Текст книги "Любовь Полищук. Безумство храброй"

Автор книги: Варлен Стронгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Не всякая актриса, даже с большим стажем, чем у Любы, решилась бы сыграть рядом с лучшими артистами страны. Что это? Нахальство? Безответственность? Безразличие к своему реноме? Нет. Это талант, но неосторожный, не боящийся что-либо не дотянуть, в чем-то сорваться, талант, уверенный в своих силах и возможностях, проверивший себя ранее, в менее ответственных ролях.

Люба сыграла во многих фильмах, хороших и неудачных, в ярких ролях и блеклых, старалась в каждом фильме, но одной не под силу было вытащить плохой сценарий или неточно выписанную роль. Она знала об этом. И шла на это.

Однажды с телеэкрана поведала зрителям: «Я знаю, что меня ругают за участие в антрепризах. Это, как правило, спектакли, рассчитанные на зрителей с низким вкусом, идущих не на интересную пьесу, а на громкое имя занятого в ней артиста. Но хороших спектаклей очень мало. А зарабатывать надо. Поймите меня».

Она не строила из себя этакую показную героиню, жертвующую искусством ради блага семьи. Она не отрывалась от реальности, надеясь, что зрители, живущие одной с нею жизнью, одними заботами, правильно поймут ее. И нельзя сказать, что антрепризы с ее участием не доставляли зрителям удовольствия. На спектакле «Искушение», где партнерами Полищук были Щербаков и Безруков, постоянно был аншлаг, и аплодисментов собиралось немало.

Люба со мною разговаривала лишь о работе, родителях и сыне Алексее. Говоря о необходимости заработков, она, наверное, думала о помощи родителям и сыне, наверное, чувствуя вину перед ним за то, что отдала его в интернат, уделяла ему недостаточно времени и переживала, что он не сразу нашел свое место на сцене.

«О том, что Алексей Макаров мой сын, до недавнего времени не знали даже в театре им. Моссовета, где он работал. Сам он категорически это скрывал. Он и фамилию по этой причине не поменял – охранял свою независимость. Я даже не знала, что он поступил в театральный, в ГИТИС. Была против, пока не убедилась, что в нем скрыты актерские способности, и незаурядные. Дети ведь абсолютно уверены, что они умнее своих родителей. Только теперь он говорит: «Мам, какая ты у меня умница».

Более подробно и своеобразно, с позиции своих лет, рассказывает об этом Алексей: «Окончательное убеждение, что я взрослый, пришло ко мне, когда я стал зарабатывать деньги, сравнительно недавно, в 2000-м году. А до этого жить было трудно. После того как снялся в первой своей картине «Ворошиловский стрелок», в стране случился дефолт. Кино оказалось в полном провале, артисты жили впроголодь. Около 20 лет я проработал в театре Моссовета и получил там зарплату, немногим более чем сто долларов в месяц. Хватало только на то, что бы оплатить проездной, носки новые купить и куриные окорочка, которые шли на первое и второе. А на остальное денег просто не было. Когда совсем люто прижимало, я приходил к маме и говорил: «Мам, дай трояк». И она давала сто долларов. Всегда помогала. В 99-м стало совсем чудовищно – кино не снимается вообще, в театре ролей никаких, а на свою скудненькую зарплату невозможно даже сводить девушку в кафе-мороженое. После того как не смог свою лучшую подругу вечером довезти на транспорте – на обычном автобусе, до ее дома, то от злости заплакал. Ну не было денег даже на маршрутку. Упросил друга бизнесмена взять меня к себе торговать резиной. И торговал. Вот до какого остервенения дошел. Но тут вспомнил слова Олега Меньшикова, который, уходя из Театра Советской армии, сказал: «Уходить всегда надо в никуда, тогда судьба вырулит». Вот так я и поступил – не знал, что буду делать, как жить. И, поверите ли, буквально через пару недель мне потихоньку начинали поступать какие-то предложения с «Мосфильма» – раз сериальчик, два и… тьфу-тьфу-тьфу, понеслось. Все-таки Господь ко мне милостив…»

И тут мне, автору, почему-то упорно водворилась в голову мысль, что, кроме Бога удачи, могла напомнить режиссерам о своем сыне мама. Телепатически. Силой желания. Как Вольф Мессинг. Мол, посмотрите, попробуйте. «И понеслось» ( В. С.).

