Текст книги "Para Bellum"

Автор книги: Василий Звягинцев

Соавторы: Геннадий Хазанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– А как же, – воскликнул Шкарбут. – Положена по штатному расписанию для оформления секретных документов, а также для перевода разведдонесений и материалов, касающихся армий возможных противников из открытых и закрытых источников. Только свою Машеньку предыдущий командующий округом с собой забрал, – и Филипп Максимович горестно вздохнул, бросив взгляд на Татьяну.

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович. – Зайдите ко мне.

Помощник прихватил папку с вновь поступившими документами и поспешил за командиром.

– Решение о прикомандировании этой женщины принято сегодня?

– Никак нет, ещё неделю назад. А прислали её из спецотдела нынче утром, – удивлённо отрапортовал Шкарбут и перешёл на свойский тон: – А что, Сергей Петрович, девчонка вам не нравится? Роскошный бабец. Ух, цыганочка!

– Ладно, – махнул рукой Марков. – Пусть трудится.

В конце концов, мало ли какие совпадения рождаются в не подвластных уму лабиринтах бюрократии. Может, и впрямь, случайность. Не может же, на самом деле, так грубо работать всесильная контрразведка.

Иван Васильевич Хрусталёв довольно легко, несколькими телефонными звонками, выяснил, что в среде серьёзных историков библиотека Ивана Грозного, план тайных кремлёвских переходов и прочие экзотические сюжеты считаются не вполне приличными. Вроде как изучение похождений знаменитых пиратов, флибустьеров и каперов – занятие либо для подростков, либо для авторов развлекательных романов.

Однако в каждом стаде найдётся паршивая овца. Таким изгоем оказался профессор Игорь Васильевич Киселёв. Вроде настоящий учёный, автор солидных монографий о классовой сути политики Василия Шуйского. И на тебе, «заболел» темой подземных сооружений в русских монастырях, принялся разыскивать якобы оставленный Аристотелем Фиораванти, проходимцем-фрязином, который начал возводить на Руси каменные храмы, план хитрой системы скрытых комнат и ходов, которые якобы были проложены в зданиях Московского Кремля. Чтобы не совсем потерять лицо в глазах коллег, Игорь Васильевич утверждал, будто работает над приключенческой повестью.

Потому профессору Киселёву и предоставили мизерную должность старшего преподавателя, причём не на историческом факультете, а на филологии.

Пока доцент Гудзий вел Хрусталёва к своему кабинету. Они шли по длинному прямому коридору, который впадал в расширения – рекреации, насквозь пронзал большой актовый зал и превращался в тёмный узкий ход без окон. В сумеречном освещении следовало свернуть налево, подняться по узкой лесенке на второй этаж, оказаться в лекционной аудитории со скамьями, поставленными амфитеатром, просочиться невидимыми за последним, самым высоким рядом сидений и выйти в другой актовый зал, поменьше, но украшенный сценой с красным бархатным задником и кулисами. Здесь стояла трибуна, стол президиума и большой мраморный бюст Сталина. Декан отодвинул левую кулису. За нею обнаружилась деревянная дверь. Гудзий вынул из внутреннего кармана пальто ключи, отпер и сделал приглашающий жест.

Кабинет Николая Каллиниковича располагался в чулане площадью около шести квадратных метров. Небольшой письменный стол, сейф, книжный шкаф и два стула полностью съедали пространство. Учёный снял пальто, боком протиснулся к своему месту, предложив Хрусталёву занять место посетителя.

– Какие у вас лабиринты, – широко улыбнулся Иван Васильевич. – Побродишь по ним и поневоле поверишь в потайные ходы и в фамильные привидения.

– Здание старое, приспособленное, – сухо пояснил Гудзий. – Извините, у меня сейчас лекция. Если можно, приступим к делу.

– Меня интересует профессор Киселёв и его исследования, – сказал сотрудник службы охраны.

Декан удивлённо посмотрел на него:

– Игорь Васильевич Киселёв год назад арестован вместе с двумя его аспирантами и с группой из пятнадцати студентов по обвинению в создании троцкистской ячейки.

