

Но прежде, добрый мой спаситель,

Пойдём ко мне в мою обитель,

Я там пред милостью твоей

Поставлю хлеб и соль и щей.

Захочешь пить – я мёд имею,

И квас хороший также есть…» –

«Ты мне большую кажешь честь,

Я речью удивлён твоею, –

Сказал Утай ему в ответ. –

Ты, незнакомец, мне загадка,

Хоть речь твоя приятна, сладка.

Но если тут обмана нет,

И от моей зависит власти,

Тебя избавлю от напасти».

Потом ко хижине смиренной

Утая юноша повёл,

В которой был дубовой стол,

Холстом белейшим покровенный.

Хозяин гостя посадил,

Сам побежал скорей за щами,

Носил горшки он за горшками,

Утай их все опорожнил,

В честь богатырскому народу

Ведра с четыре выдул мёду,

Да в пользу брюха своего

Он выпил квасу в ноль сего.

Потом, как всё уже поели,

Хозяин начал на свирели

Выигрывать такие трели,

Что мой Утай оцепенел

И, выпуча глаза, смотрел.

Хозяин тотчас догадался,

Как гость игрой его прельщался,

Свирель отбросил – начал петь,

Утай не мог тут усидеть.

Обнял хозяина драгого:

«О мой хозяин дорогой,

Нет имени тебе другого.

Скажи, скажи: кто ты такой?..» –

«Скажу, герой премногочтимый,

Лишь исцели меня от ран.

Соедини меня с любимой!

Я называюся Боян.

Во граде Киеве родился,

Мной сей великий град гордился,

Он Соловьём меня нарек,

Я был счастливый человек.

Был при Владимире, при князе,

В честях, обласкан и почтён.

Служил ему в его приказе,

Князь был игрой моей прельщён.

Он отличать меня старался,

Хоть князь, но мне он другом слыл! –

Но я недолго счастлив был,

Недолго жизнью наслаждался.

Я млад – во мне вспылала кровь –

И я почувствовал любовь.

В одну влюбился я девицу,

Румяну, белу, круглолицу,

На ней жениться был готов,

Но было, знать, судьба̀м угодно,

Иль строгой участи моей,

Чтоб я на свете жил безродно.

В ночь воробьиную* Кащей

Бессмертный в терем прилетает

К моей Любиме дорогой,

Её на спѝну полагает,

Летит – уносит в терем свой.*

Тут начались мои печали,

Как бешеный, год бегал я;

Леса, вертепы и поля,

Лишь вы одни мой стон слыхали!

Но, наконец, в святой сей лес

Зашёл я как-то ненароком,

И, думаю, судьбой иль роком

Был остановлен путь мой здесь.

Мне некий голос неизвестный,

Но утешительный, небесный,

Твоё пришествие предрек:

"Остановися, человек! –

Так молвил голос-утешитель. –

Любимы твоея̀ спаситель

Сюда чрез полгода̀ грядет,

Мрак кончится – настанет свет.

Имеет имя он Утая.

Се будет чудо-богатырь,

И, из яйца проистекая,

Он удивит собою мир".

И я в восторге, в исступленье,

Отколе глас был слышен мне,

Я обратился к той стране

Воздать богам благодаренье!

Построил хижину потом,

Запасся разными вещами,

И, утешаяся мечтами,

Свирелью, песнями, гудком,

Так проводил сии полгода,

Ждав твоего в сей лес прихода.

Теперь ты ведаешь кто я,

И – повесть кончена моя». –

«Боян, – сказал Утай Бояну, –

Ты будешь счастлив, не тужи,

Утай твою излечит рану.

К Кащею путь мне покажи.

Сему бессмертному Кащею

Настрою тысячу я бед;

Сорву с него сухую шею

И брошу птицам на обед.

Недаром мать сестре твердила,

Сестра одна чтоб не ходила –

Иль будет очень худо ей:

На свете есть лихой Кащей.

Утешьтесь, жёны и девицы,

Отец, мать, дядя, муж и брат.

Нет, старой более синице

Пшеницы красной не клевать!»

Утай пословицею сею

Свою речь кончил – замолчал;

Но что-то по̀д нос бормотал.

Боян к бессмертному Кащею

Ему путь миной показал.

Благодарить было собрался,

Но бормотанья испугался,

Красивы мысли растерял.

Не смел сказать Утаю слова. –

Утай был очень рассержён.

Кащей, теперь судьба сурова

Тебе хороший даст трезвон!!

(ХД № 6)