В рекомендации талантливого человека ничего плохого нет. Это результат доброжелательного отношения к человеку, заботы о нем. И как показала жизнь, Любовь Полищук помогала многим. Тем более артистам. Она как никто понимала, что значит для актера театр, насколько он захватывает его душу и сердце и с чего эта болезненная любовь к театру начинается.

Вот как понимал это ее сын: «Я много раз бывал за кулисами на спектаклях у мамы или на каких-то масштабных шоу, в которых она участвовала. И очень хорошо запомнил свои ощущения. После того как действо заканчивалось и зал, взрываясь, вопил: «Бра-а-а-а-во!!!» – у меня от этого мурашки бежали по коже, и пульсировала только одна мысль: «Я хочу также выкладываться на сцене до последнего, до разрыва аорты, а потом уходить, тяжело дыша и обливаясь потом, за кулисы. И чтобы все кругом восторженно говорили: «Молодец, ну ты вообще дал сегодня». Вот о чем я мечтал. И наверное, тяга к публичности была заложена на генетическом уровне, все-таки отец и мать актеры. И бывают в артистической карьере помимо непрестанного труда и психологической зависимости настоящие праздники души, и я не забуду, как мама выходила из театра радостная и воодушевленная, напевая, едва слышно, вроде только для себя, но весело пела: «Ах 'Эрмитаж'! Ах 'Эрмитаж'»!»

– Это ты отчего, мам?

– От жизни, сынок. Не стоит она на месте. Я вспомнила, как стала лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады. Первая премия. А за что? Я, конечно, придуривалась, играя грубую неграмотную проводницу поезда. Кривляюсь, сморкаюсь, вытирая нос воротником рубашки. А текст… Недавно вспомнила – жутко стало. Неужели я могла такое со сцены людям нести. А автор того текста до сих пор подобной халтурой пробавляется. Раньше более-менее скромничал, лишь глазами сверкал, выражал удовольствие собой и паузы делал длинные, намекая зрителям, что за ними какой-то особый смысл скрывается. Настолько тянул, что некоторые зрители начинали смеяться, веря ему. А теперь размордел и гордится собою, еще не сказав ни слова. А скажет – глаза отвинтит до максимума и, не дожидаясь реакции зрителей, задирает нос: «Ну как я сказал?! А?! А теперь я вам такое расскажу, такое…» И большей частью несет бред. Жалко его, остроумный был человек, но посчитал, что достиг всего, что можно, думать перестал и сейчас сам научился финансировать свой успех. Зал молчит, а он выбрасывает руку вверх, как победитель, и причмокивает, цокая языком, мол, смотрите, чего я выкинул. И говорить о нем не хочу. Не изменится он уже, а еще больше станет деградировать… Жаль…

Помню, как я в театре начинала… «Хармс! Чармс! Шардамс! Или школа клоунов». Стала клоунессой. Старалась как можно больше ролей отхватить. Со сцены не слезала. И радовалась, как дурочка. Я – артистка театра! Артистка театра! Я к тому времени подросла до метра семидесяти пяти, и Левитин подобрал мне партнеров, ростом намного ниже меня, и это добавляло комизм спектаклю. Я до того обрадовалась, что даже не прочитала самого Хармса. Хотя, по-моему, его книгу тогда еще не издали. Ходила в рукописях. Много заумного, мне не понятного. Но я верила режиссеру и читала, и играла. Одна «Елизавета Бом» чего стоила. А чего – я врубиться не могла. Или «Полет в небеса матери»: «На одной ноге скакала и плясала я кругом бессердечного ракиля, но в объятиях с врагом…» Или «Хорошая песенка про Фефиолю»: «Хоть ростом ты и не высока, зато изящна как осока». Припев: «Эх рямонт, рямонт, рямонт! Первококин и Кинеб!» Твой лик бровями оторочен. Но ты для нас казиста очень. Припев: «Эх, рямонт, рямонт, рямонт! Первакокин и Кинеб!» Может, у зрителей возникали свои, мне непонятные ассоциации с их жизнью. Некоторые смеялись. Или ржали, считая, что я несу чушь. Ведь над чушью тоже смеются. Тем более если она встречается в жизни. Режиссеру виднее. Я ему благодарна, что он выпустил меня на сцену. Я постепенно приживалась к ней, а сейчас меня со сцены тягачом не вытащишь. Сроднилась я с нею. Но не так, как раньше. Раньше физически, а теперь и духовно.