Хрусталёв мысленно обругал себя за торопливость. Нужно было сначала собрать более полную информацию об этом хреновом исследователе.

– Надо думать, архивы…

– Естественно, все бумаги были изъяты, – подтвердил Гудзий. – Мы обсудили эту позорную историю на открытом партсобрании, разработали план деятельности коммунистов по противодействию уклонистам. Отдельную политически-воспитательную работу ведёт комсомольская организация. Показать стенограммы и перечень индивидуальных поручений членам ВКП (б) и Ленинского Союза молодёжи?

– Не стоит. Подумайте, не могли ли у кого-то сохраниться копии конспектов лекций Киселёва, неопубликованные статьи. В конце концов, он же писал книжку. Может, друзья, любимые ученики забыли сдать какие-то подготовительные материалы или варианты текста?

– Друзей у Игоря Васильевича в этих стенах не было. Особенности характера, знаете ли. Его за глаза называли Кися Лёв. От мурлыкания к неудержимому гневу без перехода. Мог коллегу обозвать неучем или вообще полным кретином. Так что, извините, предположение о каких-то забытых рукописях маловероятно.

– Запишите мой номер телефона, – предложил Хрусталёв. – Если, паче чаяния, что-либо всплывёт, сообщите.

Декан кивнул. И тут Иван Васильевич вспомнил о мгновенной вспышке гнева Гудзия и непонятной, а потому странной фразе, вырвавшейся у Николая Каллиниковича в самом начале встречи.

– Ваши слова про то, что мы «все сразу навалились», относятся к следственным мероприятиям по делу троцкистской группы Киселёва? – равнодушно спросил он.

Руководитель филфака замялся:

– Я подписал…

– Вы же понимаете, что на моих коллег и меня ваша подписка о неразглашении не распространяется, – успокоил Хрусталев.

– Позавчера и вчера приходили люди от вас.

– От кого – «от нас»?

– Ну, из органов.

– Они интересовались трудами Киселёва? – насторожился агент Лося.

– Отнюдь. Дела давно минувших дней занимают только вас. Эти, вчерашний и позавчерашние, задавали вопросы о настроениях студентов, об их образе жизни, о знакомствах. У меня создалось впечатление, будто они пытались пристально, но незаметно собрать информацию о ком-то из наших воспитанников.

– О ком? – в лоб спросил Иван Васильевич.

– Не могу поручиться с полной ответственностью… – замялся Гудзий.

– Ну, – почти угрожающе буркнул сотрудник службы охраны. Он и сам не мог бы объяснить, почему затеял расспросы о чужой операции, явно не имеющей касательства к его заданию. Сработал инстинкт опера – раз здесь топчутся соседи, значит, что-то припрятано.

– Есть у нас девушка – Елена Корлюченко. Вполне себе заурядная, крупного филолога из неё, убеждён, не получится. Но расспросы в конечном счете приводили к её окружению и к её персоне.

– И ради ничем не блещущей студентки сотрудники НКВД приходили дважды?

– Видите ли, – Николай Каллиникович потрогал узел галстука и бросил умоляющий взгляд на замучившего вопросами страшного молодого человека, – у меня сложилось впечатление, возможно ошибочное, что то были люди из разных организаций. Хотя удостоверения у всех были одного образца – НКВД. Но они вели себя не одинаково, каждый ставил вопросы по-иному.

Хрусталёв задумался. Предположим, в круг зрения ГУГБ попала какая-то заурядная девка. Собирать о ней сведения, двигаясь на цыпочках? Генералов и маршалов просто брали за кадык и тащили на цугундер. А вокруг соплячки спляшем танец краковяк с чечёткой?

А чтобы ничем не блещущая ссыкушка заставила красться секретные службы, такого Иван Васильевич, не первый год пахавший каменистые поля сыска, просто не мог себе представить. В любом случае об этом следовало доложить начальству.

– Напишите мне справку об этой вашей Корлюченко, – приказал он. Гудзий бросил отчаянный взгляд, губы задрожали. – Справку только об этой девице. Всё, что о ней известно. Об интересе органов к данной фигурантке можете не писать.

– Я вам дам копию характеристики, которая подготовлена для… – декан замялся, подбирая слово, – предшественников.

– Давайте, – кивнул Хрусталёв. – И напишите ещё одну, включите туда всё, что посчитали неважным для… предшественников. А если обнаружится что-то связанное с профессором Киселёвым, тут же позвоните.

У самого выхода сотрудник охраны вдруг ощутил позыв. Будь ты гений или идиот, будь даже функционером НКВД, каждые несколько часов приходится спускаться с государственных высот на грешную землю и посещать туалет. Иван Васильевич остановил пробегавшего мимо очкарика. Тот указал нужное направление – в пристройке первого этажа.

Сортир был как сортир, только почему-то чистый. Справляя нужду, офицер скользил глазами по грубо выбеленным стенам. В глаза бросилась надпись, сделанная карандашом: «А мы – умы. А вы – увы».

«Нормальные пацаны похабщину рисуют и слова соответствующие пишут», – с раздражением подумал Хрусталев. Институт философии, литературы и истории ему не понравился.

Вернувшись в кабинет, Иван Васильевич позвонил Петру Лозгачёву, коллеге по следственной работе и, можно сказать, приятелю. Хрусталёву повезло: Петя оказался в курсе дела профессора Киселёва.

– Обычный вариант, – сказал Лозгачёв в трубку. На «птичьем языке» НКВД это обозначало: полная липа. – Интеллигенты. Признали всё.

– Десять лет? – уточнил Иван.

– Ага. Без права переписки. (Читай, расстреляны.)

– А не знаешь, часом, куда передали архивы учёного?

– Да как-то не интересовался. Тебе срочно?

– Начальство давит. Какие-то бумажки профессора моему командиру понадобились.

– Оставь номер, поспрашиваю ребят и перезвоню.

Через полчаса Лозгачёв сообщил, что все архивы по данному делу до последнего обрывка тетрадного листика уничтожены.

Повесив трубку, Хрусталёв задумался. Два десятка не виновных ни словом, ни делом, безобидных «очкариков» подвели под «вышку». Этим никого не удивишь, видывали и не такое. А вот случая, чтобы все документы по делу жгли подчистую, на его памяти не было. И это было странно. Создавалось ощущение, что органы убрали и зачистили следы какой-то тайны. Если так, лезть в это дело не стоило. Можно привлечь внимание того, кто всё это организовал, к собственной скромной (профессиональный опыт научил Ивана Васильевича не переоценивать свою значимость) персоне. Излишняя информированность часто оказывается несовместимой с жизнью.

Не мудрствуя далее, майор решил доложить результат Лосю. У генерала кресло выше и кругозор шире. Пусть он и решает, кому на Руси жить хорошо, кто виноват и что делать.

Телефонный звонок раздался неожиданно, Иван Васильевич даже вздрогнул.

– Слушаю, Хрусталёв, – произнёс бывший следователь.

– Это Гудзий, – зазвучал сухой голос. – Вы просили сообщить, если что-либо вдруг всплывёт.

– Слушаю вас, Николай Каллиникович, – повторил майор.

– У нас готовится научный сборник. Он должен был включать среди прочих и статью профессора Киселёва. Ваши коллеги, естественно, изъяли гранки и оригинал, отпечатанный на машинке. Но я выяснил, что Игорь Васильевич переделывал свой опус многократно. И один из рукописных фрагментов совершенно случайно, уверяю вас, абсолютно случайно, остался у научного редактора доцента Радцига. Эти листки просто завалились под днище выдвижного ящика письменного стола…

«Ну и зануда, – подумал Хрусталёв. – Всё обскажет подробнейшим образом, до сути пятнадцать минут разъяснений. Бедные студенты». Но тут ему вспомнилось: «А мы – умы…», и сочувствие к ученикам Гудзия улетучилось.

– Где сейчас этот документ? – спросил он.

– Отрывок статьи? Вот он, передо мной.

– Никуда не выходите из кабинета. Не выпускайте бумажки из рук. Я сейчас приеду. Кстати, кто знает об этой находке?