«Квартет для Лауры», «Зойкина квартира», даже «Безразмерное танго». Ведь я с него начинала. Скажи, сынок, ведь если бы не театр, меня не пригласили бы в кино, на съемки «Эзопа». Я когда была на просмотре, увидела себя на экране, даже глазам своим не верила. Табакова – вижу, Калягина – вижу, Гафта – вижу, а себя – не признаю. Красивая женщина. Говорит с чувством. Но вроде не я. В конце концов сама с собою согласилась – я это. Значит, доросла до этой роли. Жизнь движется, сынок. И у тебя будет роль – самая главная в жизни. Ради которой стоит жить. Но и другие не помешают, если яркие и значительные. Вот меня многие запомнили по эпизоду в «Моей морячке», хотя рядом, мою подругу, играла не кто-нибудь, а сама Гурченко. Живая легенда кино. А один режиссер… Очень известный… пригласил сниматься. Я без раздумий согласилась. Но смотрю, режиссер при встрече со мною смущается. Честный человек. Прямо сказал: «Я тебя взял, Люба, чтобы заработать деньги. А фильм выйдет дерьмовый». Не обманул. Я, снимаясь, и дерьма наелась, и деньги хорошие заработала. Без компромисса в искусстве жить трудно. Ты знаешь, моя любимая актриса – Раневская. Многие ее знают по «Подкидышу». А главная ее роль в фильме «Мечта» Михаила Роома. Как ему удалось пробить этот фильм, да еще во время войны – один Бог знает. Но пробил. И Раневская там сыграла бесподобно. Старую мать, собирающую гроши на осуществление проекта сына-архитектора. А проект провалился. И сын деньги прогулял. Она переживала, не один день, поседела, до корней волос, устроила сыну истерику. Но не оттолкнула от себя. Потому что он – сын. Этот фильм не стыдно будет показывать и через сто лет. Тема всем понятная и близкая. Из тех, что вечно живут в любой стране. И ты, Алеша, жди, жди своего фильма.

– А ты, мама, сколько лет уже ждешь? Ведь время бежит, как ты говоришь. Или я не прав?

– Прав, сынок. Многие считают, и я в том числе, что лучшая роль еще впереди. А так ли это? Моя лучшая подруга, которой я очень доверяю, утверждает, что свою лучшую роль, из вечных, я уже сыграла.

– В «Интердевочке»? В «Зойкиной квартире»? В «Квартете для Лауры»?

– Не угадаешь, сынок. «Зойкину квартиру» играли в десятках театров. И, не сомневаюсь, что там были Зойки не хуже меня, а может, и лучше. И Лаур во всем мире не сочтешь. А вот героиня фильма «Любовь с привилегиями» я одна. И другой может не быть и в другой стране.

– Как называется картина?

– «Любовь с привилегиями».

– Не слышал.

– Сначала называлась «Городские подробности».

– А кто авторы сценария?

– Брагинский и Черных. Отличные авторы и режиссер – Владимир Кучинский.

– И ты играешь главную роль?

– Вместе с Вячеславом Тихоновым.

– Со Штирлицем? А он другие роли играть может? Похлеще Штирлица?