– Только я и Радциг.

– Позаботьтесь, чтобы никто не услышал о факте сокрытия важных улик от следственных органов. Что за это бывает, знаете?

– Но ведь всё произошло совершенно случайно, – испуганно пролепетал декан.

– Разберёмся. Ждите.

Через полтора часа Иван Васильевич сидел в крохотной каморке декана филологического факультета и вчитывался в крупные корявые каракули покойного профессора Киселёва. Очевидно, это действительно был обрывок статьи, без начала и без конца:

Аристотель Фиораванти при строительстве московского храма Успения следовал установившемуся на Руси ордеру. Числовые соотношения высоты, длины и ширины собора, положенные в его основание, имели мистическое значение. Число «10» считалось пифагорейцами самым совершенным числом, положенным в основание всего существующего, а производные от десяти – заключающими это совершенство. Число «100» есть десять, помноженное на десять, и воспринимается как наивысшее совершенство. Именно это число «100» составляется в сумме трёх чисел, указанных варягу Шимону для построения храма Успения: 20+30+50=100.

То, что Московский Кремль, первую каменную крепость на Руси, построил итальянский еврей Аристотель Фиораванти, может показаться парадоксом. На самом деле здесь прослеживается глубокая внутренняя логика. «КРЕМЛЬ» – это сжатое еврейское слово КАРМЭЛЬ. Так евреи хазарской столицы в память о знаменитой горе на своей прародине в Эрэц Исраэль назвали своё первое укрепление, возвышавшееся над местностью. Позже это имя собственное превратилось в имя нарицательное, «кремлём» хазары стали называть любое оборонительное укрепление на холме. В случае опасности нападения на город в кремле укрывали прежде всего детей. Поэтому его называли ещё и словом «детинец».

Помимо наземных сооружений – стен, башен и храмов – итальянцы, как полагают, соорудили в недрах Боровицкого холма целую сеть подземных тайников, где укрывались сокровища царской фамилии, в том числе и легендарная библиотека Ивана Грозного. В первой половине XX века исследования кремлёвских подземелий вел археолог И. Я. Стеллецкий. Он пришёл к выводу, что начиная с XV века под городом была создана сеть подземных лабиринтов и «палат», в большинстве случаев связанных между собою. Боровицкий холм, на котором стоит Кремль, имеет множество подземных сооружений, причём в их число включены пещеры времён неолита, которые Фиораванти расчистил и соединил подземными ходами. Задачей преемника Фиораванти – Пьетро Антонио Солари – было, по мнению Стеллецкого, «тщательно увязать подземный Кремль с наземным». Солари возводил, в частности, наиболее уязвимую восточную часть Кремля, и все его постройки несут в себе элемент загадки. Такова, например, Сенатская башня, которая, при расчистке в 20-х годах нынешнего столетия, оказалась «колодцем неизвестной глубины». Стеллецкий полагал, что эта башня – «общекремлёвский люк в подземную Москву». Такова и Арсенальная (Собакина) башня – «важнейший ключ к подземному Кремлю», которая в летописных источниках прямо называется «Тайником».

Аристотель Фиораванти прославился как строитель Миланского замка, известного своими подземными сооружениями. Подземные тайники монастырей и княжеских усадеб были нужны великому князю Московскому не только для отражения внешних врагов или для укрытия от внутренних. В отличие от европейских городов Москва строилась преимущественно из дерева. Чуть ли не каждый год пылала столица. Поэтому каменные тайники Москвы служили не только для укрытия их владельцев, но и для сохранения накопленных богатств. В подземных палатах Ивана Грозного копились сокровища московских владык. Там же порой устраивались тайные встречи с иноземными послами, а неподалёку, в подземных тюрьмах, соединённых с палатами переходами, днём, а чаще ночью, пытали «крамольников». Царские подземелья сообщались узкими галереями с тайниками сподвижников Ивана IV – князя Голицына, боярина Морозова. Огромные подземелья Малюты Скуратова, соединённые с Ивановским монастырём, были обнаружены при строительстве многоэтажного дома на Солянке. А из тайников Малюты на Берсенёвке можно было под Москвой-рекой пройти в монастырь, располагавшийся когда-то на месте храма Христа Спасителя. Тайники, соединявшие их галереи, образовывали сложную подземную паутину под столицей. Обнаружить полную и сколько-нибудь верифицированную схему этих коммуникаций пока не удалось. А план тайных ходов, пронизывающих землю под Кремлём и стены сооружений комплекса, публикуется в данной статье (см. Приложение 3).

Пробежав текст глазами первый раз, Хрусталёв досадливо подумал: «Зря ехал. Дубль пусто». Но что-то зацепило, и бывший следователь принялся продираться сквозь буераки профессорского почерка, внимательно вчитываясь в каждое слово. Когда он добрался до конца третьего абзаца, чуть не заорал вслух: «Вот оно!» Наивный Киселёв пытался опубликовать сведения, представляющие одну из важнейших государственных тайн: план подземных ходов и лазов в стенах кремлёвских строений, по которым в обход всех постов охраны злоумышленники могли бы проникнуть к рабочим кабинетам самых высших руководителей страны. Понятно, почему органы вычистили всех, кто имел хоть малейшую возможность оказаться причастным к этому сверхопасному знанию. И как точно высчитал подобную возможность новый заместитель Власика!

Теперь было с чем явиться к непосредственному начальнику. Иван Васильевич посмотрел на Гудзия.

– Вы убеждены, что нигде не осталось больше никаких материалов, связанных с исследованиями гражданина Киселёва?

Николай Каллиникович вытер платком мгновенно вспотевший лоб и кивнул.

– Смотрите. Если что-нибудь вопреки вашим заверениям всплывет, отвечать будете по всей строгости закона. Эти листки я изымаю. Об этой истории не рассказывать никому, даже жене и детям. Доступно?

Учёный снова кивнул.

– Предупредите о том же вашего редактора – как его? Путциг, что ли?

– Радциг, – пересохшими губами произнёс филолог.

– Тем более, – сказал майор. – И вот что. Там в вашем сортире надпись: «А мы – умы, а вы – увы». Прикажите стереть. Нескромно. Это кто «увы?» Дети рабочих и беднейшего крестьянства?

Иван Васильевич встал, собираясь уходить. Гудзий сделал непонятное движение рукой.

– Что ещё? – недовольно спросил майор.

– Справка, – прошептал филолог. – Вы приказали подготовить информацию о студентке Корлюченко.

Хрусталёв взял из бледных слабосильных пальцев учёного листки машинописи, быстро пробежал глазами. Полная чушь. Заурядные папа и мама. Друзья такие же, как и сама девка, юные балбесы. Разве что… Опер ещё раз бегло просмотрел обе справки. Того, что было нужно, не обнаружил.

– Николай Каллиникович, – строго глянул Иван Васильевич на декана, – здесь недостает очень важных сведений.

– Каких? – испуганно прошелестел декан.

– С кем эта ваша соплюшка в постели кувыркается.

Филолог зарделся.

– Мы не копаемся в интимных связях наших студентов…

– Если этого потребует безопасность государства, вы лично будете каждому и каждой свечку держать, – жёстко произнёс чекист.

– Но я и правда ничего об этом не знаю, – взмолился преподаватель.

– Так узнайте. Пусть ваши педагоги тихо и тактично опросят однокашниц. Если у девицы могущественный любовник, она обязательно похвастается, чтобы лучшая подружка иззавидовалась.

– Боюсь, мои коллеги откажутся…

– А вы объясните так, чтобы они согласились. Что бывает за отказ сотрудничать с органами, знаете? Или нужны специальные разъяснения?

Гудзий задумался:

– Как раз сегодня студентка Корлюченко приехала в институт на авто. И привёз её командир, я в званиях не особо разбираюсь, но, наверное, в немалых чинах. Да вы должны были эту сцену наблюдать, когда они подкатили, вы как раз у входа стояли, меня карауля.

Хрусталёв вспомнил лимузин и генерал-полковника, который привёз явно опаздывавшую к звонку худую девку. Номер, правда, опер не зафиксировал, кто же знал, что он понадобится. Но не беда. Командиров в таких чинах на Москве не так много, сыщем, когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин.