– Может. И еще как. Сыграл гениально, поверь мне, сынок. «Семнадцать мгновений» сняты по заказу. И там много натяжек. С моей точки зрения. Кстати, моя подружка со мною согласна.

– Что ты, мама, Штирлиц – общепризнанный герой. Любимый в народе.

– Все так, сынок. Но если серьезно подумать, мог ли наш разведчик пробиться на такой высокий пост в фашистской Германии. В «Литературной газете», в юмористическом «Клубе 12 стульев» вышла очень смешная пародия на этот фильм. Там в правительстве Абвера все наши – и Геринг, и Гиммлер, и Геринг… Враг и фашист только один – Гитлер. Смешные ситуации возникают. Очень смешные. А судя по реалиям нашей жизни, Штирлица должны были убить.

– Кто?

– Кто именно – не знаю. Знаю где – в подвалах Лубянки или в какой-либо пересыльной тюрьме. Почти всех наших агентов, к тому же самых лучших, после возвращения на родину обязательно убивали. Они и знали больше, чем следовало им знать, по мнению верхов, и их имена и дела со временем могли всплыть. С живыми много возни. Только одному нашему разведчику Сталин клятвенно обещал сохранить жизнь. Тому, кто организовал убийство Троцкого. И сохранил. Но и тот под конец жизни оказался во Владимирском централе. Об этом мне поведал мой ярый поклонник – чекист.

– Усатый?

– Нет. Усатый… Это не поклонник, а почти что жених!

– Что значит «почти что». Жених или не жених?..

– Я еще окончательно не решила, Алеша, думаю… И фильм «Любовь с привилегиями» не выходит из головы. И режиссер Кучинский. Тонкий, психологичный человек, не любит внешних эффектов. Мне с ним работается очень легко. И Тихонову тоже. Подружка считает наш альянс счастливым, но без будущего. По ее мнению, такому режиссеру не доверят другие фильмы. Слишком они будут выделяться среди нашей серятины. И я благодарю Бога, что он соединил меня с этим режиссером, Тихоновым… Там и в эпизодах отлично играют Табаков, Шукшина… И наш быт, наши нравы схвачены точно. Скоро фильм выйдет на экраны. Успеха особого иметь не будет. Но, если верить подружке, фильм рассчитан не на широкий круг зрителей, а на вечность. Художественная копия нашей эпохи, а больше походит не на копию, а на саму жизнь. По этому фильму и через века можно будет судить о ней. Так считает подружка.

– Почему же ты не пригласила меня на просмотр?

– Ты был в отъезде, Алеша, но еще успеешь, увидишь.

– Но как ты попала в такой фильм? Расскажи, мама? Может, мне пригодится…

– Как попала? Был кастинг. Моя кинопроба прошла. Я не ожидала. Ведь начальство считало меня несоветской женщиной, а комиссия меня выбрала – как именно советскую и красивую. Шел 1989 год. Времена менялись. Ну и кое-какие мнения, суждения. В общем-то, я считаю, что мне повезло. Вызывает режиссер. Знакомится. Кучинский, – протягивает он мне руку. Глаза чистые, проникновенные, но в душу не лезут, не копаются в ней, а пытаются выяснить, чем я живу. Актриса ли в душе?

– Любовь Григорьевна Полищук, – отвечаю я, для солидности полностью называю имя и отчество.

– Нет, Ирина, – качает он головой. – Отныне вы в этом фильме Ирина – девушка из Сочи. А это ваш жених и в скором времени муж, Константин Гаврилович, – показывает он на артиста Вячеслава Тихонова.

– Не может быть, – растерянно произношу я. – Штирлиц?

– Не Штирлиц, но чином повыше, – говорит режиссер и заставляет улыбнуться Тихонова.

– Я зампред чего-то, – объявляет Тихонов, – но чего – до сих пор не выяснил.

Познакомились хорошо, по-человечески и снимались легко, без волокиты и споров.