Лось внимательно слушал Хрусталёва, вертя пальцами остро заточенный с обоих концов красно-синий карандаш. Почти все руководители высшего ранга, подражая Хозяину, изучали бумаги с двуцветным «инструментом» в руках. На пустом столе жалко белели потрёпанные листки, покрытые каракулями расстрелянного профессора.

– Значит, план тайных ходов в Кремле, во-первых, существует, во-вторых, он оказался в распоряжении Наркомата внутренних дел, – резюмировал доклад Владимир. – К кому мы можем обратиться, чтобы нам предоставили копию? Вы понимаете, что обеспечить надёжную охрану товарища Сталина, не имея этой архиважной информации, мы не сумеем?

– Я наводил справки у бывших коллег, – сообщил Иван Васильевич. Лозгачёва он решил пока не называть. – Говорят, что все бумаги троцкистской группы профессора Киселёва уничтожены.

– Это маловероятно, – задумчиво проговорил Лось. – Оперативники должны были понимать, какой ценности документ случайно попал в их поле зрения. Посчитать макулатурой могли любые статьи, письма, заметки. Но древняя карта подземелий и лазов, которые существуют и, возможно, функционируют по сей день, уничтожению не подлежит ни в коем случае. Более вероятно другое: её приравняли к высшим государственным секретам. И решили никому не показывать. Надеюсь, кроме нас. Мы всё-таки одну задачу решаем.

Болтая всю эту канцелярскую чушь, Володя размышлял, через кого можно получить копию драгоценного плана. Мелькнула хулиганская мысль, не обратиться ли к самому Берии. Получить оружие против усатой суки из рук его преданнейшего пса Лаврентия, в этом, как сказал бы Марков, усматривается некая ирония. Хорошо, если бы – судьбы. А что, как только что он сам произнёс вслух, одну задачу решаем…

Лось развернулся к столику за спиной, снял трубку внутреннего телефона.

– Лёша, – обратился к секретарю Власика. На время отпуска Николая Сидоровича тот обслуживал заместителей. – Соедини меня с наркомом внутренних дел.

– Извините, Владимир Иванович, – сказал майор. – У нас не принято, чтобы заместитель обращался прямо к наркому. Если хотите, могу набрать Богдана Захаровича. Или Фитина.

– Давай Фитина, – вздохнул Лось. От встреч с Кобуловым, мерзавцем и садистом, Бог уберёг. Но рассказывали о его пристрастиях в СТОНе многие. Даже по телефону вести беседы с этой сволочью не хотелось.

Через полминуты в трубке послышался голос:

– Здравствуйте, Владимир Иванович. Давно хотел познакомиться с новым соратником, вот и не удержался. Начальник сейчас занят. Может, я чем помогу? Эйтингон Наум Исаакович.

– Опасаюсь, Наум Исаакович, вы не в курсе. Дело сугубо внутреннее, мелкое… – сообщил Лось.

– Излагайте. Чего не знаем, спросим у товарищей. – Голос звучал расслабленно, Владимиру показалось, что собеседник чему-то улыбается.

Заместитель Власика несколькими словами обрисовал историю троцкистской группы профессора Киселёва. Объяснил, что план тайных лазов, проходящих под зданиями Кремля и, возможно, ведущих во внутренние помещения, представляет собой для организации охраны огромную ценность.

– Понял, – ответил невидимый собеседник. Теперь он говорил сухо. – Я уточню информацию у сотрудников и сообщу вам. – И положил трубку, не прощаясь.

– Там всплыла ещё тема, – сообщил Хрусталёв. – Коллеги окучивают одну девку…

– Ну и что, – досадливо отмахнулся Лось. Он напряжённо ожидал звонка Эйтингона.

– Да они почему-то вокруг простой соплячки крадутся на цырлах. А её в институт возит на служебном авто генерал-полковник.

– Что? Какой ещё генерал-полковник? – насторожился Лось. – И что за девушка?

– На студентку я взял справки. – Иван Васильевич выложил на стол бумаги, подготовленные Гудзием. – И поручил за ней присмотреть.

Владимир стал читать справки. ИФЛИ. Елена Корлюченко. Профессиональная память начальника дивизионной разведки не подвела: при знакомстве марковская Ленка назвала свою фамилию. Точно, Корлюченко. Лось тогда ещё подумал: некруглая фамилия, буквы во все стороны торчат. Всё сходится. Похоже, коллеги крутятся вокруг Сергея. Очень интересно…

– Бумаги оставь мне. На эти дела не выходи, студенткой я займусь сам. Молодец, майор, хорошо поработал, можешь быть свободным.

Наум Исаакович Эйтингон производил впечатление добродушного человека. Так и хотелось нежно назвать его Нюмой. На круглом лице почти постоянно гуляла ироничная усмешка, открывавшая крепкие прокуренные зубы. Самые образованные из сослуживцев по этой причине звали Исааковича «Чеширским котом».

Внешность вообще обманчива, а когда речь заходит об облике профессионального разведчика, верить собственным глазам – фатальная ошибка. Эйтингон был одним из самых подготовленных диверсантов и террористов в мире. Не случайно операция «Утка» – физическое устранение Троцкого – была поручена именно ему. Главный враг «красного монарха» укрылся на гасиенде, превращённой в неприступную крепость. Не всякое воинское подразделение могло взять её штурмом. Были случаи, пробовали. Крутой мачо Сикейрос оказался полным идиотом. Ему бы только поиграться с оружием. Он и дружки, такие же ковбои из американских фильмов-вестернов, выпустили полторы тысячи пуль, изрешетили ранчо со всех сторон. И ни в кого не попали. Иудушка тупо отсиделся под кроватью, ещё и матрасом прикрылся, чтобы не дуло из пробоин.

А Рамон Меркадер сумел врезать ледорубом прямо по «мондрой глове» Лейбы Давидовича. Разрабатывал и обеспечивал операцию Нюма Эйтингон.

Иосиф Виссарионович был полностью удовлетворён. Больше всего понравилась Хозяину мысль, что погибель должна прийти к «Иудушке» с близкого расстояния. Бывшего наркомвоенмора не пристрелит снайпер, не отравит подкупленный челядинец. Пусть весь мир увидит, какие у товарища Сталина длинные руки в буквальном смысле слова.

Вождь и раньше благоволил к Эйтингону. После ликвидации Лейбы стал доверять безоговорочно. Ну, или почти безоговорочно. Берии казалось, что Коба поручил Науму Исааковичу смотреть за «верхними людьми» Наркомата внутренних дел. Так оно и было.

Сейчас «личный стукач Сталина» не улыбался. Он размышлял. И лицо у него было напряжённое и злое, как у каждого, кому приходится заниматься этим трудным и неблагодарным делом. Новый заместитель Власика (с чего это Хозяину вздумалось создавать для какого-то никому не известного Лося новую и не слишком-то нужную должность? А ведь генсек никогда и ничего не делал просто так, не имея определённого замысла. В этом Эйтингон не раз имел возможность убедиться. И не один он.) принёс в клювике, аки пташка божия, очень интересный факт. Точнее, даже два. Первое: план подземных лазов, который скептики считали сугубым мифом, существовал на самом деле. Второе: он был изъят при ликвидации преступной группы. Значит, здесь, в аппарате, есть люди, с ним знакомые.

Пожалуй, надо добавить и третье: данный клочок бумаги настолько ценен, что любой сотрудник просто обязан был доложить о нём высшему руководству. Иначе сразу возникли бы подозрения, серьёзные до полной несовместимости с жизнью.

А как узнать, был ли проинформирован Берия или, на худой конец, Кобулов? Спросить с наивной миной у Богдана Захаровича? А потом, не меняя выражения лица, отправиться к Лаврентию Павловичу?