Константин Гаврилович приехал отдыхать в Сочи поздней осенью. Разумеется, в партийный санаторий. Съемки шли на натуре. И отдыхающие натуральные – из глубинки.

«Что за серая публика?» – морщится Константин Гаврилович.

Ему объясняют, что сейчас не сезон, приходится продавать путевки всем, кому придется. В основном представителям производства.

Он заходит в очень модный бар и видит меня. Останавливается рядом и внимательно рассматривает. Я нахально смотрю ему в глаза, догадываясь, что передо мной большой начальник.

– Ухаживать будете? Или хотите сразу переспать? – в лоб говорю я иронично. Трудно далась мне эта фраза. С 10-го дубля.

Он улыбается. Значит, собирается ухаживать. Ведет в валютный ресторан. Туда людей с улицы не пускают, а мне с ним швейцар любезно открывает дверь.

– Константин Гаврилович, а у вас валюта есть?! – удивляюсь я.

Он в ответ опять улыбается и угощает вином неведомой мне прежде вкусноты. Дает понять, что я с ним попала в другой мир. Я об этом мире слышала, но толком не знала. Он, наверное, об этом догадался, и стал знакомить с этим миром. В течение всего фильма я стараюсь вести себя культурно. Я его домой привела, с родными познакомить. А мой зять как увидел его, то сразу ощерился: «Это вы нас загнали в Афганистан и съели нашу колбасу?»

Константин Гаврилович человек деликатный, тактичный, спорить с ним не стал. Мало того, распорядился поставить нам телефон, в очередь на который мы уже стояли десять лет. А вот у типа, стоящего рядом со мной, спросил:

– Муж? Любовник?

– Ни тот, ни другой, – говорю я, – иногда спит со мной.

– Подсыпаю, – ухмыляется тип, – у меня таких…

И что удивляет, мой новый знакомый с ним не ругается, его, такого партийного начальника, не смущает, что я работаю водителем пикапа, завожу в санаторий продукты. Встречает меня. Иногда случайно. Иногда умышленно. Дарит цветы. И вдруг предлагает мне стать его женой.

– Это как? – выпучиваю я глаза. – Какой женой? И где?

– Нормальной. В Москве, – спокойно говорит он.

Через пару дней уезжает. Я о нем стала забывать, и вдруг от него приходит телеграмма: быть в Москве такого-то и во столько-то. Зять меня ругает на чем стоит свет, считает, что он меня обманывает, что такие, как он, дурачат всю страну. А я ему говорю: «Поеду! Лучше с Константином Гавриловичем жить, чем с пьянью и рванью». Приезжаю. Меня иномарка встречает. С водителем. Но ключ от машины водитель передает мне, «мол, шуруй». Я от московского движения едва с ума не сошла, запуталась в указателях и светофорах, расплакалась, а Константин Гаврилович приказывает: «Возьми себя в руки и езжай. Привыкай к новой жизни и побыстрее!»

Я в конце концов освоилась.

И от увиденного чуть глаза на лоб не лезут. От квартиры Константина Гавриловича, похожей на большой и дорогой музей с картинами ценою в дом. От специальных магазинов и ресторанов, где бесплатно кормят его и таких, как он, а теперь и меня, как его жену. Всем кланяюсь и говорю: «Большое спасибо», а надо произносить одно слово – «Благодарю», чтобы чувствовали разницу со мною. Везет по магазинам, где такие вещи висят – обалдеешь. Все напрочь итальянские и французские. Выбирай, что душе угодно. Я девушка скромная и не транжира, но кое-что отобрала. Если дают. И бесплатно.