Эйтингон был одним из очень немногих людей, кому позволено было знать о визите к Вождю призрака итальянского строителя. У Наума Исааковича хватало способностей сложить в уме один и один. Если «привидение» сконструировали в этих стенах, да ещё и использовали для создания сверхъестественного антуража тот самый план, мало-мальский намёк на интерес к карте любого человека сделает любопытного покойным, каковым стать, по понятным причинам, «Чеширскому коту» не хотелось.

Наум тяжело вздохнул, снял трубку и набрал номер, известный не многим: «Алексей Николаевич? Эйтингон. Мне бы аудиенцию…» Выслушал ответ и произнес: «Есть».

Товарищ Сталин изучал донесения Пата и Паташона по «фигурантам». Картина складывалась невесёлая. Трое из дюжины, выдернутые из лагеря, не смогли вписаться в «мирную жизнь» и просто сломались: запили, стали ловить все возможные радости бытия. К профессиональному, да и любому другому использованию оказались непригодны.

Ещё четверо сломались, превратились в покорных исполнителей любого приказа. Собственной инициативы – ноль, постоянная тревога, удалось ли угодить руководителю. Хозяину нужны преданные исполнители, но не безвольные марионетки.

Двое даже не пытались скрывать ненависти к вождю и всей его клике. Когда за ними пришли снова, одному удалось застрелиться.

Иосиф Виссарионович вздохнул и опустил ещё одно личное дело в корзину для мусора. Попробуй быть ловцом человеков, когда человека не найдёшь днём с огнём, хоть выходи, как Диоген, с фонарём на самый солнцепёк. Куда подевались люди? Что произошло с русским народом?

На рабочем столе оставалась стопка из трёх папок. Собственно, можно было швырнуть в корзину и «дело» Лося Владимира Ивановича, именно так его и следует именовать. По незыблемым канцелярским правилам фамилию перед инициалами ставят, когда именуется очень большой начальник. Или покойник. Оно и логично, что о первом, что о втором плохо отзываться запрещено законами земными и божескими. И неизвестно ещё, какие опаснее нарушать.

В случае «фигуранта два» с ним самим всё давно понятно и доказано. Ловец пока сохранял его как пробный камень для «фигуранта один» – Маркова. Что сделает наш благородный Сергей Петрович, когда придёт пора выбирать между дружбой и долгом? А? То-то и оно.

Поскрёбышев доложил, что Эйтингон просит Иосифа Виссарионовича уделить ему несколько минут. Дело связано с третьим заместителем Власика Владимиром Лосем.

Секретарь Лёша, подслушав разговор Лося с Эйтингоном, аккуратно положил трубку. Подумал несколько секунд, почёсывая длинным ногтем на мизинце безукоризненный пробор в пшеничных волосах, снова снял трубку и набрал короткий номер.

Сталин отнёсся к сообщению Наума Исааковича очень внимательно.

– Значит, этот манускрипт сейчас в распоряжении Лаврентия, – тихо произнёс вождь. – Очень интересно. Когда, вы говорите, арестовали этого профессора?

– Первого апреля тысяча девятьсот сорокового.

– Значит, на подготовку этого шутовства им понадобился год.

– Вы полагаете, Иосиф Виссарионович…

– Я нэ полагаю. – Вдруг появившийся акцент выдал волнение Генсека. – Я Лаврентия знаю хорошо. Много лет.

Сталин взял себя в руки, и теперь он говорил, как всегда, спокойно, размеренно. Только согласные звуки звучали чересчур твёрдо, выдавая скрытый гнев вождя.

– Убэжден, что дело о троцкистской группе для того и слепили, чтобы прибрать к рукам карту. Мэ… мерзавцы, шени деда!

В этот момент в дверь кабинета тихо, деликатно постучали.

Эйтингон окаменел. Ни один посетитель не мог войти без доклада Поскрёбышева. В этом случае допущенный просто проходил к Хозяину. Предупреждать о своём появлении путём соприкосновения костяшек руки с филёнкой можно было только в ситуации, если куда-то исчезли со своего поста не только секретарь, но и охранник у двери приёмной (их обоих что, диарея нежданно настигла?), и, вопреки всем правилам внутреннего распорядка, Алексей Николаевич никого не оставил вместо себя и вместо постового. Это было совершенно невероятно.