Оказывается, что у таких начальников, как Константин Гаврилович, есть специальные привилегии на то, что простому народу не полагается. И знают они все друг друга. И на даче живут рядом. Знакомит меня Константин Гаврилович с соседом по даче. Играет его Табаков. Обаятельный, улыбчивый сосед, как сам Табаков. А сосед оказывается одним из руководителей КГБ. Совсем не похож на Дзержинского. Глаза добрые и часто улыбается, приглашает меня на семейный обед. Я даже подумала, что зря в народе считают всех кагэбэшников зверями. Не все злыдни. Есть даже очень приятные и человечные. Предлагает свои услуги. «А мне они зачем?» – думаю я, но вскоре пригодились. Ведь я по сюжету фильма в Москве родилась. В 1952 году отца арестовали и расстреляли, мама в Воркуте, в лагере скончалась. Я в детдоме выросла. На шофера выучилась. Живу, как все люди. Думала, что у меня полно привилегий: и на работу водителем, и на мужиков, что подворачивались, на продолжение потомства, дочку родила, хотя и без мужа…

Вечером пиво пью, танцую на дискотеке. Чего еще человеку надо? О том, что можно жить богаче и разнообразнее, – просто не знала. Не приписаны нам были эти привилегии, что Константину Гавриловичу. Почему? Все-таки конституция на всех одна. И отличий за ним особых не числилось, кроме поста, который он занимал.

В громадной стране образовалась, на первый взгляд, небольшая группа людей с особыми привилегиями. И откуда они взялись – не знаю. Вроде сами себе организовали. И тайком. Народ об этом не знает, даже мой въедливый зять лишь чует, что не все в порядке у него в стране, и поругивается.

А если к этой группировке привилегированных присовокупить партийных работников всех уровней на местах, чекистов! В каждом городе, районе и более-менее значительном предприятии, обслугу ГУЛАГа и прочих «закрытых» номерных точек, то эта кучка людей может достигнуть по численности целой армии, и вероятно, не одной. И сколько они наплодили генетически гнилых душой и рвущихся к привилегиям потомков, и если посчитать, какой урон материальный и моральный все они принесли стране…

Об этом даже страшно подумать. А необходимо обязательно. В первую очередь надо извиниться перед теми людьми, что невинно сгнили в лагерях, за счет бесплатного труда которых вырастали привилегии, перед их родственниками. Извиниться перед всеми репрессированными народами, а их около тридцати, и хотя бы вернуть вклады старикам, откладывавших по грошам деньги на сберкнижку, на лечение болезней, на собственные похороны. Не отделаться обесцененной подачкой, а вернуть полным рублем. И стремиться к той обстановке, при которой любой человек, честный и работящий, мог обходиться без охраны, поскольку он не ворует, у него нечего красть и нет никаких привилегий.

Историки утверждают, что первые привилегированные возникли у нас в 1926 году, в городе Сочи, где отдыхали Ленин и Троцкий. Горком Сочи послал в бухгалтерию Кремля требование оплатить пребывание и отдых гостей в городе, на что получил приказ взять эти расходы на местный баланс. Когда это было… Да и привилегии были ничтожными – оплата дач и питания. А сейчас – громадный перечень привилегий, вплоть до бесплатной стрижки. Когда-то, наверное, это все было в диковинку, а сейчас – нормально, люди с этим смирились.

Я постепенно к новой жизни с привилегиями привыкаю, но одна мысль меня заботит – ведь я в Москве родилась и должен быть дом, где мы с семьей жили.

Ищу этот дом. Упорно. Примерно место помню. Людей расспрашиваю. И вдруг одна старушка вспоминает и моего отца, и мать, и ночь, когда их отвозили на черном воронке. А дальше об их судьбе ей ничего неизвестно. И тут я решила воспользоваться услугами соседа по даче из КГБ, попросила его узнать судьбу моих родителей. Он обещал помочь. Это так сценаристы изобразили. В то время уже каждый человек мог обратиться в приемную КГБ, что на Кузнецком мосту, и подать нужный ему запрос о пропавших в годы репрессий родных.

Но в фильме этого решили не показывать, страшились, что после показа фильма великая очередь выстроится на прием в эту приемную.

Поэтому мне дело отца показали вроде как по блату, по знакомству, через чекистского начальника.

Открыла я пухлое дело. Слева на обложке фотография отца в профиль и анфас. У меня глаза от слез набухли. И только. Это в фильме. А в реальной жизни, в каждом деле были собраны документы о пытках, и о том, как и в чем заставляли заключенных признаваться. Не все родные выдерживали эти выбитые силой признания. Ко многим вызывали «скорую». Поэтому сценаристы решили или им предложили это место обойти, кстати, лишив меня весьма правдивых и эмоциональных сцен, которые я мысленно себе представляла. И вот – пред финал фильма. Я нахожу среди подписей под приговором отца к расстрелу фамилию своего нынешнего мужа. Спазмы сдавливают горло. Я чувствую, что могу лишиться рассудка. Настолько чудовищно выглядит для меня подпись Константина Гавриловича. Узнав, что я ознакомилась с делом отца, он объясняет мне, что первой под ним стояла подпись Маленкова. Ведь тех, кто отказался бы подписать этот приговор, тоже могли расстрелять. Одного наказать проще, а когда много подписей, то это сделать намного сложнее. Это они вынесли себе такую привилегию, чтобы избежать сурового суда, если их приговор будет признан ложным. И привилегия сработала после смерти Сталина, хрущевских разоблачений культа личности. Были расстреляны только те чекисты, (Абакумов, Рюмин, Берия), кто лично разрешал следствие с пытками, лично подписывал расстрельные приговоры. (Обычно это делала не масса лживых подписантов, а тройка юристов КГБ.)

И тут не могу не сказать о Тихонове. Мне казалось, что роль Штирлица давалась ему легче, как героическая и романтическая, что ее играть намного легче, чем суровую и неприглядную правду жизни. Герой Тихонова в этом фильме суров и жесток в своих поступках до конца. Отказывает жене в получении жилплощади, не желает делить свою многокомнатную квартиру и легко добивается этого с помощью оставшихся у власти друзей с привилегиями.

Они, чтобы освободить его от претензий жены, в нарушение законов и безнаказанно выделяют ей комнатку в Ново-Косино, где она ютится с дочерью, своим ребенком и мужем. Но… Лицо ее спокойно, она купает внука, и когда к ней приезжает Константин Гаврилович, предлагая оставить эту комнату семье дочери, а самой вернуться к нему и жить с ним вместе, она прямо и без робости глядит ему в глаза, под взглядом которых он морщится и тускнеет. Он понимает, что ради получения привилегий в ее глазах выглядит палачом и является палачом на самом деле. А она, в своей убогой комнатке, в застиранном халатике свободна, и душа ее чиста.

Заманчивый груз привилегий не сломал ее, и она теперь не променяет свою честную жизнь ни на какую другую, даже самую богатую, с самыми большими привилегиями, – останавливается Люба, чтобы перевести дыхание.

– Ну и выдала ты, мать! – восторженно смотрит на нее сын. – Но неужели ты считаешь, что не снимешься в другом, не менее интересном фильме? Ведь ты сама говоришь, что жизнь бежит. Откуда ты знаешь, что ждет тебя через день, месяц или год?

– В театре ходят слухи, что собираются ставить спектакль по «Мастеру и Маргарите», – говорит Люба.

– И конечно, Маргаритой станешь ты, мама! Я не сомневаюсь в этом! – восклицает Алексей.

– Может быть, мне обещали, но время бежит, очень быстро, сыграть Маргариту моя заветная мечта. Но… Время бежит и меняется. А «Любовь с привилегиями» я уже сыграла. В 2000 году на международном кинофестивале в Сан-Франциско я получила приз за лучшую женскую роль, а в 2002 году на кинофестивале игровых фильмов во Флориде лучшим был признан и сам фильм. Правда, о церемонии награждения меня наши киноверхи не оповестили. Хотя приглашение пришло. Так что приза у меня еще нет. Обещали передать. Не вручить, а передать. Скажут, когда зайти за ним. Но если верить подружке, а я ей верю, считаю ее редкой умницей и честнейшей женщиной, если верить ей, то я уже прожила свою жизнь не зря.